Бесплатный фрагмент - Десятый круг

Круг первый

ФОЭДО

«Ошибочно определять счастье жизни в роскоши и богатстве. То помыслы людей грешных, недостойных покаяния, сделавшихся лошадьми и ослами. И да не будет места таковым в благочестивых собраниях, среди людей верующих и пред святым ликом милостивого Отца…»

Авеста, стих первый, толкование Св. Николоса

Фоэдо. Окраина пустошей

Ваалберит стоял в центре ущелья, поглядывал на уступы, скрытые седыми перьями дыма, и недовольно сопел, когда взор трёх пар глаз вновь натыкался на меня. Демон принёс вести с девятого круга и не скрывал удовольствия, озвучивая ответ Самаэля, а после наблюдал, как в ярости сжимаются мои кулаки и шелестит по камням багровый хвост.

Владыка Преисподней отказался от встречи, и причиной тому стали не былые обиды или личные амбиции. Что-то другое заставило его отправить с Ваалберитом отказ. Самаэль наверняка понимал, что лежащие впереди девять кругов меня не остановят, и армия по мере спуска будет лишь возрастать. Так в чём же состоял его план?

Я окинул взглядом пустоши Фоэдо. Два золотых солнца висели над горизонтом, выжигая бесплодные земли первого круга Ада. Эдакая ирония: миры смертных, разрушенные войнами много веков назад, теперь согревали Преисподнюю. Однажды они погаснут, и на истерзанный жаром круг опустится вечная ночь, но до тех пор раскалённые недра продолжат выплёвывать сгустки магмы и пепла.

— Значит, Самаэль хочет, чтобы я пришёл в Цитадель, познав все девять кругов? — спросил я главного гонца Преисподней.

Ваалберит оживился: на тёмно-зелёной чешуе заиграли блики далёких солнц, глубоко посаженные глаза по очереди скрылись за морщинистыми веками.

— Как я уже сказал, Владыка отказал в аудиенции и приказал тебе и сброду, что следует за тобой, покинуть пределы Ада в самые короткие сроки, — пробасил он в ответ.

Стоило объяснить зазнавшемуся гонцу, по чьей милости его кожа ещё не украсила знамя одного из моих батальонов. В гневе я ударил кулаком по покрытому копотью валуну, паутина трещин осталась на камне.

Тень тревоги мелькнула в чёрных глазах. Что же, страх тоже добрый знак.

— Позаботься, чтобы тронный зал украсили к моему прибытию, — прорычал я.

— Собираешься ослушаться приказа Владыки? — Хвост Ваалберита изогнулся, чешуйки на пухлых щеках встали дыбом.

— Самаэль не имеет надо мной власти, — ответил я с откровенным ехидством. — А теперь убирайся.

Демон скривил губы, скрипнул неровными зубами, но благоразумно промолчал. Он был жалким посланником на побегушках у дьявола, без права на торг и переговоры.

Едва массивная фигура Ваалберита растворилась в дымке, со скалы спикировала тень. Чёрный росчерк хвоста пронёсся над ущельем, хлопнули жилистые крылья. Закованный в броню демон обогнул столб дыма и мягко приземлился босыми ступнями на раскалённый камень.

— Разведчики засекли войско Ркулоса, — доложил Диинтас. Взгляд жёлтых глаз задержался на треснувшем валуне. — Вижу, переговоры не задались.

— Не спрашивай, — отмахнулся я. — Зря потратили время.

Ладонь саднило, на багровой коже проступило синее пятно. Цокнув языком, я размял кисть.

— Тебе стоит воздержаться от стычек. — Брови Диинтаса чёрными угрями сползли к переносице. — По крайней мере, пока.

— Не начинай. Кудахчешь хуже гарпии-наседки. — Я вдохнул пропитанный серой воздух. — Каковы шансы, что Ркулос нас поддержит?

— Небольшие. Армия нужна ему для борьбы с Содт. Вряд ли Ркулос забудет про тысячелетнее противостояние и бросит силы на поддержку мятежника. Предложи ему голову врага, тогда, возможно, он выступит с тобой к вратам.

— Возможно, — передразнил я. — Догадки не приведут к победе. Отправь пока гонцов к Ламии, Лилит, Балааширу и Ксафану. Ещё не помешало бы заручиться поддержкой Вельзевула, но не думаю, что на этом этапе он согласится вступить в игру.

— Ксафану? Зачем нам столь слабый демон? — удивился Диинтас. — Армии нужны союзники, а не торговцы.

— Он мне пригодится.

— Как пожелаешь, — уступил демон.

Я огладил нарост на предплечье. Двадцать лет назад руки от локтей до запястий украшали острые лезвия, одним ударом отсекавшие головы, теперь приходилось довольствоваться кусками огрубевшей плоти.

— Что же до Ркулоса и его войска, — сказал я, — стоит попытаться договориться. Либо с ним, либо с Содт. Посмотрим, кто попросит меньшую цену. Тамиш, — окликнул я генерала, — выдвигаемся.

Планария. Деревня Ортис

Весть о предстоящей свадьбе окончательно испортила ужин.

Поверить не могу, что родители говорили серьёзно: выдать меня за лорда Дуана! Сколько ему лет — пятьдесят, шестьдесят? В подобном возрасте пора подыскивать уютное местечко на кладбище, греть больные ноги у камина и составлять завещание, а не шнырять по мелким деревушкам в поисках молодой жены, которая разинет рот, глядя на дорогие подарки, а после покорно раздвинет ноги. Отец сошёл с ума, если решил, что я безропотно отправлюсь в лапы немощного жениха. Мама поддержала идею и потому не проронила ни слова. Не сомневаюсь, что разглядывать пирог куда интереснее, нежели обсуждать будущее дочери. Будущее, на которое родители торжественно возложили надгробную плиту.

Не в силах сдержать слёзы, я спрятала лицо в ладонях.

Несправедливо. Сестре достался до беспамятства влюблённый в неё парень, а мне — старый хрыч. Неужто можно настолько ненавидеть родную дочь?

Обида душила, комком вставала в горле. Увы, ответ был известен давно. Просто Клер — младшая дочь. Робкая, послушная, милая девочка умело играла роль идеального ребёнка и с детства водила родителей за нос, заставляя плясать под дудку её переменчивого настроения. С рождения она стала ангелом, на осквернение которого без устали покушался жуткий монстр в виде старшей сестры. Клер не наказывали, даже когда вина была очевидна. «Я не выбирала родиться второй», — повторяла сестрёнка излюбленное оправдание, пока я снова и снова выслушивала упрёки за её проказы.

Стук в дверь распугал гнетущие мысли.

— Не хочу ни с кем разговаривать, — крикнула я, размазав по щекам тёплые слёзы.

— Открой, — строго произнесла мать. Не дождавшись ответа, толкнула дверь. — Открой сейчас же! Или я позову отца.

Мама знала о моих страхах. Суровые взгляды, крики и запреты не шли ни в какое сравнение с кожаным ремнём, который становился ключевым аргументом в любом семейном споре. И отец охотно им пользовался, частенько минуя угрозы и трёпку за уши.

Поджав губы, я сдвинула щеколду и отошла к окну. Сквозь расшитую фиалками занавеску виднелись огни соседских окон.

— Отец недоволен твоим поведением, — раздался с порога сердитый голос. — Ты не пятилетний ребёнок, чтобы устраивать истерики. Лорд Дуан — состоятельный человек, сможет обеспечить семью. Кроме того, каждое воскресенье он исповедуется в церкви. Бояться его не стоит.

— Если он такой потрясающий, выдайте за него Клер, — огрызнулась я.

— Твоей сестре ещё нет шестнадцати.

— Это не помешало вам сосватать её за Гленна.

— Лорд Дуан хочет жениться в ближайшее время. Отказать человеку его положения равносильно оскорблению. — Мама присела на край кровати, продолжила спокойнее. — Послушай, когда я выходила замуж за твоего отца, мне тоже было страшно. Я никогда его прежде не видела, не знала, какой он человек, и чего стоит ожидать. И всё же нам удалось создать крепкую семью. За двадцать лет совместной жизни мы научились жить рука об руку, поддерживать друг друга и закрывать глаза на недостатки.

— Вряд ли лорд Дуан проживёт так долго, — съязвила я.

— Прекрати! — Она хлопнула ладонью по мягкому покрывалу.

— Мама, он старый! Я не хочу выйти замуж, чтобы через год стать вдовой. Да я вообще замуж не хочу! Почему мне нельзя самой выбрать мужа?

— Лирэ, далеко не всё в жизни происходит так, как нам хочется.

— Видимо, только у меня. Почему ради Клер вы готовы на всё, а я… меня… Меня вы просто продали! Избавились, словно от ненужной вещи. Если бабушка с дедушкой когда-то отдали тебя отцу, это не значит, что нужно поступать так же со мной.

Едва ли мама сумела разобрать хоть слово: голос постоянно прерывался рыданиями.

— Свадьба состоится в конце недели. Таково решение отца. И спорить с ним ты не имеешь права. — Она встала, поправила подол бледно-жёлтого платья. — И только попробуй сорвать церемонию, я тебе этого не прощу.

Дверь жалобно хлопнула.

Несправедливо. В чём я провинилась, если цена ошибки — будущее? За что ты наказываешь меня, милостивый Отец?

Сжав медальон в форме полумесяца, я зашептала молитву. Вопреки заповедям Авесты слова мои не были обращены к миру, помыслы не очищали душу, просьбы не несли добродетель. Этой ночью я молила о смерти. Не для себя, но для богатого лорда. Уговаривала Всевышнего даровать родителям разумения и сил, дабы изменить решение, и клятвенно обещала посвятить жизнь церкви, если известие о свадьбе завтра окажется недоразумением.

Но Небеса молчали. Да и есть ли властителю Хрустального града дело до мелких проблем смертных? Быть может, эктелеи и слышат Его глас, ведают Его волю и несут священные заветы в осквернённое пороками простонародье. Возможно, песнопения анерхов отзываются эхом в стенах небесного города, а в переливчатом звоне колоколов грешники находят покой. Но не я. С рождения родители уверяли, что я недостойна взора Его, грешна и не способна познать блага истинной веры. Поэтому меня обрекли на страдания?

Церковь должна дать ответ. И если дело не во мне, то долг каждого служителя — предотвратить несправедливость и отговорить лорда Дуана от абсурдной затеи. Ведь именно так учит Авеста — верховный закон для каждого верующего Планарии.

Кутаясь в одеяло, я тихо всхлипывала, пока сон не забрал разум в объятия темноты.

Фоэдо. Пустоши

Первый круг Ада завораживал. Солнца, замершие на краю чёрного небосвода, окрашивали землю в оттенки золота и меди. Неподвижной парой глаз они наблюдали за кругом, изредка выбрасывая во тьму ленты красной лавы. Раскалённые кнуты с грохотом рассекали небо и обдавали круг потоком губительного жара. Фоэдо вторил песне умирающих миров: подобно живому существу содрогался всем телом, шипел и стонал от боли, когда лопалась каменная кожа и свежие раны начинали кровоточить магмой.

Облегчения не приносили даже ветры. Путаясь в лабиринтах постоянно меняющегося ландшафта, они тонули в озёрах лавы, разбивались о высокие скалы, плутали по замкнутым кольцам каньонов. Особо ретивые подхватывали по пути пыль и камни, вдыхали едкий дым, насыщались гейзерным паром, чтобы, добравшись до открытых пространств, обрушиться на обитателей круга горчим безжалостным смерчем.

Соллини, привыкшие к суровому климату, успевали разбежаться по норам, толстокожие вислу сбивались в стаи и пережидали непогоду огромной кучей сжавшихся тел. В обычной жизни перемены Фоэдо не доставляли им неудобств, чего не скажешь о походе в составе армии. Несмотря на стойкость и прыть, демоны постоянно попадали в струи обдирающих до костей гейзеров, соскальзывали в пропасти или поджаривались до хрустящей корочки в магматических фонтанах. Подобная неосторожность сокращала численность войска, и это начинало меня беспокоить.

— Виарин, — позвал Диинтас, едва стих грохот в небесах, — без союзника нам не пробиться к вратам. Придётся поддержать Ркулоса или Содт.

Он был прав. Выбор стоило сделать ещё сотню солнечных вспышек назад и, воспользовавшись помощью, обойти губительный центр первого круга. Но я не мог решить, на чью сторону встать, ведь оба дьявола в качестве платы попросили голову соперника.

Содт — дьяволица с тысячелетним опытом ведения войн и неисчислимым роем соллини выглядела весьма выгодной партией для предстоящего сражения. Её крылатые бестии стали бы отличным подспорьем в схватке с драконом, если бы их хозяйка не славилась тягой к предательству. Альтернативой сомнительному союзу выступал Ркулос и орда верных ему вислу. Демоны-псы были бы менее эффективны у врат, но крайне полезны на последующих кругах. Вот только Ркулос давненько присягнул Самаэлю и за четыре сотни лет ни разу не изменил клятве. Не было гарантий, что, расправившись с давним врагом, он не предпримет попытку отделить и мою голову от тела.

Диинтас дожидался ответа.

— Скажи Тамишу, чтобы разворачивал войско на север, — приказал я. — Идём к Содт.

Планария. Деревня Ортис

Ночь принесла беспокойные сны. Трижды я поднималась с кровати, подходила к окну, вдыхала тёплый летний воздух и в потёмках брела обратно в объятия белых простыней. С рассветом тревожную дрёму окончательно развеяли лай собак и крик петухов. Из коридора тотчас донеслись голоса, звон посуды и протяжный скрип входной двери.

Экипаж ждал у ворот. Клер, облачённая в лёгкое платье из голубого хлопка, прятала зевоту за порхающим веером. Мама протянула мне расшитую синими рюшами шляпку, с натянутой улыбкой пожелала извозчику доброго утра и, забравшись в карету, дважды стукнула по деревянной перекладине.

Пешком дорога до церкви занимала около двадцати минут. Утренней прогулки вполне хватало, чтобы обсудить планы на день, поприветствовать знакомых и с завистью поглазеть на дорогие наряды соседских девиц. Однако сегодня настроение не располагало к беседам.

Я отодвинула пыльную занавеску.

Зелёные фасады домов умело прятались за пышными кустами голубой гортензии. В садах, среди молодых кипарисов мелькали белоснежные скульптуры ангелов и укутанных в палантины женщин. Дорожки из жёлтого камня разрезали полотна газонов, петляли между клумбами и упирались в просторные мраморные террасы, по колоннам которых давно расползлись пышные ветви плюща. Дикий вьюн добирался до серых чешуек черепицы, шелестящим ковром покрывал одинаковые крыши. Но будь то жилище фермера или казначея, каждый дом непременно венчали символ опрокинутого полумесяца и лазурный стяг на высоком флагштоке.

Карета выехала на площадь, колёса застучали по мостовой. На смену тихим улочкам с домами-близнецами пришли пёстрые тенты торговых лавок. У лотков суетились приезжие торгаши: раскладывали товары по ящикам, отгоняли назойливых мух от мёда и выпечки. Женщины в мятых чепчиках кокетливо хихикали, мужчины, надрывая глотки, силились перекричать нарастающий звон колоколов.

Старая церковь исполином возвышалась над дорогой. Солнечные лучи касались сводчатых окон, отражались в цветных витражах и рассыпались по тротуарам крупными горошинами. На зубчатых парапетах развевались бирюзовые ленты.

Экипаж остановился в тени церковного сада. Мама отдала извозчику пару монет, накинула на голову платок и поспешила к приходской лавке. Служитель охотно расстался с несколькими свечами в обмен на пожертвование.

Мы присоединились к толпе прихожан. Ритмичный звон колоколов уступил место мерному благовесту. Знать бы, кто из звонарей сегодня трудился на благо Отца — слишком старательно он дёргал за язык и ударял в юбку, раскатистое эхо тяжёлого набата отражалось от стен, заставляя дребезжать стёкла.

Просторный зал вмещал с полтысячи человек. Свет не мог пробиться сквозь плотные шторы, отчего внутри царили полумрак и прохлада.

Мы заняли место в одном из последних рядов. Я опустилась на колени, установила свечу в серебряную чашу на полу, протянула руки ладонями вверх. Проходящий мимо эктелей окропил пальцы святой водой из потира, произнёс слова благословления. Склонив голову, я вложила ладони друг в друга и поднесла к груди.

Согласно писаниям, священный обряд брал начало во времена создания Авесты. На заре человечества праведники вняли гласу Небес и, убоявшись Ада, посвятили жизни молитвам в уединённом замке на далёких северных островах. Там они говорили с ангелами и познавали истины мироздания, творили чудеса и несли веру в сердца первых последователей. Обращаясь с просьбами к Отцу, служители использовали серебро как проводник, а свечи как символ души, хрупкой, мечущейся в невежестве, покуда не отыщет место в небесной благодати. Ведь в двери Хрустального града способны войти только смиренные, чьи длани были омыты слезами, и кто сумел сохранить свет в сердце, несмотря на тяготы и невзгоды. Бывали случаи, что сложенные в молитве ладони наполнялись водой. То почиталось за чудо, а люди, его сотворившие, за священных избранников, отмеченных Небесами, чьи лики поныне украшали затёртые полотна икон.

Мученики, целители, святые. Даже после смерти они присматривали за праведниками, направляли и приходили на помощь в минуты отчаяния. Эктелей рассказывал, что во время прошлогодней охоты на еретиков с десяток икон в крупных городах проливали слёзы по погибшим в боях дознавателям.

Неизвестно было то правдой или вымыслом ради укрепления веры. Вряд ли рисунки способны испытывать боль и страдать подобно смертным, ведь будь у святых реальная сила, они бы останавливали войны, а не рыдали из-за последствий.

Между рядов, размахивая кадильницами, зашагали анерхи. Лёгкий аромат мирры наполнил зал. Эктелей взошёл к центральному алтарю, воздел руки, призывая прихожан подняться. Началось утреннее песнопение.

