Бесплатный фрагмент - Байки Тихолесья

Байки Тихолесья

♥

Эти Байки — лишь малая часть всех тайн, скрытых в нашей деревне!

Подробные истории персонажей этого сборника ждут вас на страницах серии книг «Лето в Тихой».

Примечание

Помимо вымысла автора, любые совпадения с реальными людьми и событиями — не случайны…

Старый Овин

рассказывает Прохоров Семён Никанорович

Эх, Андрюха, за всю жизнь-то много чего необычного со мной приключалось, всего и не упомнишь так, конечно…

Ну давай посидим тут с тобой на крылечке-то, повспоминаю…

Жил я тогда один ещё, в своей старой избе, на краю деревни, возле овина. Овин тот ещё мой отец строил — большой, с высокой крышей, где раньше сено сушили и зерно молотили. А потом он уже пустой стоял, только мыши да ветер в нём хозяйничали. Но, как оказалось, не только они.

Как-то вечером, уже после ужина, я сидел у окна, чай с малиной пил да радио слушал. Вдруг слышу: за окном, со стороны овина, будто кто-то по сухим листьям идёт. Шаги тяжёлые, размеренные, но не торопливые. Я подумал — может, лось забрёл или соседский пёс бродит. Вышел на крыльцо с фонарём. Светил вокруг — никого. Только листья шуршат, да ветер холодный по лицу бьёт. Вернулся в избу, дверь на засов задвинул и лёг спать.

А ночью проснулся от того, что в сенях кто-то ходит. Не скрипит половица, а именно ходит — медленно, будто ощупью. Я лежу, дыхание затаил. Потом слышу: дверь в горницу тихонько скрипнула, и в комнату вошёл… гость. В темноте я его не сразу разглядел, только силуэт увидел. Высокий, плечистый, в старом тулупе и шапке-ушанке, как наши мужики раньше носили. Лица не видно — тень на нём. Он остановился у порога, постоял немного и тихо так говорит:

— Семён… Пусти переночевать. Холодно на улице.

Голос у него был низкий, знакомый, но я никак не мог вспомнить, чей именно. Сердце у меня заколотилось, но я не из пугливых. Спрашиваю:

— А ты кто такой будешь? Из наших, из Тихой?

Он помолчал, потом отвечает:

— Из ваших, из ваших. Пусти, Семён. Я устал.

Я встал, зажёг керосинку. Свет упал на него — и я обомлел. Передо мной стоял сосед Витька Пантелеев. Только он же умер три года назад! Упал с трактора, когда пашню в дальнем поле поднимал, шею сломал. Похоронили его на нашем деревенском кладбище, за берёзовой рощей. А теперь он стоит в моей избе, в том же тулупе, в котором его хоронили, только теперь весь в земле измазанный.

Я говорю дрожащим голосом:

— Витя… Ты же мёртвый…

Он кивнул медленно, будто подтверждая, и отвечает:

— Мёртвый, Семён. Но не совсем. Там, за овином, место такое есть… переход. Иногда мы выходим. Особенно когда полнолуние и мороз крепчает. Пусти меня к печке погреться. Я замёрз там, в земле.

Я не знал, что делать. Страх меня сковал, но и жалость тоже. Сосед есть сосед, даже если мёртвый. Я кивнул ему на лавку у печки. Он сел, протянул руки к остывшим кирпичам и сидел так долго, молча. Потом начал рассказывать — тихо, будто сам с собой:

— Там, за овином, не просто лес. Там старое кладбище было ещё до нас, до революции. Мы его не знали, а оно нас помнит. Теперь, когда кто-то из наших умирает, он не сразу уходит. Сначала возле овина бродит, смотрит, как мы живём. А потом, в холодные ночи, может и в избу зайти. Если пустить.

Я слушал, а по спине мурашки бегали. Спрашиваю:

— И много вас таких?

Он усмехнулся криво, и в свете керосинки я увидел, что зубы у него землистые, а глаза — будто провалы.

— Достаточно. Мы не злые, Семён. Просто соскучились. По теплу, по голосу живому. Только вот беда: если кого из нас слишком долго в избе держать, он начинает… забывать, что мёртвый. И тогда хочет остаться насовсем. А для этого место живого нужно освободить.

Тут он посмотрел на меня долгим взглядом. Я почувствовал, как холод поднимается от пола к моим ногам. Встал быстро, говорю:

— Ну, погрелся — и хватит. Иди обратно, Витя. Там твоё место.

Он встал не сразу. Посмотрел на меня с грустью, потом тяжело вздохнул и пошёл к двери. Уже на пороге обернулся и сказал тихо:

— Спасибо, сосед. Только запомни: в следующее полнолуние я не один приду. И другие тоже захотят погреться. Не всем отказать сумеешь.