Заученные с детства слова слились с сотнями голосов. Хвалебные оды, посвящённые Отцу, сменялись монотонными речами эктелея, благодарившего ангелов за покровительство и просившего выслушать мольбы прихожан. В мгновения тишины каждому было дозволено обратиться к одному из святых и в поклоне коснуться свечи. Если огонь не погаснет — просьба будет услышана.

Сегодня мне было о чём попросить. Сразу у всех. У самого Отца, да кого угодно, лишь бы проклятая свадьба не состоялась. И я молилась так рьяно, что продолжала шептать, когда остальные уже затянули благодарную песнь, а с алтаря раздался торжественный звон колокольчика.

От мелодичного звяканья свело скулы. Стая мурашек пробежала вдоль позвоночника, забралась под рёбра и сжала лёгкие. Сдерживая кашель, я наклонилась, изображая запоздалый поклон. Грудь сдавило сильнее. Я опустилась на колени в тщетной попытке вздохнуть.

Опрокинутая свеча покатилась по полу.

— Всё в порядке, не беспокойтесь. — Прозвучал над ухом незнакомый голос. — Нужно вывести девушку на свежий воздух.

Мужчина помог мне подняться, придержав за талию, повёл мимо стройных рядов прихожан. Перед глазами мелькнули окутанные марью силуэты, яркие всполохи зажжённых лампад, полоса света на деревянном полу у дверей.

Ноги утратили опору, и я упала без чувств в паре шагов от порога.

Пробуждение было резким. Обманчиво ласковый голос уговаривал проснуться, а после нетерпеливо схватил за грудки и вырвал из забытья. В нос ударил тошнотворный запах.

— Фу. — Я отмахнулась от дурно пахнувшей ткани. — Что это?

— Новое слово в целительском деле, — хохотнул незнакомец, спрятав платок в карман кожаного жилета. — Как себя чувствуешь?

Придержав подол платья, я села на край скамьи:

— Нормально, кажется. Что произошло?

— Обычный обморок, ничего серьёзного. Причин может быть много: духота, благовония, шум. Признаюсь, даже у меня от местного колокола зубы сводит, что уж говорить о девчонке. — Мужчина опустился рядом, положив ногу на ногу, откинулся на спинку скамейки. — Плохо спишь?

Он, наконец, оказался в тени кипариса, и я смогла рассмотреть лицо.

Белая полоса шрама протянулась от переносицы к уху, чудом не зацепив глаз и разделив левую щеку на две половины. На ухе отсутствовала мочка. Старая рана настолько уродовала лицо, что взгляд невольно возвращался к ней снова и снова, желая изучить неровно сросшиеся края и паутину рубцов на скуле.

В насмешку или по привычке мужчина повернул голову, позволив мне бесстыдно глазеть на отметину. Тонких губ коснулась улыбка.

— Простите, — опомнившись, пробормотала я.

— Не стоит. Этому шраму много лет, и, если бы меня беспокоил каждый желающий его рассмотреть, я давно сошёл бы с ума. — Он откинул со лба прядь белых волос. — Так что насчёт сна?

— Да, ночь выдалась, — я помедлила, подбирая подходящее слово, — тревожной.

— Ещё бы, ведь впереди такое событие.

Наперебой забренчали колокола, возвещая об окончании утренней службы.

— Откуда вы знаете? — спросила я.

— Слухи расходятся быстро.

Прихожане толпой повалили из церкви. Анерх, дежуривший у входа, подозвал женщину в синем платье, щурясь от солнца, указал в сторону сада. Она благодарно склонила голову, взяла за руку девочку и, приподняв длинный подол, заторопилась к нам.

— Родственники? — Мужчина поднялся, поправил помятый жилет.

— Да, — ответила я и добавила шёпотом. — К сожалению.

Незнакомец хмыкнул, повернулся навстречу спешащей к нам матери и семенившей следом Клер. Тень скрыла обезображенную половину его лица.

— Прошу прощения, что моя дочь доставила вам неудобства. И благодарю, что присмотрели за ней. — Мама едва удостоила мужчину взглядом. — Уверена, она очень сожалеет о случившемся и хочет немедленно принести извинения эктелею, — сквозь зубы процедила она.

— За что? — только и успела вымолвить я.

Мама настойчиво повторила:

— Немедленно.

Я сжала губы, сдерживая слёзы.

— В извинениях нет нужды, — мягко произнёс незнакомец. — Я поговорю с эктелеем. Не сомневаюсь, что глубоко верующий и понимающий человек, как он, сможет закрыть глаза на маленькую слабость, проявленную невестой накануне свадьбы. А будущей леди я посоветовал бы хороший отдых и пару капель пустырника перед сном. Хотя бы в ближайшие несколько дней.

Мама нехотя повернулась к нему:

— А вы будьте любезны представиться.

— Рейз. Врачеватель.

— Что-то случилось с господином Оланом? — Она говорила учтиво, однако в голосе слышалось раздражение.

— Отнюдь. Олан пребывает в добром здравии, но вынужден был спешно отбыть в Рим. Меня направили в Ортис вести дела на время его отсутствия.

— Что ж, добро пожаловать. — Мама вымучила улыбку.

— Благодарю. Меня также известили о предстоящем торжестве и поручили присмотреть за здоровьем невесты. Я собирался навестить вас вечером, однако Отец распорядился иначе.

— Волею Отца. — Мама извлекла из-под ворота серебряный медальон, поднесла полумесяц к губам.

— Волею Отца, — повторил Рейз. — Приходите в «Целительский дом Олана» завтра к полудню, я подготовлю нужный настой. Иначе, боюсь, обмороки будут повторяться. В честь праздника отдам за полцены. А теперь прошу извинить, мне нужно поговорить с эктелеем.

Он вышел на залитую солнцем дорожку и, спрятав ладони в карманах, не спеша, зашагал к церкви.

— Клер, проводи сестру домой, мне ещё нужно успеть к портному. — Мама спрятала медальон под одеждой, повернулась ко мне. — А ты прекращай позорить семью и делай, что велено. Накануне свадьбы явишься к эктелею за благословлением и расскажешь, как тебе стыдно за сегодняшнюю выходку.

Она ждала извинений и раскаяния, любого сказанного мною слова, чтобы подобно голодной собаке вцепиться в брошенную кость. Будто злость могла смыть позор и заглушить страх стать объектом для сплетен.

Я не ответила.

Клер подала голос, когда шпиль церкви затерялся среди одинаковых крыш:

— Мама желает тебе только добра.

— Тебя забыла спросить, — огрызнулась я.

— Конечно, ведь в мире существует только одно мнение — твоё. Подумай, каково сейчас матери, и в каком свете ты её выставляешь. Она места себе не находит, пытаясь устроить твою жизнь.

— На себя посмотри. Только и можешь, что умасливать отца и повторять за матерью. Умолкни, не хочу слушать твоё нытьё.

Я прибавила шаг, Клер не стала догонять.

К вечеру явился портной, выбор ткани и кружева затянулся на несколько долгих часов.

Белое платье бесформенным полотном болталось на талии, тяжёлым грузом давило на плечи, пока худощавая швея снимала мерки и прикалывала к шёлку свадебные украшения. Нелепые рюши на рукавах и подоле, высокий ворот со шнуровкой под горло, огромный бант на поясе. Скромно, безвкусно, пошито в соответствии с пожеланиями лорда Дуана.

Швея закрепила в волосах гребень с длинной фатой, накинула на лицо кружевную вуаль.

Из зеркала на меня взирал безликий призрак невесты.

Фоэдо. Пустоши

Раньше я полагал, что Фоэдо представляет собой безжизненную равнину с огромными вратами на самом краю. Иллюзию развеял Диинтас, поведав, что каждый круг — отдельный мир со своим климатом и населением. Наглец снисходительно улыбался, когда рассказывал о природе Ада, его устройстве и обитателях. Как коренного жителя, его забавляли вопросы о местных правителях, их силах и армиях, и откровенно веселили мои попытки нарушить тысячелетние устои. Я слушал, скрипел зубами и размышлял о том, что не плохо было бы создать свой Ад — десятый круг. Но для начала нужно было встретиться с Самаэлем.

Вихрь алых огней промчался по отвесной скале, оставив на камне полосы сажи. Чёрные линии сложились в изображение солнца, обрамленного символами на древнем демоническом языке. Из оседающей пыли показалась бурая морда Ксафана.

— Всё готово, — пропищал демон, быстро жестикулируя крохотными лапками.

Вторя движениям, замерцали неразборчивые каракули. Рисунок заволокла белая дымка, вспыхнула сажа, и в центре солнца появились размытые очертания незнакомого ландшафта.

На лиги вокруг простиралось поле костей и праха. На пробитых черепах и сломанных рёбрах болтались лохмотья высохшей кожи, обломки рогов и когтей устилали землю рыхлым ковром. И в центре этого медленно тлеющего кладбища, обняв хвостом горную гряду и положив голову на плато, лежала Зонтаноста.

Дракон была ужасающе прекрасна. Некогда чёрная чешуя осыпалась, обрывки гниющей кожи серыми лентами свисали с исполинского скелета. Древние кости, полностью лишённые мышц, удерживала вместе чья-то жуткая магия. Фиолетовые нити паутиной оплетали суставы, пульсировали в груди, фиалковым огнём полыхали в пустых глазницах.

Сердце моё благоговейно затрепетало, стоило дракону повернуть голову к созданному Ксафаном зеркалу.

— Виарин, — проскрежетала Зонтаноста. Пепел посыпался с короны драконьих рогов. — Зачем пожаловал?

— Мне, знаешь ли, нужно попасть на второй круг, — честно ответил я. Врать старухе — себе дороже.

— Надеешься, что я пропущу тебя к вратам? — Она вытянула шею, раззявив гигантскую пасть.

Зубы огромные: пережуёт половину армии и не подавится.

— Подумал, что мы сможем договориться.

— Ни за что. Ты явился в мои владения и возомнил, будто вправе диктовать условия? Тебя изгнали из Ада. Удивлена, что тебе хватило наглости вернуться.

— Там, куда меня изгнали, учишься многому, не только наглости, — с раздражением бросил я.

Дракон довольно зарычала:

— Ты всегда был наглым, Виарин. Наглым и самоуверенным. Это погубило тебя в прошлый раз, погубит и в этот. Скажи, зачем ты вернулся? Мстить?

— Нет. Моя цель не изменилась.

— Глупый маленький демон, — рассмеялась Зонтаноста. Старые кости пришли в движение, плато задрожало, камни с грохотом покатились по склонам. — Если ты идёшь к вратам, значит, Владыка счёл твой поход бесполезным, а разговор — бессмысленным. Твоя цель умерла вместе с твоим поражением. Смирись.

Её голос, надменный, пропитанный презрением, слился с треском солнечной вспышки. Огненный кнут разрезал небосвод, обдав земли жаром и заставив взвыть от боли. Поток горячего ветра едва не сбил меня с ног, ненадолго остудив пыл.

Я последовал совету Диинтаса и постарался не злить дракона:

— Послушай, Зонтаноста, я не прошу тебя встать на мою сторону или предать Самаэля. Всё, что от тебя требуется — дать моей армии пройти через врата.

— Армии? — Фиолетовое пламя в её глазницах вспыхнуло, опалив витые рога. — Горстку затравленных слабаков ты называешь армией? Все твои сторонники были убиты. Или в Бездне тебе повредили рассудок?

Упоминание места заточения привело меня в ярость. Я и без того позволил старухе больше, чем следовало, пришло время заканчивать бездарную пародию на переговоры.

— Да будь ты хоть трижды хозяйкой Фоэдо, ты пропустишь меня к этим ангельским вратам, иначе я обращу твои кости в пепел!

— Не смей угрожать, никчёмный кусок мяса, — взревела Зонтаноста. — Ни тебе, ни кучке глупцов, что встали под твои знамёна, не одолеть меня. Ты истощён. Бездна вдоволь насытилась твоим огнём. Владыка избрал идеальное наказание: даже отсюда я чую, как от тебя смердит слабостью. Убирайся из Ада! Здесь ты никому не нужен.

— Ты пожалеешь, что встала у меня на пути.

— Непременно. А теперь послушай тех, кто мудрее, и убирайся!

Из пасти дракона вырвалась струя лилового пламени. Я был готов отразить атаку, нагревая тело внутренним демоническим огнём, но Зонтаноста оказалась права — сейчас я был слишком слаб. Обжигающее дыхание с завидной лёгкостью прорвалось сквозь зеркало, Диинтас успел заслонить меня крыльями.

Рядом раздались вопли Ксафана.

Планария. Деревня Ортис

Солнце выбралось из-за горизонта, разлив по земле кисель палящих лучей. Напуганные жарой облака трусливо сбежали на север, в объятия заснеженных вершин Кинотийских гор. Ветер охотно ушёл за ними, и потому к полудню спасаться от зноя пришлось у фонтана на заднем дворе.

Усевшись на бордюре, я шлёпала босыми ногами по воде, пытаясь поймать пальцами лепестки акации. Брызги разлетались по камням и мягкому ковру разросшейся мшанки, над мелкими цветами которой кружилась стайка голубых бабочек. Их пьянил сладкий запах нектара, что за последнюю неделю успел разлиться по саду.

Я запрокинула голову, подставив лицо горячему солнцу. В подобные моменты проблемы мирской жизни казались бессмысленной суетой. Дела могли подождать. Мир мог подождать, пока я наслаждаюсь тишиной и жадно ловлю минуты покоя.

— Мама велела покрывать голову в такую жару. — Клер протянула мне шляпу с широкими полями. — И сказала сходить с тобой к врачевателю.

Иллюзия безмятежности осыпалась разбитым витражом.

— А ты теперь повсюду будешь за мной таскаться? — Я взяла шляпу, подобрала сандалии. — Оставайся дома. Мне не нужна компания.

— Пойдём вместе, — настояла она. — Вдруг тебе снова станет плохо, а рядом никого не окажется.

— Не станет, если звонарь не будет как умалишённый долбить в колокол.

Осторожно ступая между белыми горошинами цветов, я вышла к садовой дорожке. Клер, не желая пробираться сквозь заросли, успела обойти фонтан, миновать беседку и теперь нетерпеливо покачивалась на каблуках, дожидаясь, пока я отряхну платье и застегну обувь.

— Тебе придётся взять меня с собой. — Она потрясла кошельком у меня перед носом, после чего высыпала монеты в карман и промурлыкала. — Так что давай не будем расстраивать маму.

— Я могу вообще никуда не ходить.

— Не будем расстраивать маму, — пропела Клер и вприпрыжку помчалась к дороге.

Сомнения насчёт благих намерений сестры быстро подтвердились: чертовка искала повод улизнуть из дома. Не просто куда-то, а прямиком в объятия ненаглядного жениха, и теперь парочка, воркуя, плелась следом.

Длинный дом с резной крышей соединял две улицы, образуя широкий переулок. Над входом болталась старая вывеска с изображением колбы и полумесяца.

Клер с улыбкой отдала мне монеты и упорхнула к дому напротив, где в тени можжевельника пряталась от прохожих одинокая скамейка. Я с завистью проводила сестру взглядом. Беззаботная жизнь под крылом Гленна и чутким присмотром родителей — всё, о чём могла мечтать каждая девочка, становилось реальностью, но происходило, увы, не со мной.

В целительском доме пахло травами и мускусом. После благоухающих мёдом садов резкий запах показался до тошноты омерзительным, да и само место не вызывало иных чувств, кроме неприязни. За долгие годы стены впитали крики больных, деревянный пол не раз окрасился кровью, и теперь прохлада скорее леденила душу, нежели приносила облегчение.

Я прошла вдоль стеллажей. Мази, припарки, порошки и смеси трав громоздились на провисших полках, на записках, приложенных к банкам, пестрели нечитаемые названия. Поверх крышек лежали свёрнутые, местами порванные рецепты.

В соседней комнате горели свечи. На сдвинутой занавеске темнели кровавые отпечатки, мокрые повязки устилали пол, а на скамье, рядом с железным тазом, громоздился ворох рваного белья.

Я с отвращением отвернулась, подошла к высокому прилавку и позвонила в колокольчик.

— Одну минуту, — раздался голос из глубины дома. — Сейчас подойду.

Ожидание затянулось. Без интереса я рассматривала коллекцию книг со стёртыми до дыр переплётами, весы с остатками зелёного порошка, комплект гирь, грязные счёты. Попытки разобрать записи в учётной книге вызвали скуку, и я, подперев рукой подбородок, принялась изучать взглядом развешанные на стенах рисунки. Кривые наброски человеческих конечностей чередовались с изображениями насекомых. Особенно хорошо у художника получились пчёлы и бабочки.

Невинные картинки постепенно сменились полками с засушенными и замаринованными в банках экспонатами — поначалу жуками и стрекозами, затем — червями, крысами, птицами.

— Понравилась коллекция? — Рейз вышел из дальней комнаты.

— Нет. Она ужасна, — честно ответила я.

— У каждой вещи есть предназначение, и если она в состоянии его исполнить, важен ли внешний вид?

Рейз остановился рядом, небрежно вытирая руки о полотенце. Сегодня он выглядел иначе — моложе, радостнее. Будто вчерашний образ опытного врачевателя осыпался луковой шелухой, явив миру озорного мальчишку. Светлые, почти белые, волосы закрывали ухо с отрезанной мочкой, шрам в тусклом свете свечей походил на свежую царапину, оставленную диким котом.

Я поняла, что снова глазею на паутину рубцов.

— Мама отправила меня за пустырником.

— Точно. — Он щёлкнул пальцами, юркнул за прилавок. — Держи. Всё, как обещал.

Рейз протянул мне флакон с прозрачной жидкостью.

— Разве он не должен быть тёмным? — Я покрутила склянку в руках, поднесла к носу. — И дурно пахнуть?

— Здесь всё дурно пахнет. — На тонких губах заиграла детская улыбка. — Секрет в том, что я использую не совсем традиционные рецепты.

— Эктелей этого не одобрит, — я покачала головой.

— Уверяю, ничего незаконного.

Я положила на стол стопку монет:

— Здесь ровно.

Не пересчитывая, он смахнул монеты в ящик под прилавком.

— Поверите на слово? — удивилась я.

— А ты соврёшь? — Рейз с лукавством прищурил глаза. — Религия не потакает лжи и сулит наказание за обман.

— Может, вы и здесь договоритесь с эктелеем, чтобы он снял грех с моей души?

— Веришь, что душу можно очистить? — Он чуть склонил голову, обнажив изуродованную часть лица.

— Думаю, это зависит от тяжести греха.

— Молитвой, покаянием, самобичеванием? Или всё это лишь средства, чтобы избавить грешника от чувства вины? Содеянное забудется, но пятно порока навсегда останется с ним.

— К чему вы клоните? — нахмурилась я.

— К тому, что со временем все люди становятся грешными. Лорд Дуан, к примеру, славится вспыльчивым характером, умеренной жестокостью и абсолютной нетерпимостью по отношению к грешникам. И если твоя душа не чиста, советую прихватить нож на ваше скорое свидание в аббатстве.

Рейз говорил спокойно и настолько обыденно, что поначалу я не придала значения его словам. Церковная философия с абстрактными рассуждениями о природе сущего меня не интересовала, и потому подобные разговоры я предпочитала слушать вполуха. Имя лорда привлекло внимание.

— Простите? — спросила я, полагая, что ослышалась.

Он в недоумении изогнул бровь.

— Вы упомянули лорда Дуана, аббатство, нож, — растерянно пробормотала я в ответ.

— Уверен, что нет. Мне показалось, будто разговор тебе неприятен, я извинился и пожелал всего наилучшего.

Сбитая с толку, я сжала в руке флакон с пустырником:

— Должно быть, я просто задумалась. Спасибо. Всего хорошего.

Дверь целительского дома гулко хлопнула за спиной. Солнце окатило волной жара, от которого вдруг стало зябко. Мурашки разлетелись по телу стаей злобных пчёл, жаля руки и кусая спину. Отрывисто дыша, я придержалась рукой за шершавую стену.

Похоже, я сходила с ума, ведь благочестивые люди не падают без чувств посреди службы, не заменяют слова на вымысел посреди разговора, не видят снов о порождениях Ада, которые терзали меня последние несколько дней. Могло ли известие о свадьбе повредить мой рассудок? Возможно, мама была права: стоило смириться с судьбой, успокоиться и приготовиться к жизни в роли жены благородного лорда. И исповедаться. Непременно исповедаться.

Дрожащей рукой я сжала медальон.

Возвращаться домой пришлось в одиночестве. Клер радостно поведала, что собирается наведаться в чайную лавку, забежать к подруге и вернуться домой к ужину. Маму не огорчило её отсутствие, напротив, занятая приготовлениями к завтрашнему визиту Дуана, она махнула рукой на проделки сестры, вручила мне садовые ножницы и поспешила на кухню.

Грохот посуды был слышен до самых сумерек. Подвязывая соцветия гортензии, я слышала, как родители спорят о будущем, обсуждают церемонию, бранятся по мелочам. Их пустая болтовня отвлекала от мыслей и на время приглушала страх. Когда голоса стихали, и тишину вечера нарушал стрекот сверчков, волнение пробиралось в душу скользким червём. Холодные пальцы тревоги сжимали горло, и я изо всех сил старалась не поддаваться панике.

К ночи переживания меня измотали. Выпив совершенно безвкусный настой, я рухнула на кровать, моля Отца не посылать безумных снов хотя бы одну ночь.

Фоэдо. Логово Содт

После разговора с Зонтаностой желание навестить старуху-дракона исчезло бесследно. Нет ничего приятного в том, чтобы чувствовать запах поджаренного хвоста или видеть, как гигантские челюсти отрывают твои конечности. Если, конечно, она не проглотит меня целиком. И пока эта имитация жизни не рассыплется прахом, врат мне не видать.

Но если проблема с вратами могла разрешиться в ближайшем будущем, то с силой вопрос обстоял иначе. Мне пришлось потратить всю мощь своего демонического огня, чтобы выбраться из Бездны, и теперь на восстановление могли уйти годы. Увы, одного желания было недостаточно, чтобы маленький костёр превратился в ненасытный пожар. Пламени требовалась пища, и лучшее топливо — душа дьявола. Содт и Ркулос были главными кандидатами на роль жертвы, но даже они оставались неприкосновенны, покуда дракон охранял путь к вратам.

Земля взорвалась, выплюнув из недр сгусток магмы. Жирная капля шлёпнулась на предплечье, но я предпочёл стерпеть боль, нежели беспомощно размахивать руками в присутствии генерала. Тамиш следовал за мной из страха, поэтому любое проявление слабости сулило утрату и без того хрупкого доверия.

— Приказывай, Истиннорождённый, — после неуклюжего поклона прогремел генерал. Гортанный голос молотом ударил по ушам.

Истиннорождённый — существо из древней легенды, появление которого предвещало гибель всего сущего не в рамках одного жалкого мира, а в масштабах Вселенной. О сказании удачно вспомнил правящий Совет третьего круга во время моего прошлого похода. Весть быстро разлетелась по Преисподней, и вскоре под мои знамёна стали стекаться тысячи демонов, недовольных затянувшимся перемирием с Небесами. Армия разрасталась, Самаэль был вынужден отреагировать. К несчастью, Лукавый сделал ставку на хитрость и победил. Меня нарекли мятежником, лишили сторонников и изгнали в Бездну, развеяв старинный миф. Двадцать лет я прозябал во тьме, лелея мечту о мести, и, возвратившись, вновь напомнил трусам о прозвище. Теперь упоминание об Истиннорождённом сеяло среди дьяволов смуту и заставляло трепетать их лживые сердца.

— Есть новости о Ркулосе? — спросил я.

— Предатель решил помочь Зонтаносте и скорым маршем движется к вратам. — Тамиш опустил тёмно-синие крылья, мощные лезвия врезались в землю, раздробив камень.

— Предсказуемо, — я отвернулся, изобразив вековую скуку.

Скверно. Отвратительно. Я надеялся, что Ркулос не успеет или вовсе откажется защищать дракона, сражение закончится быстро и не обернётся бойней. Мне нужна армия, а не кровавые ошмётки.

— Есть и хорошая новость, — вмешался Диинтас. — Разведчики встретили в Пустошах вислу, пожелавших присоединиться к нам. Заполучить часть передовых батальонов противника — большая удача. Вислу готовы выступить по твоему приказу.

— Мы примем их, но во время боя. Ркулос ожидает этого меньше всего, — сказал я.

Тамиш оскалился, выпятив шипастый подбородок: ответ пришёлся демону по душе.

Воздух загудел, предвещая вспышку на солнце, в тон низкому гулу заскрежетали тысячи крыльев. Толпы соллини повалили с ближайших скал, точно каменный оползень, отчего узкий каньон тотчас накрыло пылью и застарелым пеплом.

— Давно пора, — буркнул Тамиш.

Хитиновые крылья заслонили разлом над нашими головами, погрузив дно расселины во мрак.

— Нас проведут. — Генерал уверенно зашагал по образовавшемуся тоннелю.

Огненный хлыст рассёк небо, земля в ужасе задрожала. Стены каньона ощетинились острыми жвалами, тысячи красных глаз россыпью звёзд зажглись в темноте.

Если это была демонстрация силы, то весьма эффектная. Соллини было много, неисчислимо много. Прикажи им Содт выстроиться в ряд, и шеренга растянулась бы с одного края Фоэдо до другого. И если с подобным войском дьяволица не смогла одолеть Ркулоса, то о лёгкой победе у врат не стоило даже мечтать.

Мы шли по живому коридору в полной темноте. Алые точки глаз указывали направление, скрипели хитином подвижные стены. Поворот за поворотом, спуски, подъёмы — всё слилось в затянувшийся поход по бескрайнему лабиринту, где отовсюду слышались хруст камня и шелест языков, что неустанно пробовали воздух на вкус. Нас водили кругами, запутывали, не желая раскрывать местоположение улья.

За очередным изгибом тоннеля терпение меня покинуло.

— Ещё минута, и я утрачу интерес к сделке, — рявкнул я во тьму.

Стены встревоженно зашипели, потолок приподнялся. Жёлтое пятно света далёким маяком засияло впереди.

Диинтас спрятал клыкастую улыбку в кулаке.

Скрещённые крылья из золотистого янтаря сдвинулись в стороны, открыв проход в круглый зал. В центре, под усеянным дырами куполом, возвышался собранный из панцирей трон. Тонкие лучи солнца освещали спинку, залитую белой слизью, и хозяйку улья, которая, свесив ноги, сидела на подлокотнике.

— Добро пожаловать на мои земли, — прострекотала дьяволица, вильнув тонким жемчужным хвостом. — Виарин.

Она нарочно не встретила меня у входа, не склонила голову в знак почтения и не опустила крылья, выражая покорность. Назвав меня по имени, Содт пожелала говорить на равных и намекнула, что будет иметь дело с партнёром, а не господином.

— Фоэдо тебе не принадлежит. — Я переступил залитый солнцем порог.

Каждая сделка — это испытание. Переговоры — зелье, что варят два алхимика, но лишь один получает желанный результат. Ингредиенты собираются поэтапно, и в первую очередь оценивается качество ингредиентов.

Содт проглотила наживку: алые зрачки злобно сузились, когти вцепились в трон.

— Разумеется, пока, — уточнил я, рассматривая похожий на решето потолок.

— Я уважаю дьяволов, ведущих дела без лишних прелюдий. — Дьяволица ненавязчиво указала на моё место в иерархии Преисподней. — Не знала, что демонам позволено отходить от традиций.

— Думаю, тебе не нужно напоминать, что я не обычный демон. Будь у тебя сомнения, этот разговор бы не состоялся.

Содт обнажила ряд острых клыков, чёрная лента языка очертила контур верхней губы.

— Неужто ты предложишь мне обменять орду соллини на титул хозяйки Фоэдо?

— Будь я недальновидным глупцом — возможно. — Я прошёлся по залу, намеренно не приближаясь к трону. — Не стану скрывать, мне пришлось многое разузнать о тебе и Ркулосе, прежде чем выбрать союзника. Соллини искусны в маскировке и достаточно проворны, чтобы, не привлекая внимания, подобраться к дракону. Я мало знаком с вашим видом и потому не гожусь на роль полководца в грядущей битве. В отличие от их могущественной госпожи.

Щепотка лести — первый ингредиент заветного зелья.

— Меня не интересует власть в Фоэдо, равно как и судьба этого круга, — продолжил я. — В ближайшее время я планирую спуститься в Аркс и взять штурмом Цитадель Самаэля. Когда армия пройдёт через врата, можешь творить в Пустошах всё, что заблагорассудится. Возвращаться я не намерен. — Капля заманчивых обещаний упала на дно воображаемого котла. — Однако мне было бы выгоднее оставить позади союзника, а не врага.

Покрытый иглами хвост Содт обвил спинку трона, кончик лёг на плечо, зарывшись в копну жилистых, похожих толстых личинок, волос.

— Если ты готов отдать мне круг в обмен на сотрудничество, то чем заплатишь за армию?

Котёл забурлил, пришло время торга.

— Как насчёт души Зонтаносты?

Предложение возымело должный эффект:

— Думаешь, я поверю, что ты пожалуешь мне душу дракона? — в гневном стрёкоте крылось волнение.

— На её поглощение уйдёт непростительно много времени. — Я повёл плечами, вложив в жест всё сожаление, на которое был способен. — Месяц сидеть над её костьми — слишком большая честь для старухи.

Насчёт сроков я слукавил. Судя по слухам, Зонтаноста прожила с десяток тысячелетий до смерти и с сотню тысячелетий после. Сложно представить, сколько пламени могла вместить столь древняя душа, и сколь могущественным станет её обладатель.

Содт прожигала меня взглядом, щедро приправляя зелье смесью из подозрений и жадности. Алчность всё-таки взяла верх.

— Предположим, соллини смогут незаметно подобраться к плато. Но как ты намерен одолеть дракона?

— Тут нам понадобится помощь. Говорят, ты водишь дружбу с одним из червей?

— Он последний в своём роде, — прошипела дьяволица. — Я не стану жертвовать им во имя твоих амбиций.

— Разве речь шла о жертвах? — Я скрестил руки за спиной, больно шаркнув по коже обожжённым предплечьем. — Я хочу, чтобы червь прокопал тоннель под плато — достаточно глубокий, чтобы под весом дракона слой камня рухнул, и пустоты наполнились лавой, и в то же время достаточно прочный, дабы это случилось в нужный момент. Зонтаносту питает магия, два крупных узла расположены на задних лапах. Расплавим один, и вся цепочка истлеет, после чего добить старуху не составит труда. В конце концов, это всего лишь душа, запертая в куче костей.

После длительного молчания Содт кивнула:

— План не лишён логики. Зонтаноста ничего не заподозрит, если червь будет передвигаться во время вспышек. Но ты упустил одну деталь. — Дьяволица поднялась, тонкие ноги покрылись каменной бронёй от колена до щиколотки. — Теперь, чтобы справиться с драконом, ты мне не нужен.

Угроза — последний и самый неприятный компонент любой сделки. Стоит передержать, и вместо соглашения в котёл полетит моя голова, пресеку на корню — зелье приобретёт привкус слабости с горечью страха.

Я проигнорировал её боевой облик.

— Забыл уточнить: чтобы земля не обрушилась в начале боя, червю придётся оставить опоры. Когда придёт время, вислу разрушат их. Мои вислу.

Содт зашипела рассерженным песчаным скорпионом. Соллини одерживали победы, пользуясь численным преимуществом и эффектом неожиданности, в то время как вислу выступали в роли тяжёлой пехоты. Их прочные панцири были способны выдержать вулканический жар, а мощные челюсти — быстро раздробить камень. Лучших бойцов для подобной задачи в Фоэдо было не сыскать.

— Предусмотрительно, — дьяволица клацнула хищными челюстями. — Осталось прояснить последний момент.

Трёхпалая ладонь легла на спинку трона, сжала заляпанный слизью обломок хитина. Рывком Содт извлекла из груды мяса золотое копьё, липкие ошмётки, хлюпая, разлетелись по залу.

— В Фоэдо уважают силу. За слабаком я не пойду.

Она резко развернулась и без зазрений совести швырнула в меня золочёное остриё. Краем глаза я уловил движение Диинтаса, благо, Тамиш успел удержать демона на месте, не позволив вмешаться. Вот была бы потеха: Истиннорождённому требовалась защита от демонических безделушек — позор на все девять кругов.

Копьё отскочило от груди, словно пробка, вылетевшая из бутылки, упало на пол и со звоном покатилось по камню.

— Я прощу тебя в первый и последний раз, — злобно процедил я.

С напускным спокойствием Содт отошла от трона, нарочито медленно подняла золотую игрушку.

— Ты получишь армию, — проговорила она. — Но с червём я договорюсь сама.

— Не возражаю.

Над куполом замелькали рваные тени, стая соллини приземлилась на крышу, заслонила телами круглые дыры. В окутавшей зал полутьме вспыхнули алые угольки сотен глаз.

— Встретимся на границе Пустошей через двенадцать вспышек, — сказала на прощание дьяволица.

Свет померк, мы снова оказались в кишащем тварями тоннеле. Однако на сей раз нас не пытались направить, рой соллини обрушился сверху, облепил тело, оглушая, сбивая с толку. Шершавые языки прикасались к коже, хитиновые крылья задевали рога, когти царапали хвост. Они держали нас, пока Содт и улей не затерялись среди пустынных равнин.

Когда стрёкот стих, я с удивлением обнаружил, что стою на берегу лавовой реки, на том же месте, где прежде Тамиш поделился новостями о Ркулосе.

— Собирай войско, выдвигаемся после первой вспышки, — обратился я к генералу.

— Что ты творишь? — вскинулся Диинтас, едва мы остались наедине. — Разве не знаешь, что золотое копьё закалено в кузне Флумейна и пробивает любую броню?

— Знаю. Ты должен был предупредить, но эту услугу оказал мне Ксафан. — Упрёк охладил пыл Диинтаса. — Кстати, надо бы его проведать, — я отмахнулся от неуместных извинений и направился к убежищу торговца.

От хлипкого укрытия веяло серой и кровью. Стоило приблизиться, как иллюзия магматического ручейка рассеялась, обнажив круг из камней с чёрным рисунком в центре. Между начертанных углём солнечных лучей лежало маленькое коричневое тельце. Худые лапки торговца зажимали глубокую рану в груди.

— Господин, — пропищал Ксафан.

Я остановился за пределами рисунка:

— Ты хорошо поработал. Кабы не твоя помощь, копьё сейчас торчало бы из моей груди.

— Благодарю. — Принимая похвалу, он прижал ко лбу длинные усики.

Диинтас, растолкав камни, опустился на колено рядом с раненым демоном:

— Нужно отправить Ксафана на третий круг. — Он осмотрел чёрные пятна крови на коже торговца. — В столице о нём позаботятся.

— Мой заказ готов? — спросил я.

Ксафан щёлкнул пальцами, в пухлой треугольной ладони появился десятигранный кубик.

— Плата. Как обещал. — Я протянул ему руку.

Ленточка алого пламени опутала запястье, приятно щекоча кожу. Сладостное тепло внутреннего огня поползло по руке, приводя разум в дикий, первобытный экстаз.

Пламя души — единственная мера силы в Аду, что делает его удобной разменной монетой. Всякий торговец от первого круга до девятого с удовольствием заберёт частичку чужого огня, найдись глупцы, готовые с ней расстаться. Сегодня я оказался в числе самодовольных болванов.

Красная лента связала мою ладонь с лапой Ксафана, кожу болезненно защипало. Торговец прицепился к душе, точно пиявка, жадно всасывая мой внутренний огонь. Сжав зубы, я ощущал каждую искру тепла, покидавшую тело, чувствовал биение сердца, что начинало стучать медленнее и тише.

— Вы очень щедры, господин. — Ксафан прервал связь, блаженно прикрыв четыре пепельно-серых глаза. — А теперь, с вашего позволения, я перемещусь в Тиземпсис. — Я кивнул, и торговец, любезно добавил: — Буду рад услужить в будущем.