Дверь за ним закрылась. Я до утра не спал, сидел с ружьём на коленях. Утром вышел — а возле овина следы большие, мужские, от крыльца и обратно к лесу.

Овин тот старый, я решил разобрать по брёвнам — чтобы не было места такого. Разобрал и сжёг.

Вот так у нас в Тихой бывает. Тихо. Но не всегда спокойно.

Лесные Бесенята

рассказывает Прохоров Семён Никанорович

Было это поздней осенью, когда листья уже все опали, а земля под ногами незаметно стала сырой и холодной. Я тогда ещё не такой запасливый был, пошёл в лес за дровами — топор за поясом, мешок за спиной. День короткий, солнце едва пробивалось сквозь тучи. Вошёл я в бор, и сразу почуял: не так всё как-то. Тишина стояла тяжёлая, гнетущая, будто лес дыхание затаил и ждёт чего-то, ну или кого-то.

Шёл я по знакомой тропке, рубил сушняк, и вдруг услышал… детский смех. Сначала тихий, далёкий, звонкий, как у ребятни, что в догонялки играет. Я остановился, прислушался. Смех был весёлый, да только холодный какой-то, словно в нём отчаяние проскальзывало. Он разносился между искривлёнными деревьями, обвивал стволы и заполнял собой воздух. Я подумал: может, деревенские ребятишки забрались дальше, чем матери позволили? Крикнул: «Эй, кто там? Ванюшка, ты, что ли?»

В ответ — только смех. И вот из-за кустов выскочил мальчонка. Маленький, лет восьми, в старенькой рубашонке, босой, волосы растрёпанные. Он бежал впереди меня по тропе, оглядывался и звал звонко: «Дяденька! Дяденька Семён! Иди сюда! Мы играем! Скорее, не отставай!»

Я удивился: откуда он меня знает? Лицо знакомое вроде, но в полумраке не разглядеть толком. А вокруг, между деревьями, я заметил других детей. Они тихонько выглядывали из-за стволов — бледные мордашки, глазки блестели. Прятались и снова выглядывали. Смеялись. Тихо так, но этот смех уже не весёлый был — холодный, безумный. Один за деревом мелькнёт, другой за кустом, третий чуть дальше — и все бегут вперёд, зовут, хихикают.

Мальчонка впереди всё бежит и бежит, машет рукой: «Сюда, дяденька! Тут грибы огромные! Тут весело!» Я, старый дурак, пошёл за ним. Ноги сами несли, хотя в груди уже холодок поселился. Дети вокруг — то покажутся, то спрячутся, смех их всё ближе, всё громче, обвивает меня, как туман. Я кричу: «Стойте, ребятки! Куда вы меня ведёте?» А они только хохочут в ответ, и голоса их становятся тоньше, зловещее.

Шаг за шагом углублялись мы в лес. Деревья становились всё гуще, кривее, ветки сплетались над головой, как пальцы костлявые. Солнечный свет совсем пропал, чаща глухая началась — мох под ногами чавкает, корни выпирают, словно ловушки. И тут я опомнился. Огляделся — тропы знакомой уже нет, кругом одна глушь, куда даже охотники редко заходят. Сердце у меня так и ухнуло!

Я развернулся резко, да как побежал назад! Топор из-за пояса-то выхватил на всякий случай. А за спиной — смех уже не детский, а жуткий, холодный, полный злобы. Дети за мной кинулись: «Дяденька! Не уходи! Поиграй с нами!» Мальчонка впереди всех, ручки тянет, а глаза… глаза у него были пустые, Андрюха. Я бежал, не оглядываясь, ветки по лицу хлестали, ноги в корнях путались, и цепкие детские ручки хватали меня за одежду, но я бежал изо всех сил.

Выскочил на опушку уже в сумерках, весь в поту, дыхание сбитое. Оглянулся — лес молчит. Ни смеха, ни детей. Только ветер в ветвях посвистывает, да где-то далеко, очень далеко, еле слышно — тот самый холодный детский хохот затихает в чаще.

Так что, если услышишь ты где-нибудь в бору детский смех — беги без оглядки. Не зови, не отвечай, а тем более следом не ходи.

Благодарность

рассказывает Архипов Лукьян Матвеевич

В ту ночь на Ивана Купалу полдеревни собралось у реки. Мне ещё тогда годков-то совсем немного было. Мы, ребятки, носились босиком по траве, а взрослые уже разводили большие костры прямо на берегу. Пламя поднималось высоко, трещало сухими ветками и освещало всё вокруг тёплым, живым светом.

Девчата деревенские, в светлых платьях, плели венки из полевых цветов — ромашек, васильков, папоротника и душистых трав. Они украшали их лентами и осторожно пускали по тёмной воде. Каждый венок нёс внутри зажжённую свечу, и вниз по течению реки плыли маленькие огоньки. Красиво было так, что дыхание перехватывало.