Дым окутал залитый кровью рисунок, тихий хлопок возвестил об исчезновении демона.

Диинтас сел на горячие камни, не заботясь о смазанных лучах чёрного солнца.

— Ты тратишь пламя понапрасну, — проворчал он.

— Лучше перестраховаться. — Я подбросил кубик из вулканического стекла, наблюдая за переливами света на тёмных гранях.

— Ксафан мог предать.

— Вряд ли. Он дорожит репутацией, а я весьма щедрый клиент.

— В отношении Содт ты тоже не пожадничал, но она предаст при первой возможности. — Диинтас поднял голову, обратив взгляд в чёрные небеса. — Это была не проверка, а реальная попытка тебя прикончить. В следующий раз она будет бить наверняка.

— Именно поэтому мы предадим её раньше.

Планария. Деревня Ортис

Карета остановилась между кустами молодых кипарисов. Мальчишка в бледно-голубой рясе ловко спрыгнул с облучка, выставил обтянутую тканью подножку. В квадратном окошке показалась физиономия лорда.

Я представляла его иначе: пузатым стариком с холёными усами и обвисшим подбородком, при чьём появлении полагалось падать ниц и умолять о милости. Внешний вид Дуана стал неожиданностью.

Худощавый мужчина вышел из кареты, скучающим взглядом окинул окрестности. Сморщил нос, в неприязни скривил сухие губы, отчего на заветренном лице проступили старческие морщины. Слуга подал трость, и лорд, припадая на левую ногу, неспешно поковылял к дому.

Отец встретил гостя радушной улыбкой и подобострастным поклоном, представил супругу и дочерей, а после пригласил в летнюю кухню, где ломился от блюд давно накрытый стол.

Ужинали согласно традициям: мужчины обсуждали дела, женщины в смиренном молчании меняли посуду и подливали в опустевшие бокалы кислое вино. Дуан говорил мало, кратко отвечал на вопросы, часто хмурился и избегал разговоров о свадьбе. Меня он даже не замечал.

Ходили слухи, что в столице женщин начали притеснять, сместив с почётных постов и запретив участвовать в церковных собраниях, но я не думала, что новые устои доберутся до нашей глубинки так быстро. Не меньше удивляла позиция Эпарха, выступившего в поддержку знати и нового порядка. Глава церкви объявил о склонности женщин к ереси и начал всячески поощрять публичные казни отступниц. Каждое лето предательниц веры судили, лишали милости Отца и сжигали на кострах. Святые шествия волной прокатывались по городам, напоминая грешницам о каре, пробуждая желание покаяться и призывая усердно молиться.

Глядя на суровое лицо лорда, рассказы переставали казаться вымыслом. Одно его присутствие наполняло душу отчаянием и вызывало чувство абсолютной беспомощности.

Вспомнив о словах Рейза, я покосилась на лежавший у тарелки нож. Дуан заметил мой взгляд, седые брови сошлись у переносицы.

— Я намерен отбыть сразу после церемонии, — произнёс он, обращаясь к отцу. — Вам лучше заранее проститься с дочерью. Сомневаюсь, что она когда-либо вернётся сюда. Я крайне занятой человек и не могу тратить время на бессмысленные поездки в другой конец мира, а о путешествии в одиночку не может быть и речи.

— Понимаю, — согласился отец.

Лорд жил в поместье где-то на берегу северного моря. Состояние унаследовал от родителей, в раннем возрасте вступил в ряды священнослужителей, в юности получил высокий ранг при дворе Эпарха и по сей день разъезжал по аббатствам, испытывая веру эктелеев. Это всё, что мне было известно о будущем муже.

Узнав о частых поездках, я тешила надежду, что Дуан запрет меня в особняке, отбудет с очередной церковной миссией и издохнет где-нибудь на задворках далёкой рыбацкой деревушки. Или в пути с ним приключится неизлечимая хворь, которая сведёт старика в могилу. Тогда молодая вдова облачится в траур и будет скорбеть об утрате, лёжа на песчаном пляже, вкушая виноград и любуясь пунцовыми закатами.

Мысли о наследстве помогли скоротать время. К общей радости, угрюмый гость не стал задерживаться и засобирался сразу после трапезы.

Прощание вышло не теплее приветствия. Все приложили руки к груди и вознесли хвалу Отцу. Женщины низко склонили головы, поблагодарив достопочтенного господина за визит.

Прибывший с лордом слуга открыл дверь кареты.

— Чуть не забыл, — обернулся Дуан, ступив на подножку. — Завтра в Акри-ту-Натоу соберутся эктелеи всего кинотийского побережья для прочтения «Прощённой молитвы». Я бы хотел, чтобы ваша дочь там присутствовала. Экипаж прибудет за ней на рассвете.

Светловолосый мальчуган хлопнул дверью, путаясь в рясе, вскочил на облучок. Карета с мерным стуком покатилась по дороге.

Я в растерянности смотрела ей вслед, пока тёплые ладони Клер ни обвили мою руку и мягко потянули за собой. Она шептала что-то ласковое, успокаивающее, но слова всё больше походили на невнятный, назойливый шум. Словно овечка перед закланием, я послушно побрела к дому, поднялась в комнату. Мама помогла раздеться, уложила на кровать. Сестра задула свечи.

За окном быстро стемнело. Голоса родных давно стихли, уступив место надрывной трели соловья и звенящей песне сверчков. Бледный диск луны перекочевал на запад, холодный свет наполнил спальню, взобрался по одеялу и устроился на подушке, отогнав пугливую дрему.

Проворочавшись несколько часов, я оставила попытки уснуть: слишком тревожно было на душе.

Первое, что меня беспокоило — это визит в Акри-ту-Натоу. Уединённое аббатство не славилось гостеприимством и открывало двери исключительно для титулованных священнослужителей. Дуан принадлежал к их числу и производил впечатление человека щепетильного, рьяно почитавшего святые догматы, отчего приглашение на таинство женщины, пусть и будущей супруги, выглядело шагом крайне опрометчивым. У встречи была цель, и заключалась она не в прослушивании «Прощённой молитвы».

Песнопение стало второй причиной для тревоги. Каждый месяц эктелеи съезжались в аббатства, где торжественно читали строки Авесты, отпевали умерших и молились о здравии живых. «Прощённый» стих звучал один раз в год и подразумевал снятие грехов с душ раскаявшихся. Место проведения выбирал Эпарх, дату держали в тайне. Так какова вероятность, что деревенский врачеватель мог знать о скором собрании? Более того — утверждать, что меня туда пригласят. Разумеется, Рейз мог быть состоятельным человеком, и щедрое пожертвование могло обеспечить ему приглашение и доступ к списку гостей. Однако это вовсе не объясняло его заинтересованности. Единственная причина, по которой врачеватель наведался бы в аббатство — желание получить прощение Отца за жизни, что он не сумел спасти.

И всё же с благородным порывом очистить душу никак не вязался вскользь брошенный Рейзом совет. Я не представляла ситуации, в которой прихожане обнажили бы оружие в священном месте, ведь не существовало мотивов и оправданий для подобного зверства. Преступления жестоко карались церковью, я не могла вспомнить, когда в последний раз слышала об убийстве или краже. Да и какая могла быть польза от ножа в руках женщины, когда ей противостоял закалённый в боях мужчина? Пожелай Дуан навредить мне, я едва ли смогла бы оказать сопротивление. Эктелей не пошёл бы против воли лорда, семья бы за меня не вступилась. Оставалось верить в порядочность жениха и уповать на защиту Отца.

Со стыдом я осознала, что вера моя хрупка. Накинув халат, украдкой спустилась на первый этаж, стащила из шкафа небольшой нож и торопливо вернулась в комнату.

На то, чтобы смастерить ножны, ушло почти два часа. Обрывок старой простыни сгодился в качестве мешочка для лезвия, тонкий кожаный ремень заменил портупею. Холодная рукоять плотно прилегла к внутренней стороне бедра, стоило мне застегнуть пряжку. Дальше выбор встал за платьем. Церковь не жаловала броские наряды, пышные юбки не отличались удобством, лёгкие ткани не могли скрыть оружие. До первых лучей солнца я примеряла сарафаны, пока не нашла подходящий.

Кружевной воротник туго застегнулся под горлом. Широкие бретели укрыли плечи, край тёмно-синего подола, щекоча, касался щиколоток. Серебряный медальон вызывающе поблёскивал на груди. Я намеренно не стала убирать священный символ под одежду, пусть каждый видит, что я верна Отцу и чту заветы Авесты.

Экипаж прибыл без опозданий. Мальчишка, вчера сопровождавший лорда, приветливо улыбнулся, помог мне устроиться.

Кони живо побежали по сонным улочкам. Вскоре мы выехали за пределы Ортиса.

Привычные цветочные аллеи и пышные сады сменились бескрайними лугами. Зелёный ковёр простирался до горизонта, желтея цветами на склонах холмов, укрываясь тенями редких деревьев. Изнеженные солнцем туи несли одинокий дозор, взирая на ухоженные плантации.

Южные земли Планарии славились изготовлением отборного оливкового масла. Регион жил за счёт торговли, отправляя длинные вереницы караванов в засушливые северные земли и каменистые пустыни на западе. Кочевники охотно скупали товар, обменивая пузатые бутили на драгоценные камни. Находчивые купцы сбывали сокровища в Риме, откуда возвращались домой с плотно набитыми кошельками. Часть вырученных монет местные богачи отдавали церкви, остальное тратили на благоустройство деревень, попутно отстраивая поместья вдоль побережья. Но, несмотря на ухищрения, край процветал.

Лёгкая прохлада утра быстро развеялась, открытые окна кареты перестали спасать от духоты. Сославшись на жару, я пересела к извозчику.

Мальчика звали Анвелл. В прошлом году его назначили анерхом при лорде Дуане, и пока начинающий священнослужитель совмещал хлопотливую работу кучера, посыльного и слуги. Его не смущало пребывание в низшем ранге, не обижало отношение лорда — парень гордился службой, с достоинством принимая ниспосланные Отцом испытания.

Я слушала сдержанные ответы, восхищаясь его слепой, непоколебимой верой. Именно таким человеком виделся мне Эпарх: кротким, благочестивым, святым. В столице, должно быть, разглядели потенциал молодого анерха и направили в услужение к лорду, а не к рядовому эктелею, в чьей пастве с трудом набиралось с десяток прихожан. Опыт и знакомство со знатью могли приблизить Анвелла к священному престолу лучше любой молитвы.

За разговором остались позади пять лиг пути. Анвелл натянул поводья, уводя коней на старую просёлочную дорогу. Экипаж затрясло, пушистые ветви можжевельника сомкнулись над головой, окутав тенью и свежим ароматом хвои.

— А вот и аббатство. — Анерх указал на просветы в кронах, среди которых виднелись остроконечные шпили.

Мне доводилось видеть Акри-ту-Натоу только на картинках, вблизи строение было поистине гигантским.

Здание из белого камня венчали крутые крыши, серая черепица, словно костяная броня, покрывала башни. Из провалов зубчатых парапетов наблюдали за гостями дикие горлицы. Шумно хлопая крыльями, птицы взлетали с уступов, описывали круг над двором и, воркуя, усаживались на выступающие части барельефов. Особо наглые приземлялись на головы скульптур, в смиренных позах застывших над входом.

Дуан ждал нас у ворот. Приказав анерху сменить лошадей, он стукнул тростью по брусчатке и вытянул руку, приглашая меня войти. Ни приветствия, ни улыбки — только безмолвное распоряжение и короткий, требовательный жест.

В зале было пусто и тихо. Эхо робких шагов отражалось от высокого потолка, скользило между колоннами, замирало среди низких скамей, украшенных голубыми лентами. Место алтаря занимал величественный бюст Отца. Огромная статуя локтями опиралась на ступени и, обратив руки ладонями вверх, призывала гостей взглянуть на священное писание. Солнечный свет пробивался сквозь витражи под самой крышей, синие блики медленно сползали по каменному лицу, чтобы к полудню замереть у границы наполовину прикрытых глаз.

— «И под священным взором Его…», — прошептала я шестую строку Авесты.

Лорд обернулся, замедлил шаг, позволив мне полюбоваться скульптурой.

Из центрального зала мы свернули в боковой коридор, углубляясь в святая святых. Миновав полутёмную галерею, Дуан вышел в небольшое помещение со стеклянным куполом. Тяжело ступая по мягкому ковру, обогнул пьедестал с фонтаном, положил на железную ручку жилистую ладонь и с усилием толкнул окованную металлом дверь.

Круглая комнатка походила на молельню, ещё одно изваяние Отца застыло напротив входа. На сей раз его изобразили в полный рост, с широко разведёнными руками, протянутыми к двум статуям поменьше.

Лорд указал на стулья, в беспорядке составленные у стены, приказал ждать и удалился.

Минуты предательски растянулись. Я вслушивалась в тишину, ожидая за дверью шагов и мерного стука трости, гадала, когда начнётся чтение молитвы, и молчаливое аббатство содрогнётся от пения эктелеев. Но время шло, а Дуан не возвращался.

Солнце выползло из-за башни, лучи пробрались сквозь пыльные стёкла, наполнив комнату теплом и светом. В маленьком помещении быстро стало душно. Отодвинув щеколду, я толкнула створку узкого окошка, вбитая в раму доска помешала ей сдвинуться с места. На фоне строгого убранства подобная небрежность казалась вопиюще варварской.

Я отошла в тень, приблизилась к статуям. Отец в задумчивости взирал на накрытый белой тканью алтарь, по краям стояли два незнакомых мне изваяния. Скульптор намеренно сгладил черты, сделав лица гладкими, словно маски, заострив внимание на жестах. Человек слева держал одну ладонь у уха, вторую направлял на алтарь. На пальцах вытянутой руки выделялся перстень с буквой «К». Статуя справа в точности повторяла позу, но руку держала у рта, будто собираясь кричать, на перстне виднелась затёртая буква «М». Схожее украшение носил Дуан — серебряное кольцо с бледно-голубым камнем и гравировкой в форме буквы «М». В первую встречу я приняла украшение за памятную безделушку.

Из-за двери донеслись голоса. Я впопыхах вернулась к окну, опустилась на стул и замерла в ожидании.

В комнату вошёл старик. Редкие седые волосы едва прикрывали лысину на затылке, впалые, гладковыбритые щёки, придавали лицу болезненное выражение. Поношенная ряса шлейфом волочилась по полу, широкие рукава болтались вдоль щуплой фигуры. В руках он держал накрытый белой тканью поднос.

— Приветствую, дитя. — Его удивительно живые глаза вцепились в меня, будто голодные вороны. — Здесь тебе нечего бояться.

Он потеснился, пропуская двоих мужчин в бесформенных холщовых одеяниях.

— Когда говорят, что бояться нечего, обычно оказывается наоборот, — ответила я, с опаской поглядывая на тонкие цепи, подпоясывающие рясы. Полумесяцы на стальных звеньях тихо позвякивали в такт движениям.

Старик снисходительно улыбнулся:

— Мы находимся в праведном месте, куда прихожане мечтают попасть всю свою жизнь. Тебе выпала величайшая честь, но ты не сможешь осознать этого, покуда душу терзают сомнения.

— Мне было велено прибыть в Акри-ту-Натоу, но не озвучены причины для столь любезного приглашения, — сдержанно ответила я. — Если бы вы согласились просветить меня, на душе стало бы спокойнее.

— Отец ведёт нас непостижимыми путями. «Обрати взор в душу свою, но не на окружающих, ибо истина сокрыта в каждом из нас, и верой непоколебимой она разбужена будет». — Старик в назидание привёл слова Авесты.

В комнату вошёл Дуан:

— Хватит разговоров, займитесь делом.

Мужчина в рясе закрыл дверь за лордом, второй служитель молчаливой тенью направился ко мне.

— Что происходит? — Я поднялась, отступила на шаг.

— Спокойно, дитя, — ответил старик, — всё закончится быстро.

Послушник взял меня под локоть, потянул к алтарю.

— Отпустите, — я попыталась вырваться. — Не знаю, что вы собираетесь делать, но я не хочу в этом участвовать.

— Раэль, ты ничего ей не рассказал? — Обратился к лорду старик.

— Не было времени, — отрезал лорд. — Да и незачем.

Дуан кивнул послушнику, сильные руки вцепились мне в плечи.

— О чём не рассказал? Отпустите! — Я рванула в сторону так, что затрещала ткань.

— Укладывайте лицом к Отцу, — распорядился старик.

Меня грубо поволокли к алтарю. Холодный камень обжёг спину даже через два слоя ткани, безликие изваяния хищно нависли над головой. Скрипучий голос старика затянул строки «Прощённой молитвы», в дряхлых руках мелькнула рукоять кинжала.

Липкий ужас на мгновение парализовал тело, крик застрял в горле. В панике я заметалась по алтарю, подол платья задрался, обнажив привязанный к ноге нож. Краткого замешательства послушников хватило, чтобы я извернулась, прокатилась по камню и рухнула к ногам статуи, утянув за собой полог. Мужчина успел схватить меня за запястье.

— Что за цирк вы здесь устроили? — рявкнул Дуан.

Лорд стоял в стороне и с равнодушием наблюдал, как служители церкви намереваются совершить убийство в стенах аббатства. Человек, что избрал путь борьбы с еретиками, дал согласие на попрание священных заветов. Всё происходило с его дозволения, по его воле.

Страх и отчаяние обуяли меня. Выхватив нож, я полоснула служителя по руке, путаясь в пологе, на коленях проползла между статуями, оттолкнула вставшего на пути старика и бросилась к лорду. Не раздумывая, вонзила нож ему под ключицу, в ужасе взвизгнула и побежала к дверям.

— Еретичка! Схватите её!

Дверь не поддалась. Борясь со слезами, я лихорадочно задёргала ручку.

Мощный рывок опрокинул меня на спину, не дав опомниться, послушник за волосы поволок меня обратно. Ноги безвольно потащились по полу. Взвыв от боли, я судорожно замахала руками в попытках высвободиться.