Мальчишки, кто посмелее, прыгали через костры — кто выше. Взрослые говорили, что это очищает от всего плохого и приносит здоровье на весь год. Я тоже прыгнул пару раз, хоть и боялся обжечься, а потом стоял и смотрел, как искры летят вверх, будто хотят догнать настоящие звёзды.

Вокруг пели песни — протяжные, старинные, про любовь и судьбу. Кто-то водил хороводы, кто-то гадал: если венок утонет — к беде, если уплывёт далеко — суженый ждёт, а если вернётся к берегу — ещё год в девушках ходить. Я мало что понимал, но чувствовал: ночь особенная. Травы в эту пору, говорили, силу набирают, а где-то в лесу, по слухам, даже цветок папоротника расцветает, хоть никто его и не видел.

Внезапно меня отвлёк какой-то шорох у воды. Взрослые были заняты, и никто даже и не заметил, что я ушёл с поляны. А я тем временем уже подошёл ближе к самому краю реки, где камыши стояли стеной. Луна висела высоко, заливая реку серебром, и в этом свете я увидел: в запутанных у самого берега рыбацких сетях кто-то трепыхался.

Это был ребёнок. Маленький, да какой хорошенький, лет трёх-четырёх на вид, с мокрыми светлыми волосами, прилипшими к щекам. Глазёнки большие, испуганные. Я подумал — кто-то из деревенских малышей упал и запутался. Стал я его вытаскивать, пальцы мои дрожали от холода воды. Тяну сеть, а он тихонько поскуливает, как котёнок. Вытащил я его на траву, обнял, чтобы согреть, и тут заметил: вместо ножек-то у него — хвост. Толстенький, чешуйчатый, с плавником на конце, переливающийся серебром и зеленью в лунном свете.

Сердце у меня ёкнуло. Я хотел отпустить, но не мог — так жалко его было. А он смотрит на меня своими глазками и моргает не по-нашему, а поперёк, как ящерка: веки сходятся сбоку, быстро-быстро. Пальчики у него тоже с перепонками, тонкими, прозрачными, будто из водной плёнки. Вот и держу его на руках, а сам не знаю, что делать, — кричать? Бежать? А он прижался ко мне мокрым тельцем и дрожит.

И вдруг от реки раздался голос — звонкий, чистый, как серебряная монета: «Спасибо, что спас моё дитя».

Я поднял глаза. Недалеко от сетей, в воде показалась женщина, да такая красивая, что дыхание перехватило. Лицо бледное, словно выточенное из лунного камня, глаза огромные, цвета глубокой реки — тёмно-зелёные, с золотыми искрами, точь-в-точь как у малыша. Её длинные волосы, чёрные с серебряным отливом, плыли по воде, как живые водоросли, переплетённые жемчужинами и мелкими ракушками.

Она медленно подплыла ближе и протянула руки — тонкие, изящные, но с перепонками между пальцами, покрытыми той же зелёной чешуёй. Чешуйки эти блестели и переливались в лунном свете, будто живой изумруд. Я стоял как заворожённый. Аккуратно, дрожа всем телом, я отдал ей ребёнка. Она приняла его нежно, прижала к груди, и малыш сразу затих, уткнувшись лицом в её волосы.

Русалка посмотрела на меня ещё раз — взгляд был глубокий, благодарный и… немного жутковатый. Потом она улыбнулась — улыбка вышла мягкой, но зубы блеснули острыми краешками. И исчезла. Просто ушла под воду, без единого всплеска, будто растворилась в темноте. Только круги по воде разошлись.

Я стоял, не дыша. В сетях, где запутался русалёнок, теперь что-то поблёскивало. Я потянулся и вытащил нож. Длинный, острый, с лезвием из какого-то странного серебристого металла, которое светилось собственным холодным светом. Рукоятка была вырезана из цельного куска чёрного коралла, перевитого тонкими серебряными нитями, будто водорослями. На ней — маленькие жемчужины, вделанные так, что складывались в узор бегущих волн и плывущих рыбок. У основания — крошечный глаз из зелёного камня, точно такой же, как у русалки.

Мне, мальчишке, это показалось таким богатством неземным, что я чуть не заплакал от счастья. Сердце колотилось как бешеное. Я спрятал нож под рубаху и побежал назад к кострам, пока никто не заметил моего отсутствия.

Нож этот и по сей день всегда при мне. Я вырос, а он не потускнел и не затупился. А в ночь на Ивана Купалу, если я рядом с рекой, то иногда слышу тот же звонкий голос: «Спасибо»… ну или мне это просто чудится.