Словно тряпичную куклу меня бросили у подножия алтаря, ледяная цепь с полумесяцем обвила шею. Задыхаясь, не различая лиц сквозь застилавшие глаза слёзы, я услышала дрожащий от гнева голос Дуана.

— Ритуал не поможет. Заприте её.

Петля сдавила шею, боль яркой вспышкой растеклась по затылку. Я упала к ногам послушника.

Фоэдо. Тлеющее кладбище

Солнца в этой части круга опускались к горизонту и занимали большую часть небосвода. Воздух прогревался настолько, что привычная жара превращалась в настоящее пекло, способное расплавить не только старые кости, но и саму плоть мира. Поле боя, простиравшееся внизу, медленно тлело, горячий пар поднимался от земли, стирая границы видневшегося вдалеке плато. Тёмная воронка врат маняще пульсировала на его вершине. Мне хватило бы одной вспышки, чтобы преодолеть кладбище, подняться по склону и, упиваясь триумфом, прикоснуться к витым рогам, поддерживающим портал. Если бы путь к заветной цели не преграждали легионы вислу и не желавший подыхать дракон.

План был продуман до мелочей.

С ближайшей вспышкой Тамиш начнёт наступление. Объединённые силы соллини и вислу пройдут через древний могильник, чтобы навязать Ркулосу ближний бой — пока жива Зонтаноста, дьявол нас не интересует. Отчаянная лобовая атака приведёт к потерям и логично захлебнётся, получив решительный отпор. Тамиш прикажет отступать в южном направлении. Содт уверяла, что Ркулос не упустит возможности расправиться с заклятым врагом, и потому отправит в погоню большую часть войска. Северный и центральный фланги станут уязвимы.

Несмотря на первоначальный протест, дьяволица всё же согласилась привлечь к сражению червя. Неожиданная атака из-под земли посеет хаос и привлечёт внимание дракона. Честь выманить старуху с плато ожидаемо выпала мне. Выброса демонического пламени должно хватить, чтобы она соизволила поднять свои кости и выйти на северную часть кладбища. В нужный момент вислу обрушат подземные опоры. Соприкоснувшись с лавой, магия рассеется, и с Зонтаностой будет покончено.

Дальше наши с Содт пути разойдутся. Она, вероятно, попытается меня прикончить — лучше возможности не представится. Здесь в игру вступит Диинтас. Пока мы продвигались по пустошам, демон успел купить лояльность нескольких приближённых к Содт соллини и позаботиться, чтобы они защищали дьяволицу во время боя. Мне останется лишь вкусить плод чужой победы.

Поглощение её пламени послужит сигналом для начала заключительного этапа сражения. Верный мне авангард армии Ркулоса обернётся против своего командира, резерв нанесёт удар с юга. При удачном стечении обстоятельств Тамиш пленит дьявола, и я смогу насытиться второй душой.

Низкий гул наполнил раскалённый воздух.

— Пора, — коротко произнёс Диинтас.

Отвесный утёс был последним рубежом пустошей. Каменистая тропа крутым серпантином спускалась по уступам к затянутому маревом подножию. Казавшиеся крошечными насыпи по мере спуска вырастали в груды обугленных костей и остовы чудовищных скелетов — немых свидетелей некогда отгремевших здесь битв. Плоть поверженных существ давно истлела, прах пылью осел на останках. На смену стойкому запаху серы пришёл сладкий смрад гнили.

Солнце вспыхнуло. Струи багрового пламени лентами разлетелись по небесному полотну. Земля содрогнулась. С диким грохотом волна жара пронеслась по кладбищу, тараном врезалась в скалы.

Диинтас помог мне удержаться на ногах.

Мы двинулись на север по заранее оговорённому маршруту. Идти пришлось практически вслепую. Тамиш отклонил предложение разведки выделить отряд для расчистки пути, разумно опасаясь разделения сил Ркулоса. Поджидавшие впереди засады подвергали кампанию меньшему риску, нежели столкновение с противником на двух фронтах.

У остова грудной клетки, принадлежавшей по меньшей мере детищу дракона, нас нагнала Содт. Дьяволица, поджав колени к плечам, вверх ногами проползла вдоль хребта, повисла на стыке позвонков. Глаза затерялись в копне раскачивающихся волос.

— Тамиш начал атаку, — прострекотала она. — Поторопись, если не хочешь пропустить веселье.

— Как быстро он продвигается? — Диинтас первым ступил в чрево скелета.

— Проще, чем ожидалось.

Содт выплюнула ответ, словно бросила кость голодному псу — не то она прознала о его маленькой подлости, не то общение с демонами считала ниже достоинства дьявола.

— А Зонтаноста? — Я последовал за демоном.

— Взгляни сам, — съязвила она.

Злобно фыркнув, я махнул Диинтасу. Чёрной тенью он проскользнул между толстых рёбер, зацепил хвостом рассыпающиеся позвонки. Дьяволица ловко увернулась от столкновения.

— Не отпускай охранника далеко, — промурлыкала она. — Впереди небезопасно, а ты единственный, кто не удосужился обзавестись крыльями.

Быстро перебирая ногами, Содт пробежала по костям и скрылась среди обломков.

Мы были похожи: взаимное желание избавиться друг от друга крепло и неизменно приближало к распаду наш шаткий союз. О долгосрочном сотрудничестве речи не шло — каждый ждал ошибки и ненавязчиво подталкивал партнёра к заранее подготовленной ловушке. Держать Диинтаса ближе было мудрым советом, но, прозвучав из уст дьяволицы, даже он приобретал привкус скорого предательства.

Обветшалый драконий хребет оканчивался почерневшим черепом. С краёв пробитой между глазниц дыры свисали лохмотья высохшей плоти, прах, кружась, пылью оседал на камнях. Пригнувшись, я протиснулся в щель между зубами, зацепил рогом верхнюю челюсть. Пасть накренилась, с хрустом повисла на единственном уцелевшем клыке.

Чужие когти проскрежетали по костям, зелёная туша соскользнула с черепушки и неуклюже шлёпнулась на землю, подняв в воздух облако пепла. Вислу издал низкий угрожающий рык, повернулся ко мне. Вытянутая морда разделилась на две половины, раскрывшись, точно хищный цветок. Из раззявленной пасти вывалился длинный жёлтый язык. Демон припал на передние лапы и ринулся в атаку.

Четыре ряда зубов едва не перемололи мою ногу в труху, мощным ударом я отбросил пса вглубь драконьего черепа. Пролетев дюжину ярдов, он приземлился в кучу костяных обломков, быстро развернулся и снова напал. Я уклонился, ухватил вислу за загривок. Демон взвыл, и я успел поймать его скользкий язык. С размаха приложив пса головой о камень, я выдрал извивающийся отросток из его глотки. Трофей, разбрызгивая слизь, повис в руке.

Неожиданный рывок заставил меня разжать пальцы. Вислу, на порядок крупнее предыдущего, вырвал из моих рук язык сородича, подбросил и заглотил добычу целиком. Зарычал и тотчас распластался на земле, пронзённый золотым копьём.

С тихим жужжанием Содт подлетела к трупу.

Момент её триумфа испортил яростный рёв, разнёсшийся над полем боя.

— Опаздываем, — сердито шикнула дьяволица.

Четверо соллини из её личной стражи выползли из укрытий, подобно гончим повели нас через костяной лабиринт. Пробираясь по узким лазам в гниющих телах, я украдкой озирался по сторонам в поисках Диинтаса. Мы срезали путь, углубившись далеко на восток, и, если демон потерял нас из вида, выйти на след могла помочь только удача.

Многоголосый, рассеянный вой настиг нас в центре необъятного кладбища.

— Это сигнал к отступлению. — Содт в два прыжка взобралась на гладкий валун, раскрытые крылья слились с серой поверхностью камня. — Впереди котловина. Вислу тебя не заметят, зато перед драконом будешь как на ладони. Спускайся, мы прикроем тыл.

Дьяволица умело заманивала меня в западню.

— Рано. Мне нужно видеть, что происходит.

Я взобрался по витому рогу погибшего гиганта, помянув Бездну, перепрыгнул на вершину расколотой глыбы.

Битва шла согласно замыслу. Союзные силы в суматохе бежали, вислу тёмной лавиной неслись вдогонку. Река из шерсти, зубов и когтей рычала, сминала отставших, превращала тела демонов в кровавую кашу. Войско Ркулоса стремительным потоком смещалось на юг.

— Зонтаноста не присоединилась, — крикнул я Содт, — отсюда червь её не достанет.

Крылья дьяволицы затрепетали, прерывистый стрёкот заполнил кладбище.

Тьма сгустилась над пустошью, у скал, что остались позади, собирался чудовищный смерч. Чёрная воронка опускалась к земле, ширясь и поднимая в воздух клубы пыли. Алые вспышки молниями разрезали полотно вихря. Услышав зов Содт, рой соллини помчался к плато.

Бешеная круговерть демонических тел пронеслась в лиге от нашей позиции. Впечатление от представления, которое дьяволица устроила у каньона, разом померкло на фоне обрушенной на дракона мощи. Раньше она развлекалась, теперь — диктовала условия.

Яркое пламя вспыхнуло в глазницах Зонтаносты. Старуха лениво подняла голову, выгнула шею и выдохнула струю огня, окрасив небо в лиловые оттенки. Тысячи соллини бросились врассыпную, горящая плоть искрами полетела к подножию плато. Когда стая вновь собралась, размеры смерча уменьшились вдвое.

— Ещё, — крикнул я к дьяволице.

Адские смерчи поползли над кладбищем, сопровождаемые песней демонического стрекота. Дракон была вынуждена защищаться — потоки пламени всё чаще обрушивались на жужжащий рой. Наконец, оборона ей наскучила. Хвост пробороздил землю близ врат, громадные костяные крылья жутким венцом поднялись над рогами.

— Виарин, — взревела Зонтаноста, — твои ничтожные уловки смехотворны. Врата принадлежат мне. Фоэдо принадлежит мне!

Она извергла струю огня, без разбора обращая в пепел и соллини, и вислу. Второй выдох ненадолго расчистил небо.

Валун под ногами мелко завибрировал. С оглушительным треском разверзлись земные недра, и жирная тень взлетела над кладбищем, на мгновение заслонив солнца. Туша червя врезалась в дракона, круглые челюсти вцепились в лишённые плоти кости. Не сумев удержаться, лоснящееся тело соскользнуло вниз и упало на плато. Склон обрушился, червь покатился с обрыва вместе с обломками. У подножия он выплюнул в Зонтаносту сгусток магмы, выпятил жвалы и прыжком ушёл под землю.

— Беги! Прячься! — Старуха шагнула к дыре, в которой только что скрылось гибкое тело. — Трус! — Поток губительного пламени устремился в пролом.

Камни вновь задрожали, червь вынырнул из земли неподалёку от нас. Мстительной гарпией Зонтаноста метнулась к противнику, когти пронзили жёсткую плоть. С рыком, разбрызгав чёрную кровь, дракон отшвырнула тело, гигантская туша прокатилась по кладбищу, ломая остовы скелетов и кроша камни.

Червь зацепил валун, на котором стояла Содт, прокатился по земле, смял тлеющий череп и выбил опору у меня из-под ног. Я отпрыгнул к ближайшей скале, ухватился за уступ, залитый горячей кровью. Пальцы соскользнули, ободрав кожу, я скатился по склону и неловко приземлился в кучу костей. Прах и пепел немного смягчили падение.

Взмахнув огромным хвостом, Зонтаноста разбила строй соллини, крылом подняла облако пыли и полила огнём стаю напуганных демонов. Неуязвимая, могущественная, смертоносная старуха давила врагов, точно блох, выжигала, словно саранчу.

Я наблюдал за её безумной пляской и с нетерпением ждал, когда обрушится земля. Озеро лавы на месте бывшего кладбища — не худшее место для могилы дракона. Но сколько бы Зонтаноста не сотрясала ударами землю, опоры не падали. Вислу не реагировали на приказы. Дальше медлить было нельзя.

Демоническое пламя окутало ладони, каплями магмы сгустилось на пальцах. Алые нити потянулись к земле, просочились сквозь камни. Я прочувствовал каждый ярд до прорытого червём лаза, ощутил горячий воздух, наполнявший пустоты. Раскалённые нити промчались по лабиринту тоннелей, оплели и сжали кривые опоры.

Зонтаноста пошатнулась, задняя лапа ушла под землю. Стены лаза покрылись трещинами, в просветы хлынула лава. Старуха попыталась подняться, вторая лапа провалилась в дыру вслед за первой. С диким рёвом она расправила костяные крылья.

— Содт! — заорал я. — Не дай ей взлететь!

Дьяволица откликнулась звонким стрёкотом. Адская песнь зазвучала отовсюду, будто горы, небо и сам Фоэдо состояли из соллини, что единым фронтом ринулись на Зонтаносту. В самоубийственной атаке демоны облепили драконьи крылья, повисли на сотканных магией перепонках.

Но и этого оказалось недостаточно. Даже у орды соллини не было шансов удержать хозяйку круга.

Зонтаноста оперлась на передние лапы, оттолкнулась. Демоны градом посыпались с древнего скелета.

— Содт! Во имя Ада, сделай что-нибудь, Содт! — заорал я, направив алые нити вслед за драконом.

Мне не хватило совсем немного, чтобы дотянуться. Меньше, чем я пожертвовал Ксафану. Пламя поднялось по рукам, облизнуло шею и погасло. Сила моего огня иссякла.

— Я предупреждала тебя! — прогремел над кладбищем голос Зонтаносты.

Лиловый цветок распустился над головой, я рванул за ближайшую глыбу. Жар драконьего дыхания опалил камень, горящие обломки разлетелись по округе.

Дракон захрипела, харкнула дымом и искрами. Фаланги пальцев посыпались с неба кучей бесполезных костей. Лава всё же попала на магический узел, выжгла нити, и теперь, утратив связь, скелет рассыпался на части.

Я с упоением смотрел, как старуха, кашляя пеплом, взмыла над плато, и как низвергнулся на землю костяной дождь. Клубы пара повалили из глазниц, окутали череп сизой вуалью. Хребет надломился, позвонки поочерёдно опадали на древнее кладбище.

Последний взмах хвоста стёр улыбку с моего лица. Костяной шип отделился от скелета и на бешеной скорости врезался во врата. Треск разрушающегося портала волной пронёсся над полем боя.

Туча пыли поднялась над плато, и пепельная буря накрыла обе армии.

Планария. Акри-ту-Натоу

Глаза долго привыкали к темноте. Я лежала, страшась пошевелиться и услышать что-то кроме стука собственного сердца. Но время шло, холод кусал пальцы, шершавый камень прижимался к щеке, и ничего не менялось.

Рваный вздох отозвался болью в груди. Я села, потёрла саднящую шею. Ледяная ладонь с лёгкостью пролезла за порванный воротник, нащупала тонкую полосу запёкшейся крови. Я провела рукой чуть выше, зашипела, коснувшись липких волос. Резкая боль пронзила затылок, мучительным поцелуем отпечаталась на губах. Меня избили, прежде чем бросили сюда умирать.

После нападения на лорда у церкви не было причин сохранять мою жизнь. Равно как не было причин для убийства. Старик обмолвился, что Дуану следовало рассказать мне о чём-то, но лорд не стал обременять себя подобными мелочами. Пусть рана в груди станет ему уроком и заодно прощальным подарком на пути в могилу. Нож вошёл глубоко, случится чудо, если Дуан сумеет выжить.

Я осторожно ощупала пол, сырая земля между стыками камней забилась под ногти. Пальцы упёрлись в металл, сжали толстые прутья решётки.

Подземелье Акри-ту-Натоу — вот уж не думала, что попаду в святая святых проклятого аббатства и стану главным гостем на празднике. Какими запретными ритуалами, помимо жертвоприношений, балуются в этих стенах? Прелюбодеяние, лжесвидетельство, чревоугодие? Сколько невинной крови пролилось на алтари? Сколько греховных молитв прозвучало в пустынных залах?

Я представила пляшущих у костра полуголых послушников и эктелея с цветастым венком на лысой голове. Нервный смех сорвался с разбитых губ. Как Эпарх допустил это? Почему никто не пришёл на помощь, не защитил меня от зла? Ни семья, ни Отец.

Я поднесла ладонь к груди, по привычке касаясь медальона. Пальцы пробежали по пуговицам, разгладили складки на ткани, но так и не нашли цепочки и кулона.

Нос защипало, слёзы потекли по щекам. Меня заперли здесь одну, бросили гнить в подвале на потеху падшим служителям, лишили защиты и отняли веру. Без священного символа я не смогу обратиться к Небесам — ни один святой не услышит молитвы, ни один ангел не спустится за моей душой.

Давясь рыданиями, я закричала в темноту.

Фоэдо. Тлеющее кладбище

Прах скрипел на зубах, пепел застилал глаза. Я наобум пробирался к плато, ориентируясь по свету затянутых дымкой солнц.

Тихий гул предупредил о скорой вспышке. Нужно было найти укрытие: без демонического огня я рисковал стать ужином для падальщиков. Уж кто-кто, а вислу никогда не отказывались полакомиться поджаренной мертвечиной.

Отблеск металла промелькнул в пыльной завесе, быстрый удар в бок заставил меня отшатнуться. Кубик, который я приобрёл у Ксафана и вплавил в запястье, перевернулся на другую грань. Я огляделся, но не сумел разглядеть врага в пепельной буре.

Второй удар пришёлся между лопаток, точно под шип на хребте. Едва устояв на ногах, я сделал пару шагов вперёд. Кубик вновь поменял грань.

Третья атака оставила царапину на рогах.

Я грязно выругался. Рога были единственной частью тела, которую нельзя было восстановить ни огнём, ни магией. Любая засечка становилась уродливым шрамом и вечным напоминаем о жестокой схватке. В определённых демонических кругах даже пустяковый рубец бросал тень на репутацию, не говоря уже о правящих дьяволах.

Уклонившись от следующего выпада, я сразу получил удар под рёбра. Золотое копьё отскочило, растворилось в облаке пыли вместе с хозяйкой. Ещё одна грань кубика истлела.