Сгоревшая Мельница

рассказывает Прохоров Семён Никанорович

А вот ещё послушай…

Шёл я как-то вечером с кукурузного поля, усталый, спина ноет, мешок за плечами тяжёлый. Солнце уже за лес село, а туман с реки поднялся — густой, белый, как молоко. Иду по тропинке вдоль берега, ноги сами несут, и вдруг вижу: стоит на воде старая мельница. Та самая, что ещё при моих отцах стояла, а потом сгорела лет сорок назад. Ни брёвнышка от неё не осталось, одни головешки в траве валялись. А тут — целая, с крыльями, с большим колесом, только вся в тумане купается, будто из другого времени выплыла.

Остановился я, глаза протёр. Мельница как живая: крылья медленно крутятся, хоть ветра и нет.

Жажда меня замучила, горло пересохло от пыли кукурузной. Подошёл ближе. У мельницы большой деревянный ворот торчит, тяжёлый, с ручками.

Ну, я взялся покрепче и начал крутить. Сначала легко пошло, один оборот — стакан воды мне наплескался, выпил — сладкая, как в детстве из родника. Второй оборот — в термос, подумал, налью с собой. Третий… А на четвёртом почувствовал: руки тяжелеют, спина сильнее гнётся, в суставах щёлкает. Смотрю — кожа на пальцах морщится, как старая кора. Пятый оборот — борода седая вылезла, глаза слезятся. Шестой — ноги подкашиваются, зубы во рту шатаются.

Я уже и остановиться не мог — руки сами крутят, будто приросли. Страшно стало, Андрюха, до жути. Кричать хотел — голоса нет, только хрип. Седьмой оборот — волосы все выпали, кожа на лице обвисла. Восьмой — начал рассыпаться: пальцы крошатся, как сухая глина, падают на доски. Девятый — вижу, как от меня куски отваливаются, пеплом на ветер летят.

И тут первый луч солнца пробился сквозь туман. Тонкий, золотой, как иголка. А следом за ним тишину прорезал звонкий, заливистый крик петуха, возвещая о начале нового дня. И всё исчезло. Мельница растаяла в воздухе, будто её и не было. Ворот пропал, морок сгинул. А я стою на берегу, молодой опять, руки крепкие, борода чёрная как смоль. Только мешок с кукурузой у ног лежит, и в горле — вкус той воды.

С той поры, как только густой туман с реки поднимается по вечерам, я к воде близко не подхожу. Особенно если мельница вдруг покажется. Не вздумай, Андрюха, ворот крутить. Один оборот — и уже не вернёшься.

Вот так-то!

Колесо

рассказывает Прохоров Семён Никанорович

Помню я, как ещё мальчишкой сидел у бабушки на печке, а она мне эту историю рассказывала.

В ту пору в нашей деревне своего магазина и в помине ещё не было. Приходилось через всю деревню топать к тому, что у большой дороги стоял, аккурат там, где нынче автобусная остановка.

Идёт она, значит, обратно из магазина с сумками, и вдруг видит, что с пригорка катится колесо от телеги. Остановилась она — и оно замерло. Сделала шаг — оно потихоньку следом двинулось. Испугалась бабушка моя тогда не на шутку, припустила что есть духу домой и всё как есть деду моему выложила.

Дед вышел на улицу, посмотрел: а колесо стоит себе у самых ворот, но во двор не закатывается. Взял он тогда старый резиновый шланг, что давеча обрезал, когда на новый поменял, продел его сквозь колесо и понёс на поляну к большому дубу. Думал, детишкам потеху смастерить — чтоб катались на нём, как на качелях, да в хваталки играли. Подвесил колесо на самую толстую ветку, закрепил накрепко и домой вернулся.

А поутру, как пошёл дед за водой, глядь — на том самом дереве висит гробовщик местный, что на краю кладбища жил. Шланг у него через рот продет был и выходил из… в общем, до самого основания был продет. Вопросов тогда, конечно, было…

Только про гробовщика того давно по деревне слухи ходили, что он с нечистым дружбу водил. Потому и похоронили его по-быстрому, без лишних разговоров, и постарались забыть.

Вот пока ты меня сейчас не расспросил тут, я бы сам эту историю-то и не вспомнил.

Чёрное Озеро

рассказывает Прохоров Семён Никанорович

Мы с Фёдором тогда вдвоём по грибы пошли, да не по привычной тропе, а в сторону заброшенного выгона. Там раньше наши луга были. Трава высокая, мокрая от росы, хорошо, что я в галошах вообще пошёл. Иду, гляжу под ноги — лисички, подберёзовики. А потом поднял глаза — и понял, что забрели мы дальше, чем собирались, и каким-то образом вышли к старому покосу. Я шёл чуть впереди, а Фёдор — метрах в тридцати сзади, чтобы не мешать друг другу.