После изнурительного боя с драконом я был уязвим как никогда. Слабый, отрезанный от союзников демон — лёгкая добыча для опытной охотницы. На месте Содт любой здравомыслящий дьявол поступил бы так же.

Копьё распороло воздух у моего лица, развернулось, лезвием скользнуло поперёк шеи. Я отпрянул, ушёл от атаки, пригнулся, пропустив ловкое тело дьяволицы над головой. Она резко набрала высоту, подтянула колени к плечам и, выставив оружие, точно жало, снова напала. Я уловил лишь отблеск света на металле.

Копьё вонзилось в землю в ярде от моих ног, Содт ухватилась за древко, молниеносным прыжком оказалась у меня за спиной. Я обернулся, только чтобы рассечь когтями воздух и подставить шею для нового удара. Пришлось распрощаться с двумя гранями кубика.

Низкий протяжный гул заполонил кладбище. Теперь я не мог ориентироваться даже по звуку. Куда запропастился Диинтас, когда он так нужен?

Мощный толчок отбросил меня назад. Пролетев с десяток ярдов, я врезался в жёсткое тело червя, копьё вонзилось в чёрную плоть в дюйме от шеи. Я откатился, отбил удар бледной трёхпалой лапы, услышал над ухом разочарованный стрёкот. Золотое остриё описало дугу, полоснуло по ногам, неловко закрыв когтями открывшийся бок, я схлопотал смертельный удар промеж глаз. Оружие со звоном отскочило.

— Сколько жизней ты купил, Виарин? — прошипела Содт. — Рано или поздно они закончатся.

Дьяволица отступила, облако пыли скрыло тонкий силуэт.

После гибели Зонтаносты её вполне можно было считать сильнейшим существом круга. Фоэдо был её домом: с рождения привыкшая к капризному климату, она мастерски использовала преимущества местности и с лёгкостью компенсировала слабости отточенным искусством маскировки. Я здесь был чужаком — не ведающей правил переменной, что опрометчиво бросала вызов всякому стороннику старого порядка. И всё же я не был один.

За пеленой горького пепла мне почудился блеск жёлтых глаз. Чёрная тень залегла в нагромождении камней. Если воспользоваться солнечной вспышкой и правильно подгадать момент, я смог бы отправить Содт прямиком в лапы смерти.

Лезвие шаркнуло по земле, дюжина размашистых ударов поставила меня на колени. Отбив копьё хвостом, я перекатом ушёл от удара. Кубик в запястье задрожал, но грань уцелела.

— Сколько, Виарин? Мне даже стало любопытно.

За нарастающим рокотом голос дьяволицы был еле слышен и, казалось, звучал отовсюду. Она пребывала в постоянном движении, приближаясь и удаляясь, не позволяя определить, откуда нанесёт следующий удар.

— Вряд ли много. Это крайне дорогое удовольствие.

Змеиным броском Содт рванула ко мне, путь ей преградила когтистая лапа соллини. Копьё прошло по касательной, оцарапало защитнице бок, быстрым ударом пробило броню. Бедняжка не успела даже дёрнуться, когда лезвие вошло в плоть.

— Я знала, что без предательства не обойдётся. — Дьяволица вогнала оружие глубже, будто насаживая мясо на вертел. — Какая жалость. Ты была хороша.

Небеса вспыхнули золотом, солнце омыло Фоэдо огненными слезами.

Искажённое злостью лицо Содт возникло перед глазами, чудовищной силы удар едва не выбил из меня душу. Я распластался на земле, точно мученик на распятии. Кубик перевернулся. И сразу перевернулся ещё раз.

Покрытые бронёй колени дьяволицы зажали голову в тиски. Я дотянулся рукой до её шеи, хвостом, точно кнутом, полоснул по спине, с диким шипением Содт расправила крылья.

И в этот момент нас накрыла волна жара. Подхваченная потоком, дьяволица отлетела в сторону, приложилась боком о россыпь горячих камней. Удар отвлёк Содт всего на мгновение, но этого хватило, чтобы Диинтас навис над ней мрачной тенью и, уперев колено в тощую грудь, отделил голову от тела.

— Много болтаешь, — сказал он, за волосы удержав отсечённую голову.

Я на ходу потушил горящие локти, тяжело дыша, подбежал к телу. Пламя дьявольской души сияло, наполняя воздух сладким ароматом серы. Пробив кулаками каменную броню, я вырвал из груди Содт ещё пульсирующее сердце.

Чужая кровь обагрила пальцы, пламя дьявольской души впиталось в кожу, блаженным теплом растеклось по телу. Наросты на предплечьях удлинились и окрепли, вернув былую форму заточенных лезвий. Хвост покрылся плотной чешуёй, костяной наконечник с приятной тяжестью опустился на землю.

Я задохнулся от наслаждения.

— Не хочу прерывать, но бой ещё не окончен, — сказал Диинтас. — Приказывай. Соллини подчинятся тебе.

Я с возмущением фыркнул: у этого демона напрочь отсутствовало уважение к силе.

Чёрный смерч закружился над скалами. Пришло время разобраться с Ркулосом.

Планария. Акри-ту-Натоу

Голоса вырвали из забытья. Пепельная завеса рассеялась, и вместо тлеющего кладбища меня окружили холодные стены темницы.

Я давно потеряла счёт времени, в темноте понятия дня и ночи лишались всякого смысла. Мир сузился до размеров тюремной камеры, в которой, будто по кругу, повторялись одни и те же события. Я искала способ выбраться — исследовала каждый дюйм клетки, просовывала руки между прутьев решётки, ощупывала тяжёлый замок. Так проходили часы, пока отчаяние не выползало из дальнего уголка души, лишая всяческих сил. Слёзы наворачивались на глазах, и я, выкрикивая проклятия, устало опускалась на пол. Рыдания прекращались, когда измученное тело, содрогаясь от холода, отпускало разум в объятия сновидений.

Сны стали для меня настоящим спасением. Я с упоением погружалась в пучину событий, забывая о реальности. На просторах Ада всё было проще: там я была свободна, могущественна, неуязвима. И я стремилась остаться в иллюзии как можно дольше.

Свет факела разлился по коридору, решётка сдвинулась, и в камеру вошли два человека. В полутьме они показались мне одинаково безликими силуэтами в бесформенных рясах.

Две пары рук без особых усилий подняли меня и поволокли к выходу. Я не сопротивлялась. За время, проведённое здесь без воды и пищи, слабость полностью завладела телом.

У дверей мне надели на голову мешок.

Голые ноги ударились о порог, стопы, сдирая кожу, проволоклись по ступеням.

Этажом выше стало светлее. Сквозь ткань я различила синие лампады, мозаику витражей на высоких окнах, иконы святых, с укоризной взирающие со стен. Я ошиблась, полагая, что была заперта в подземелье аббатства. Тюрьма принадлежала церкви Ортиса.

Тепло солнечных лучей облизнуло руки, покрыло плечи жаркими поцелуями. Дрожь пробежала по телу, и провожатые усилили хватку, приняв мои трепыхания за попытку освободиться.

Улицы были непривычно пусты. Церковный сад шелестел листвой вслед удаляющемуся конвою. Рынок проводил пустыми прилавками, площадь встретила зловещей тишиной.

Здесь собралась вся деревня. Шедший впереди эктелей приказал расступиться, и толпа послушно качнулась в стороны, уступая дорогу. Меня повели по образовавшемуся коридору. Никто не проронил ни слова, не изумился, не ахнул.

Провожатые приподняли меня над землёй. Мгновение спустя ноги утонули в груде колючих веток. Верёвка стянула запястья, ещё одна обвилась вокруг талии и туго прижала к столбу.

Я запоздало дёрнулась.

Смутно знакомый голос нарушил молчание.

Мешок сорвали с головы, щурясь, я пригляделась к говорившему. Старик, который был в аббатстве вместе с Дуаном, монотонно зачитывал обвинения с высокой трибуны на краю площади.

Я не стала слушать его лживые речи. Выискивая ненавистное лицо лорда, взгляд пробежал по служителям позади старика, скользнул по толпе. В первом ряду, пряча скупые слёзы под плотной вуалью, стояла мама. Клер, несмотря на жару, облачённая в чёрное, платком вытирала нос. Сестра всхлипнула, мать одёрнула её, с опаской покосилась на эктелея.

Старик прокашлялся, повысил голос:

— Желаешь ли ты покаяться, дитя?

За маской смирения крылась гримаса убийцы.

— Покаяться должно вам, — прохрипела я в ответ.

— Говори громче, дитя. Служителям церкви нужно слышать твои слова, дабы вознести молитву во спасение души.

Он насмехался, натянув личину праведника, унижал меня перед жителями. Будто протащить по улицам, полураздетую и избитую, было мало.

— Вы отобрали кулон. Небеса не услышат моих молитв.

— Отец вездесущ. — Старик показательно развёл руки. — Будь покаяние твоё искренним, оно достигнет ушей Его.

В памяти всплыли слова врачевателя.

— Можно ли очистить душу? — повторила я вопрос Рейза.

— Разумеется, дитя. — На изъеденном морщинами лице расплылась обманчиво доброжелательная улыбка. — Говори.

— Я прошу у Отца милости. Не для себя, но для вас. Для вашей запятнанной грехом души. — Я исподлобья посмотрела на сжавшего губы старика. — За то, что пытались убить меня. За то, что превратили аббатство в гнездо порока. За то, что делаете со мной сейчас. Я прошу у Отца милости никогда не впускать вашу душу в Хрустальный град. Вашу, Дуана и всех, кто замешан в подобных преступлениях.

— Довольно. — Старик прервал пропитанную ненавистью тираду. — Тебе дали шанс раскаяться, но ересь Лукавого уже глубоко пустила корни в твою наивную душу. Прости, дитя, мы более не в силах помочь. — Он махнул рукой послушнику. — Да смилуется Отец над твоей душой.

Факел коснулся хвороста, огонь с аппетитом принялся поедать дерево.

Жители с мрачным молчанием смотрели на занимающийся костёр. Ни пекарь, что по утрам продавал мне булочки, ни портной, что взялся сшить платье, ни приветливая соседка, что по воскресным дням угощала молоком — никто не возразил церкви. Одурманенные речами, они не допускали мысли о том, что слова старика могли быть ложью. Безумец вещал с благословения Эпарха — большего для управления стадом не требовалось.

Густой дым поднялся к шее, лёгким касанием огладил щёки, пробрался в лёгкие. Грудь сдавило кашлем. Дрожа и плача, я прошептала проклятие и глубоко вдохнула едкий воздух. Анерхи всегда говорили, что лучше умереть от удушья, нежели сгореть заживо.

Пламя подобралось к ногам, прыгнуло на подол. Я надрывно закричала, заметалась в тщетных попытках сбросить горящую ткань.

Запястья обожгло, алый огонь взметнулся к небесам.

Фоэдо. Плато

— Что нас ждёт по ту сторону? — Я провёл рукой по уцелевшей половине врат. Тридцатиярдовый рог отозвался мелкой вибрацией.

— Сложно сказать, — ответил Диинтас. — Я не был в Эйкуте почти три столетия. За это время баланс сил мог несколько раз поменяться.

Он швырнул в портал почерневший камень. Багровые молнии расползлись по тёмной воронке, двоясь и шипя у сломанного края.

— На втором круге находится Арена, — отозвался Тамиш, усевшись на драконий позвонок. Кость качнулась под весом демона. — Бои идут постоянно. Победитель считается негласным правителем круга. Врата на третий круг не охраняют, но, чтобы пройти через портал, понадобится ключ.

Мне не понравилось, к чему он клонит:

— И где мне его взять?

— У чемпиона, — Тамиш с иронией усмехнулся.

— В первый раз слышу о ключе. — Диинтас задрал голову, сузил глаза.

— Не удивительно, — прогоготал генерал. — Егерям Самаэля не пристало пользоваться вратами. Досадно, что ты лишился всех привилегий.

Приподняв верхнюю губу, Диинтас тихо зарычал.

— Когда вернётся разведчик? — Я посмотрел на плавящееся над вратами солнце. — Хочу убраться отсюда до следующей вспышки.

— С минуты на минуту, — отозвался Тамиш.

Я кивнул, неспешно побрёл вдоль плато, Диинтас тенью увязался следом.

Битва оставила от горной гряды одинокий утёс с разбитыми склонами, у основания которого теперь бурлило лавовое озеро. Вспышка разметала останки Зонтаносты по кладбищу, минувшая буря укрыла могильник мягким пепельным покрывалом.

Я остановился на краю обрыва, войско внизу восторженно взревело. Полтора миллиона демонов приветствовали Истиннорождённого единым сонмом голосов.

— Жаль, что от души Зонтаносты нам достались одни объедки. — В холме, который облюбовали соллини, я узнал очертания драконьего черепа. — Я мог бы насытить ею всю армию.

— Многие успели урвать кусок, — буркнул Диинтас.

— Всего сто тысяч.

— Это немало. Один такой демон стоит нескольких сотен.

Портал позади заурчал, из всполоха молний выскочил вислу. Пёс ошалело закрутил головой, разбрызгивая из глаз мутную жёлтую слизь. Тамиш спрыгнул с уступа, схватил демона за горло и резким поворотом руки свернул демону шею.

— Какого ангела ты наделал? — рявкнул я.

Генерал сбросил труп с обрыва:

— В Эйкуте ядовитая растительность. Вислу принёс заразу.

— Это был наш разведчик.

— Пошлю ещё одного.

Его невозмутимый тон меня разозлил:

— Нет. Отправляйся сам, — приказал я. — Мне надоело ждать.

Генерал размял плечи, демонстрируя мышцы с рыжим рисунком вен. Подозвав соллини, закинул демона в портал, перехватил увесистую секиру и следом шагнул в воронку. Врата поглотили его массивную фигуру.

— Присмотри за Тамишем, — шепнул я Диинтасу. — У меня есть сомнения в его преданности.

— Злишься из-за Ркулоса? — догадался демон.

— Меня смущают обстоятельства его гибели. Равно как и тот факт, что душу дьявола попросту бросили иссыхать.

— Тамиш уверял, что распорядился сохранить Ркулоса для тебя, — вступился за генерала Диинтас. — Не его вина, что мы прибыли слишком поздно.

— Теперь ты его защищаешь? — с ехидством спросил я.

— Я видел тело. Ркулос сражался до последнего. Вряд ли у Тамиша был шанс взять его живым.

Слабый гул коснулся земли, воздух в Фоэдо стал горячее.

— И всё же я хочу, чтобы ты не спускал с него глаз.

Я повернулся к войску, подал сигнал выступать. Демоны плотным строем потянулись к вратам.

— Подожди. — Диинтас вытянул руку, в ладони сплелось из огня принадлежавшее Содт копьё.

— Умыкнул-таки, — усмехнулся я.

— Ей оно больше без надобности, — воровато оскалился демон. — Возьмёшь?

— Нет, — отмахнулся я. — Оно твоё по праву победителя.

Запястья неприятно защекотало, вены на руке вздулись. Если так на меня влияла близость портала, следовало поторопиться с переходом. Погасив в ладони алое пламя, я нырнул в мерцающую воронку.

Планария. Деревня Ортис

Было трудно дышать. Я зажмурилась, наивно полагая, будто темнота могла уберечь от ужаса и боли. Тошнота подступила к горлу. Повернувшись, я зашлась мучительным кашлем.

Осознание приходило медленно. Я определённо не умерла — вряд ли у покойников кружится голова и дрожат пальцы. И точно не находилась на площади — верёвки не натирали руки, столб не врезался в спину, и жадный огонь не вгрызался в запястья.

Обстановка была незнакомой. Бедное убранство небольшой комнаты выдавало бережливого, но не лишённого вкуса, хозяина. Деревянную спинку кровати украшали нацарапанные гвоздём детские рисунки, ковёр на полу знавал лучшие времена, как и светлые занавески, алеющие в лучах заходящего солнца.

Грудь снова сдавило приступом кашля.

— Так-так-так, неужто кто-то соизволил проснуться? — Рейз выглянул из соседней комнаты.

— Что… — голос, низкий и хриплый, пронзил горло тысячью игл.

Врачеватель скрылся за дверью и вскоре вернулся со стаканом воды. С насмешкой наблюдая, как я с жадностью приложилась к стакану, Рейз подал мне полотенце.

— Что случилось? — Я вытерла залитый водой подбородок.

— Я надеялся, ты мне расскажешь.

Память подбросила картинки с горящим хворостом, чёрным дымом, столбом поднимавшимся в небеса, и толпой, молчаливо наблюдавших за казнью. Я лихорадочно ощупала одежду, вместо обгоревшего платья с плеч свисала мужская рубаха раза в два больше меня по размеру.

— Самое сносное, что я смог найти, — хохотнул Рейз.

Врачеватель меня переодел. Он же принёс сюда.

— Где мы?

— В конном дворе, что по северному тракту от Ортиса, — ответил он. — Даже знаю, что огорчает меня больше — твоя сухая реакция или, на удивление, осмысленные вопросы. Я ожидал паники и визга, как это обычно случается с девицами.

Сарказм был совершенно не к месту.

— Ты меня спас?

Рейз с улыбкой постучал пальцами по подбородку:

— Отчасти. — Подошёл к столу, взял из тарелки бархатный персик. — Скажем, без моей скромной помощи ты очнулась бы в кандалах. Или не очнулась бы вовсе. После такого святоши обычно не церемонятся. — Рейз обтёр фрукт о жилет, с аппетитом надкусил.

— Не понимаю. Почему я ничего не помню?

— Хочешь подсказку? — спросил он, не переставая жевать. — Время далеко за полночь, и за окном — не закат. Взгляни, зрелище то ещё.

Я представила костёр с обугленным столбом в центре — опустевшее место казни, последнее свидетельство церковного преступления.

Быть может, Дуан хотел меня напугать? Желал испытать веру? Неужто послушники испугались, что я задохнусь, и прервали спектакль, а Рейз привёл меня в чувства? С какой ещё целью врачевателя могли направить сюда?

Глаза сыграли со мной злую шутку. Разглядев за окном зарево пожара, я нервно сглотнула. То был мираж, видение, плод нездоровой фантазии.

Обойдя Рейз, энергично жующего персик, я вышла во двор.

Огонь простирался вдоль горизонта, выбрасывая в ночное небо алые искры. Пламя, свирепое и беспощадное, пировало на остовах деревни. Дома горели. Сады горели. Ортис горел.

— Невозможно, — прошептала я.

— Я бы согласился, да не могу отрицать очевидного. — Рейз вышел на улицу следом за мной, скрестив ноги, уселся на траву. — Знаешь, я сомневался, что ты спасёшься. Думал, пропустила совет мимо ушей и потому закончишь как все остальные. Не стал дожидаться казни, уехал раньше. Вернулся, когда услышал о сгоревшей деревне. Нашёл тебя на площади.

— Ты ходил туда?

— Вблизи всё не так плохо. — Он взлохматил волосы. — Горят постройки на окраине, парк да с десяток домов. В центре пусто. Даже углей не осталось.

— Там моя семья, — произнесла я одними губами.

— Люди, сдавшие тебя церкви? Я бы не стал по ним горевать.

— Они…

— Мертвы. Все до единого, — с гордостью отозвался Рейз, словно в том была только его заслуга.

Ком подступил к горлу.

— Это всё сон, правда? Очередной безумный сон, — пробормотала я.

— Мне жаль, но нет. — Врачеватель с ухмылкой посмотрел на окрашенные искрами небеса. — Тебе выпало стать Вестницей. И чем скорее ты примешь своё предназначение, тем проще будет нам обоим.

Голова пошла кругом. Я не понимала, о чём он говорил, не хотела верить. Не желала даже слушать.

— Время, отпущенное вашему миру, истекает, — произнёс Рейз с мрачным торжеством. — Ты понесёшь весть о его скорой гибели. — Он вдруг спохватился, поднялся. — Что ж, думаю, пришло время представиться. — Рейз согнул спину в шутливом поклоне. — Я — Раздор, первый всадник Эсхатона.

Круг второй

ЭЙКУТ

«…потому что страшатся демоны знамения Всевышнего, ибо в серебром кованом месяце Отец изобличил пороки их, выставив грехи на позор…»

Авеста, стих второй, толкование Св. Николоса

Планария. Таверна «Дикая лоза»

В кувшине стыло молоко, краюха хлеба засыхала в плетёной тарелке. Рейз отломил кусок, обмакнул в масло и с аппетитом затолкал в рот. Я поднесла кружку к губам, болезненно зашипела. Ссадины, полученные в аббатстве, не спешили затягиваться: за три минувших дня губы перестали кровоточить, а синяк под левым глазом приобрёл желтоватый оттенок. Осторожный глоток оставил на языке привкус горечи.

Я вспомнила детство. По осени сестру часто одолевала хворь, и мама заставляла нас пить молоко с мёдом. Мы забирались на кровати, кутались в одеяла и наперегонки, обжигая горло, шумно хлебали кипяток. Победитель удостаивался чести первым урвать кусок пирога, что по обыкновению томился в печи. Мама любила готовить — на кухне всегда пахло свежей выпечкой, а на столе, под кружевной салфеткой прятались сладкие ватрушки да пышные булочки.

Всё изменилось. Не было больше ни маминых кулинарных шедевров, ни радостного смеха сестры, ни семьи, ни дома. Всё обратилось в пепел.

Я повязала на голову льняной платок, спрятав влажные от слёз глаза. Внешний вид и без того привлекал лишнее внимание.

По дороге из Ортиса нас часто останавливали прохожие. Одни расспрашивали о следах побоев на моём лице и предлагали помощь, другие интересовались провожатым и ненавязчиво предлагали сопроводить к дознавателям. Рейз сумел заболтать каждого.

Мне до сих пор казались нелепыми сказки о всадниках, гибели мира и прочей ерунде, о которой он неустанно твердил. Его удивительная способность внушать людям идеи от желания поделиться монетами до необходимости обвинить эктелея в клевете вызывала восхищение. Хватало пары фраз, чтобы незнакомец доверился Рейзу, словно старому приятелю, и охотно поведал о родных до десятого колена. Они знакомились, болтали и прощались добрыми друзьями, однако всякий встречный уносил крохотное зерно порока — мысль, брошенную будто случайно, но прочно засевшую в голове. Вскользь упомянутая встреча супруги с лавочником становилась изменой, побег дочери на плантации вдруг лишал её девичьей невинности, цена, что взял кузнец за новый молот, превращала честного торговца в мошенника. Рейз упоминал об этом невзначай, но раз за разом попадал в цель. Вскоре я перестала считать это удачей — то было или благословение, или проклятие.

— Потому что церковь не может нас защитить! — Рейз ударил кружкой по столу. — Каждый теперь сам за себя.

Компания мужчин по соседству поддержала его одобрительным ворчанием.

— За что я плачу подати? Чтобы они ничего не делали? — возмущённо продолжил он. — Мои родные погибли в Ортисе. Ради чего? Казни одной еретички?

Таверна зажужжала встревоженным ульем, даже на базаре поутру было тише. Злость и досада звучали в десятках голосов, недовольство церковью выливалось в упрёки и брань.

— Я о том и твержу, — ответил Рейз усатому мужчине за столиком напротив. — От церкви давно нет никакого толка. Давеча эктелей предложил мне две недели наперёд читать заупокойные молитвы за погибших в деревне да просить Отца направить их души в Хрустальный град. Да только не поможет это, не вернёт мне сестру и деда. Мести сердце требует, но спросить не с кого. Церковники ведь казнь удумали. Их это вина.

Он лгал бессовестно, нагло, вжившись в роль настолько, что граница между правдой и выдумкой истончилась до мерного постукивания пальцев по кружке — незаметного, бесшумного в нарастающем гомоне. Удары задавали ритм, расходились по залу, словно круги на воде, затрагивая разгорячённые выпивкой людские сердца. Дважды Рейзу возражали, требовали прекратить богохульства и явиться к эктелею с повинной, и оба раза слова защитников церкви тонули в пучине гневного ропота. Робкие обвинения звучали всё убедительнее, разговоры оборачивались спорами до пены у рта. В маленькой таверне зарождалась буря.

— Прогуляемся, — шепнул Рейз мне на ухо и под видом необходимости справить нужду улизнул на улицу.

Ночная прохлада лёгким плащом укутала плечи, серебряный свет тысяч звёзд жемчужной пылью осел на волосах.

Я нашла Рейза в тени жёлтых акаций. С довольной улыбкой он вдыхал сладкий цветочный аромат и неотрывно следил за мелькавшими в окнах силуэтами.

— Спрашивай. — Он шумно втянул воздух и вместе с ним, казалось, впитал отголоски царившего в заведении хаоса.

Я ступила под сень раскидистых крон, стянула платок:

— Зачем ты их спровоцировал?

— Затевать споры — моё призвание, — хмыкнул Рейз. — А в спорах, как известно, рождается истина.

Из открытых окон донеслись ругань и звон посуды.

— Вряд ли в хмельных головах зародится мудрость.

— Я не говорил о мудрости. — Цокнув языком, он скривил губы. — Надеялся, до драки не дойдёт.

Рейз прислонился к дереву, утратив всяческий интерес к происходящему в таверне. Яростные крики сменились треском дерева, глухими ударами и невнятными воплями. Из окна вылетел табурет.

— Ты будто получаешь от этого удовольствие, — сказала я.

— От мордобоя? — брезгливо поёжился он. — Нет, в этом хорош мой брат. Кровь, хруст костей, исступлённые лица — это его стезя. Мне по душе разговоры, а бездумное размахивание кулаками. О, а вот и долгожданные гости.

Рейз взял меня под локоть и поманил глубже в сад, где кроны не пропускали звёздный свет, а тени были темнее и гуще.

К таверне приближались три всадника, светлые мантии покрывали фигуры.

Дознаватели. Я слышала о них, но никогда не видела воочию. В простонародье их прозвали сторожевыми псами Эпарха — верными слугами церкви, чьей миссией был розыск преступников и искоренение ереси. Они путешествовали по Планарии, карали воров и убийц, арестовывали и отправляли на суд отступников. В давние времена их появление сулило беду, ныне — священную кару и возмездие за грехи. Благо с последней войны, объединившей мир под властью Эпарха, минуло более трёх веков, и вести о воинах в белых мантиях приходили в наше захолустье всё реже.

— Ты знал, что они будут здесь? — шёпотом спросила я Рейза.

— Разумеется.

— Откуда?

Дознаватели спешились, подвязали коней к забору и неторопливо поднялись на крыльцо «Дикой лозы». Дверь распахнулась, мужчина в тяжёлых доспехах ловко поймал вывалившегося за порог мужика, силком затащил обратно.

— Возможно, пару дней назад, пока ты спала, я прогуливался по окрестностям и повстречал сих приятных господ. И, возможно, подсказал им поискать отступницу в деревеньке неподалёку от Ортиса. Им пришлось сделать приличный крюк, и к этому моменту они как раз должны были нас нагнать. — Рейз не дал мне возможности ответить. — Жди здесь, я приведу коня.

Он прокрался между деревьями, затерялся в тенях у забора.

С появлением дознавателей гомон в таверне разразился с новой силой, внутри завязалась драка. Воспользовавшись суматохой, Рейз отвязал поводья, шлёпнул коней по крупу. Двое галопом умчались в темноту, третьего врачеватель повёл к саду.

— Ты поверишь в чудо или в то, что я прекрасный стратег? — Он приподнял ветви с душистыми кистями цветов.

— В то, что ты неплохой лжец, — ответила я.

— Обидно, потому как лжец из меня превосходный.

— Это был не комплимент.

— Только если им не гордиться. — Рейз сорвал с седла голубые нашивки, снял вьючный мешок и без зазрений совести принялся рыться в чужих вещах.

— Дознаватели здесь из-за меня?

— Может быть — да, может быть — нет. — Он покрутил в руках тонкий молитвенник, сунул за пояс. — Не люблю копаться в головах у святош. — Не отыскав более ничего полезного, Рейз бросил мешок под дерево.

К тому времени голоса в таверне смолкли, двор с крохотным садом окутала липкая тишина.

— И что теперь? Куда нам идти? — обеспокоенно спросила я.

— Кстати, об этом. — Рейз щёлкнул пальцами. — Ты наизусть знаешь строки вашего священного писания?

Вопрос был совершенно не к месту.

— Нет. Зачем?

— Тогда неважно. — Он потрепал коня по рыжей гриве. — Чтобы призвать моего дражайшего братца, нам придется найти Откровения.

— Что ещё за Откровения?

— Ваша так называемая «Авеста» — подделка. — Рейз побрёл через сад, увлекая коня за собой. — В тексте нет ни слова о всадниках и Вестнике. Кто-то подменил её сборником глупых заветов и заставил мир уверовать, будто это оригинал. Настоящее священное писание всегда содержит информацию о знамениях, предрекающих начало конца — Апокалипсиса, Рагнарёка, Эсхатона, гибели всего сущего — называй как хочешь. Если знамения верно истолковать, получим подробные указания по созданию Вестника, призыву всадников и торжественному очищению мира от греха. И коли в общедоступной версии Авесты этого нет, придётся разыскать подлинник. Есть идеи, где он может быть?

— Рейз, — тихо произнесла я, — ты ведь говоришь об обмане целого мира. Не одного человека и даже не города. Мира. Ты хоть представляешь, насколько невероятно это звучит?

— Да-да, отрицание, торг, принятие. Вечно одно и то же, — отмахнулся он. — Подыграй мне. Предположим, церковь сумела обдурить целый мир. Где бы святоши спрятали подлинник?

Я обречённо покачала головой:

— Понятия не имею.

— Значит, для начала отправимся в Кинотийю. Слышал, недавно дознаватели нашли там «меченного солнцем». Если повезёт, выйдем на членов культа.

— Культы запрещены. — Я прикрыла лицо ладонью. Рейз был сумасшедшим. Наверняка.

— Ой, правда? — хохотнул он.

За садом раскинулись оливковые плантации. Ряды молодых кустов, похожих на пушистые шары, простирались до горизонта, взбирались на холмы и расступались у ленты широкого тракта.

Рейз указал на коня, и мне пришлось признаться:

— Я не умею ездить верхом.

— Знаю, догадался. Но так мы быстрее доберёмся до города.

Посмеиваясь, он помог взобраться в седло. Оказавшись в двух ярдах от земли, я испуганно вцепилась в поводья. Рейз устроился позади, придержал меня за талию и мягко ударил коня в бока. Покачиваясь, мы двинулись вдоль извилистой кромки сада.

— Дознаватели будут нас искать, — пробормотала я, когда страх рухнуть под копыта уступил место тревогам более насущным.

— Вряд ли. Чтобы начать охоту, нужно знать, как выглядит жертва.

— Как мужчина средних лет, с белыми волосами и жутким шрамом в половину лица. У тебя… — я помедлила, подбирая подходящее слово, — приметная внешность.

Рейз расхохотался:

— Часто ли после ссоры ты помнишь причину, по которой она началась? Не эмоции, что ты испытала, не слова, что произнесла сгоряча, а изначальную причину, из-за которой зародился конфликт? — Он натянул поводья, направив коня к тракту. — Ты помнишь обиду, злость и разочарование. Размышляешь о том, что сказала, и ещё могла сказать. Жалеешь об упущенной возможности поступить иначе. А настоящая причина ускользает из памяти, остаются лишь отголоски, смутные воспоминания, искажённые восприятием. Я виновник конфликта в таверне, его первопричина. Но никто из участников меня не запомнит. Они расскажут о мужчине или женщине, молодых или старых, опишут человека совершенно обычного, быть может, похожего на друга или родственника. И никто не припомнит деталей.

— И сейчас ты скажешь, что в этом состоит сила Раздора? — съязвила я.

— Это сила, которой наделили меня люди, — невозмутимо ответил он. — Все мои способности исходят от людей. Не будь ваших пороков, не существовало бы и меня. Любой конфликт рождается из эмоции, эмоции искажают восприятие. Обманутый разум легко поддаётся греху, а грешник — не кто иной, как заложник собственных чувств. В этом замкнутом круге кроется главная хитрость вселенной. В этом величайшем обмане я черпаю силу.

Мы выехали на тракт, Рейз пустил коня бодрой рысью.

— Ты складно говоришь, — произнесла я. — Но одна деталь не сходится. Я помню, как ты выглядишь.

— Это легко объяснить. Тебе известна первопричина моего появления. Не переживай, я позабочусь о том, чтобы ты о ней не забыла. — В голосе прозвучали нотки веселья. — Будет неловко, если ты не узнаешь меня в горячке битвы.

— С кем ты собрался сражаться?

— Не я. Ты, — с издёвкой уточнил он. — И Йен. И люди, что последуют за вами. Я посмотрю издалека, ибо воин из меня никудышный.

— А я, по-твоему, закалённый боями вояка? — Я бы всплеснула руками, да ладони намертво вцепились в жёсткий рожок седла.

— Нет? — хихикнул Рейз. — Значит, Йену придётся справляться самому. Благо ему не впервой. Помню, в одном далёком мирке Вестником стал годовалый мальчишка. Пришлось четыре года нянчиться с ним, прежде чем мы сумели призвать Войну. И ещё пять, чтобы собрать хоть какую-то армию. Мало кто в здравом уме пойдёт воевать за ребёнка, который с трудом говорит и наматывает слюни на кулак.

— О, Всевышний, — взмолилась я.

— Но это было не самое затяжное путешествие. Рекордный разрыв между моим прибытием и призывом Войны составил сорок восемь лет. Там были сложные для расшифровки Откровения, мы трижды ошиблись с трактовкой, несколько раз пропустили назначенный день, а потом поняли, что для призыва моего братца Вестнику должно исполниться шестьдесят шесть лет. К слову, ему тогда стукнуло восемнадцать. За полвека я возненавидел мир и был счастлив оттуда убраться.

Я подыграла его рассказу:

— И сколько миров ты прошёл?

— Не знаю, перестал считать после третьей тысячи, — протянул Рейз задумчиво. — Можешь спросить у Смерти, он до безобразия придирчив к мелочам.

Упоминание четвёртого всадника отозвалось колючим холодом, словно костлявая рука коснулась ключиц, бесплотной петлей затянулась на шее. Я повела плечами, прогоняя наваждение.

— Если остальных нужно призвать, то как появляешься ты?

— Меня призывает мир. Когда он отравлен пороком, он стонет от боли и молит о спасении. Однажды крик достигает моих ушей, и я являюсь на зов.

— А где ты находишься всё это время?

— Там же, где остальные всадники, — уклонился Рейз от ответа.

— Сказочник из тебя никудышный, — фыркнула я.

— Не думаю, что у этого места есть название, — пробормотал он с небывалой отрешённостью. — Я не смогу объяснить.

— Но ты хотя бы знаешь, где оно?

— Да.

Рейз не стал продолжать. Лёгкость, с которой он рассказывал небылицы о путешествиях по мирам, рассеялась утренним туманом.

Тракт уходил на северо-восток, к Кинотийским горам, где дремал в кольце ледяных вершин крупнейший город южного региона.

Эйкут. Врата

Портал перенёс войско в чащу тропического леса. Столетние деревья обступили врата, раскинули кроны, спрятав арку с круглой площадкой под зелёным навесом. На кривых ветвях, точно змеи, лежали колючие лианы, покачивая хвостами, оплетали стволы и касались макушек пышных кустарников. Влажная трава мерцала голубой пыльцой, чьё мягкое сияние освещало тропу и вереницу следов на рыхлой земле.

Генерал разделил войско. Основным силам было приказано обойти Арену по южной границе и встать лагерем у врат на третий круг. Два отряда демонов Тамиш выделил нам в сопровождение.

Мы двинулись к центру Эйкута.

Шли долго. Немыслимо долго. Будь я человеком, успел бы состариться.

У первой развилки Тамиш приказал юркому соллини подняться в небеса и разыскать прямой путь до Арены. Демон нырнул в переплетение лиан, задел крылом рыжий древесный нарост. Пузырь лопнул, окатив соллини фонтаном ядовитых брызг. Демон тотчас испустил дух, и скрюченное тело рухнуло под ноги генералу.

На второй развилке Диинтас насадил на копьё жирного паука. Лезвие вспороло мохнатое брюхо, внутренности кровавой гирляндой повисли на ветках. Кустарник ожил: листва ощетинилась рядом зубов, вцепилась в добычу не хуже голодного хищника. Не прошло и минуты, как растение перемололо потроха и вновь обернулось безобидным кустом.

Я ненавязчиво сместился к центру тропы.

Постепенно зелёные заросли уступили место окаменелым деревьям и ярким, светящимся в полутьме цветам. Вдоль дороги стали встречаться поляны, усеянные голубыми кристаллами. Камни росли из земли, словно грибы, и пульсировали внутренним светом, стоило кому-то подойти ближе.

Тамиш отдал команду передвигаться краткими перебежками. Будто дикие белки, мы носились от одной кучи кристаллов к другой, но сколько бы ни продолжалась нелепая гонка, я не различал криков глашатая и не слышал шума трибун.

— Далеко до Арены? — спросил я генерала после очередного забега.

Тамиш изогнул бровь:

— Эйкут и есть Арена. Весь этот лес — огромное поле боя.

— Чудесно, — фыркнул я. — И как в такой глуши мы отыщем треклятый ключ?

— Найдём чемпиона, найдём и ключ. — Генерал постучал когтями по трём золотым черепам, висевшим на поясе. Центральная черепушка клацнула челюстью, выпустила хребет с острым жалом на конце.

Я покосился на причудливое оружие, с завистью стиснул зубы. Поговаривали, что в давние времена у Тамиша был питомец — огнедышащий пёс о трёх головах. Существо пало в битве, и хозяин, не желая мириться с утратой, обратился за помощью к Владыке Смерти. Балаашир вернул душу пса в тело, однако плоть со временем истлела, кости потрескались, а зверь утратил разум. Тогда Тамиш отнёс останки к адскому кузнецу. С тех пор три собачьих головы покоились на поясе генерала и по команде рвали врагов на части.

— Найдём чемпиона, — передразнил я, отойдя к краю кристальной поляны.

В траве, раскинув плавники, дремало светящееся существо. Я ухватил его за хвост, поднял над землёй, призрачный скат звонко заверещал.

— Может быть, ты знаешь, где искать чемпиона этих коряг и кустов? — спросил я, встряхнув демона. — Не проводишь?

Скат разинул беззубый рот, жалобно пискнул.

— Ничего не понял, но будем считать, что ты согласен. — Я вскочил ему на спину, впился когтями в мягкую плоть.

Демон бесшумно заскользил по тропе.

Планария. Кинотийя

Кинотийя — город огней, чая и специй — встретил нас празднованием фестиваля вознесения. Согласно Авесте, на десятый день лета Отец решил покинуть мир смертных и отправиться в Хрустальный град. От взмаха могучих крыльев разлетелись по южному побережью золотые искры и подарили землям небывалое плодородие. С тех пор регион не знал бедствий и неизменно снабжал провизией бедные северные края. Легенда полюбилась жителям юга. За час до полуночи тысячи верующих выходили на улицы, пели хвалебные оды Всевышнему и запускали в небо бумажные фонарики в память о случившемся в древности чуде.

Подготовка к празднеству шла полным ходом. По улицам носились гружённые тканями телеги, торговцы наперебой зазывали прохожих, горожане, с расписанными краской лицами, украшали дома лентами и цветами.

Городская жизнь бурлила кипящим котлом.

Я покидала родную деревню лишь однажды, в далёком детстве. Отец привозил меня в Кинотийю на церемонию посвящения в веру. Поездку я почти не запомнила — в памяти сохранились только холёные руки эктелея, вручившего мне серебряное украшение, да хмурое лицо отца. Обратный путь прошёл в тягостном молчании: отец изредка поглядывал на меня через плечо, а я тайком поглаживала медальон и тщетно пыталась уснуть. По возвращении домой мама долго плакала. Спустя год родилась Клер.

— Ты знаешь, куда идти? — Я прижалась к Рейзу, уступая дорогу пронёсшемуся мимо экипажу.

Город был охвачен предпраздничной суетой, и я боялась потерять в толпе единственное знакомое лицо.

— Нет, но быстро выясню.

— Даже не буду спрашивать — как.

— Слушай, — подмигнул он. — Ты удивишься, сколько полезного можно узнать из разговоров прохожих.

За неделю я начала привыкать к его манере общения: уходить от ответа и давать расплывчатые объяснения было его скверной привычкой. Порою Рейз напоминал ортисовского эктелея с его запутанными формулировками житейских премудростей и заядлой любовью цитировать Авесту. Я редко понимала благословенного служителя и ещё реже прислушивалась к наставлениям — слишком скучны и унылы были его советы. С Рейзом было куда сложнее. Я не могла определить, когда он врёт, юлит, насмехается или, напротив, желает донести до меня смысл законов мироздания. Улыбка почти не покидала его лица, и оттого каждое слово казалось либо невинной шуткой, либо бесстыдной ложью.

На площади не смолкала музыка. Девочка с венком белых эустом в волосах босиком танцевала на бархатном ковре. Полы розового платья порхали в такт задорной мелодии, рядом бренчал на лютне седовласый старичок. Горожане обступили музыкантов, хлопали в ладоши, звонко присвистывали. На ковёр летели затёртые до блеска монеты.

Через дорогу в синем шатре молодые анерхи набивали курильницы миррой. Ароматный дым стелился по тротуарам, стекал с моста, по крутой лестнице сползал на вымощенную крупным камнем дорогу. На ступенях лежали жёлтые ленты, пышные банты свисали с перил. Звенели подвешенные над мостовой колокольчики.

Внизу начинала шествие торжественная процессия. Первыми, отбивая ритм, двигались барабанщики в зелёных костюмах с высокими воротами и кружевными рукавами. За ними, размахивая длинными юбками, шли танцовщицы. Плавные взмахи рисовали в воздухе затейливые фигуры и окружали девиц невесомыми рубиновыми облаками. Дальше, отставая на десяток ярдов, шагали послушники, облачённые в традиционные голубые рясы. Они несли на плечах деревянный полумесяц с сотней бумажных фонарей внутри.

— Будь здесь. Я скоро вернусь, — бросил Рейз.

Я не успела возразить, светлая макушка быстро затерялась в толпе.

За колоннами послушников следовали толпы верующих с жёлтыми свечами в руках, к ним навстречу спешили горожане и гости фестиваля. Вместе они пели и танцевали, разбрасывали под ноги жёлтые лепестки цветов, швыряли в небо разноцветное конфетти. Следом под свист и улюлюканье продвигались обнажённые по пояс факиры. Огненные шары плясали в умелых руках, точно ожившее пламя в ладонях героев из детских сказок. Загорелая, грязная от копоти кожа блестела каплями пота, на потёртых ремнях позвякивали маслянистые склянки.

Прохожие прильнули к перилам, желая поближе взглянуть на волшебное действо. Страшась быть раздавленной толпой, я сместилась к торговым рядам.

Рынок расположился прямо на дороге. Торгаши расстелили ковры у дверей душных лавок, разложили товары, не заботясь о прилавках и вывесках. В носу защекотало от запаха благовоний и пряностей. Терпкие ароматы тмина и базилика смешивались со сладостью ванили и свежестью эвкалипта, сушёный чеснок соперничал с благоухающей розой и можжевельником.

Я свернула на тротуар, под тень широких голубых лент, натянутых между крышами.

Дети, шурша бумажными фонарями, стайкой голубей вылетели из переулка и скрылись за бордовым шатром с вышивкой виноградной лозы на откинутом пологе. Изнутри повеяло кислым ароматом вина.

Обойдя шатёр, я огляделась в поисках Рейза. Множество незнакомых, постоянно сменяющихся лиц, слились в расплывчатую картину. Я растерянно отступила, налетела в пузатого мужчину с железным подносом в руках. Незнакомец выругался, оттолкнул меня в сторону и засеменил к чайной лавке.

— Идём. — Рейз вынырнул из безликой толпы. — Остановимся в «Угрюмом отшельнике». Отсюда недалеко.

По пути он взял яблоко с ближайшего прилавка, покрутил в руке и бросил бегущему вдоль торговых рядов мальчугану. Ребёнок поймал неожиданный дар, остановился, высматривая благодетеля.

— Ах ты, маленький негодник! — закричал продавец, выглянув из-за ящика с фруктами. — Сейчас я тебе задам хорошую трёпку! — Он схватил связку зелёного лука, угрожающе потряс ею над прилавком.

Мальчишка взвизгнул, отшвырнул яблоко и припустил по улице, расталкивая прохожих. Юркнув к тротуару, ловко перескочил через бордюр, но не успел разминуться с пожилой дамой. С разбега налетев на старушку, малец замахал руками, поскользнулся на мокрой брусчатке и растянулся у порога чайной лавки. Не заметив юнца, мужчина с подносом переступил порог. Стаканы полетели на землю, окатив одежду горячим чаем. Бранясь на чём стоит свет, мужчина распластался на тротуаре рядом с перепуганным мальчуганом.

На помощь им поспешили церковники. Рейз уступил дорогу послушникам, взял меня под руку и увёл с площади.

«Угрюмый отшельник» оказался уютным постоялым двором в паре кварталов от центра. Владелец отдал нам ключи от маленькой комнаты на втором этаже и в честь праздника вручил помятый бумажный фонарь. Я положила подарок на стол, открыла пыльное окно.

— Если решишь прогуляться, не уходи далеко. — Рейз бросил на стол холщовый мешочек, доверху набитый монетами. — Через три дома находится лавка портного, купи что-нибудь в дорогу. Я не планирую здесь задерживаться.

— А ты? — спросила я, устало плюхнувшись на кровать.

Пока мы путешествовали верхом, у меня ныла спина. Вчера Рейз продал коня местному гончару, с тех пор невыносимо болели ноги.

— Разведаю местность.

Он по-прежнему верил, что сможет найти членов какого-то культа, не было смысла пресекать навязчивую идею.

Выспросив у хозяина постоялого двора дорогу до храма, я побрела по извилистым улочкам.

Желание посетить священные стены не покидало меня после событий в Акри-ту-Натоу. Побывав в гнезде порока, соприкоснувшись с извращённой религией, я не могла отделаться от мысли, что частица греха успела укорениться и во мне. Будто заблуждения, отравившие разум лорда, проникли под кожу вместе с холодом подземелья. И я не могла смыть с себя отпечаток их скверны, сколько бы ни пыталась. Обращение к Отцу было последним шансом.

Переулок, заставленный высокими вазонами, вывел меня к церковному саду. За железными прутьями забора шелестели листвой персиковые деревья, покачиваясь на ветвях, напевали грустную мелодию ветряные колокольчики. Они звонко рассуждали о былом и украдкой шептались о будущем.

Переливчатой трели вторила одетая в лохмотья девушка. Она сидела на коленях у решётчатой калитки и, покачиваясь, будто в беспамятстве, мурлыкала детскую песенку. Свеча в её руках догорала, воск засыхал на краях глиняного блюдца. На шее блестел серебряный медальон.

Зависть шершавым языком прикоснулась к щекам. Даже она, нищенка, уличная попрошайка, могла в любой момент обратиться к Отцу и получить прощение.

Я сжала кулаки, шагнула к калитке и остановилась. Отец не помог мне в аббатстве, остался глух к молитвам, что я отчаянно шептала в подземелье, не защитил от пламени костра. Я продолжала цепляться за веру — рьяно, неистово, обречённо, словно угодивший в горную реку мышонок. Поток уносил меня к водопаду, а я упрямо перебирала лапками в надежде добраться до берега.

Нищенка открыла глаза, в расширенных зрачках отразилось пламя свечи.

Она ведь тоже не раз обращалась к Всевышнему, молила о доме, достатке, семье. Наверняка существовала причина, по которой Отец ей не помог. Всегда должна была быть причина.

Девушка склонила голову набок, взгляд прояснился. Она молча протянула мне деревянный стакан, на дне которого лежала пара монет.

Была ли она счастлива в своей беспокойной жизни? Быть может, Отец избрал для неё такой путь — без обязательств, без груза ответственности, без чувства вины — зная, что иная судьба принесла бы горе и смерть. Что, если Он избрал похожий путь и для меня? В конце концов, я осталась жива, а отступники из Акри-ту-Натоу сгорели в алом огне.

Я положила в стакан мешочек с монетами. На душе стало легче.

Войти в храм я так и не решилась.

Рейз разбудил меня с первыми лучами солнца. Натянув холщовую рубаху, попросил поторапливаться.

— Ещё рано, — проворчала я, кутаясь в покрывало.

— Нам пора на утреннюю службу.

— Не лучшая твоя шутка.

— Я не шучу. — Он положил платье на край кровати. — Собирайся.

У храма было не протолкнуться. Очередь прихожан растянулась от калитки до перекрёстка между кварталами. Тысячи голосов монотонно жужжали, заглушая цокот копыт и нежную песнь колокольчиков.

— Анерхи проверяют медальоны при входе. — Рейз сунул мне в руку серебряный полумесяц на тонкой цепочке. На оборотной стороне было выгравировано женское имя.

— Где хозяйка медальона? — нахмурилась я.

— На службу она не придёт. Ночь была, — он самодовольно усмехнулся, — бурной.

Минуло не меньше часа, прежде чем мы добрались до ворот. Нищенка, сидя на прежнем месте, расплылась в улыбке, потянула анерха за полы поношенной рясы. Шикнув, служитель глянул на мой медальон и, бросив привычное «волею Отца», велел проходить в сад.

В храм мы не попали. Желающих замолить прегрешения прибыло столько, что они не уместились в зале и были вынуждены толпиться у входа, невзирая на духоту и палящее солнце. Многие пришли подготовленными: платки и шляпы покрывали головы и мужчин, и женщин, в руках девиц порхали кружевные веера.

Витражи содрогнулись от удара колокола.

— Последняя служба, на которой я была, закончилась тем, что ты вынес меня из церкви, — прошептала я Рейзу.

— К счастью, эту мы проведём на улице, — в тон мне ответил он.

К тяжёлому набату присоединились благовестники и малые зазвонные, переливчатое бряцанье в точности повторяло мотивы утренней службы в Ортисе.

— Вдруг мне снова станет плохо? — спросила я.

— Лучше бы этого не случилось. Время не подходящее.

— Не подходящее? — Я изогнула бровь. — Больной не выбирает заразу, а врачеватель — время для оказания помощи.

Анерхи опаздывали с подготовкой. Сдерживать нетерпеливую толпу у калитки остался коренастый мальчишка, остальные спешно помогали прихожанам выстроиться в ряды. Вышедший из храма бритоголовый послушник раздавал свечи.

— Ты поверила, будто я врачеватель? — Рейз протянул мне свечу, прочитал удивление на лице и прыснул в кулак. — Да я ничего не смыслю в целительском деле. Я думал, ты догадалась, когда спросила про цвет настоя.

Я вырвала свечу из его руки, обиженно отвернулась.

Нам достались места в последних рядах. Колокольный звон стих, и верующие в едином порыве опустились на колени. Не подбирая подола, я присела на землю, воткнула свечу между стеблей примятой травы, вытянула руки. Издалека, почти неразличимый, зазвучал хриплый голос эктелея.

Анерх окропил пальцы водой, тёплые капли потекли по коже. Я сложила ладони, поднесла к груди. Вопреки ожиданиям, небеса не разверзлись, гром не грянул средь ясного неба, и Лукавый не утянул души грешников в Ад. Женщины позади шёпотом обсуждали вчерашний праздник.

Я склонила голову, но вместо чтения заученной молитвы обратилась к Рейзу:

— Зачем мы здесь?

— Дабы воздать хвалу Отцу, — цыкнул он.

— Больше ты меня не обдуришь. Отвечай.

Он закусил губу, пряча непрошеную улыбку:

— Культ пожелал узреть доказательства. Не отвлекайся, за нами наблюдают.

Согнув спину в общем поклоне, Рейз извлёк из кармана монету. Медяк спрятался между пальцев.

Хор голосов восславил Отца священной песнью. Пламя свечей затрепетало, и люди, спасая дарованные Небесами огни, склонились к земле. Тушить свечу без использования серебряной чаши мне было в диковинку, пришлось задуть огонёк, прежде чем он коснулся одежды.

Рейз заёрзал на месте, украдкой бросил монету в анерха. Медяк ударился о кадильницу, отскочил в спину прихожанки. Анерх порывисто извинился, подобрал монету и продолжил обход.

Торжественная песнь затопила храм, хлынула в сад и разлилась по утомлённым жарой улицам. Рейз постучал пальцами по земле, будто неумелый бард перебрал струны старой лютни.

Хор взял высокую ноту, кадильница выпала из руки анерха. Служитель схватился за горло, хрипя и кашляя, завалился в проход между рядами.

— Всё в порядке, я помогу, — Рейз поспешил успокоить испуганных прихожан. — Я врачеватель, дайте дорогу.

Он подозвал низкорослого мужчину, вместе они подняли анерха, волоком потащили к калитке. Мальчик у входа вызвался их проводить.

— Чуть меньше внимания, — прошептала нищенка, быстро заняв место Рейза.

Я потупила взгляд, приложила ладони к груди и затараторила слова молитвы.

Песнопение продолжалось.

— Так значит, ты и есть обещанная Вестница? — с придыханием проворковала она.

— Не понимаю, о чём вы, — ответила я.

— Не доверять незнакомке — разумно. Скажи Раздору, что его просьба будет исполнена. Мы встретимся в полдень на углу Западной и Шёлковой улиц.

Она затянула песнь, до конца службы позабыв о существовании мира вокруг.

Толпа повалила из храма с последним ударом набата. Я выскользнула на дорогу в числе первых, протянула свечу анерху, дежурившему у ворот.

— Анвелл? — Кровь отхлынула от лица. — Что ты здесь делаешь?

Слуга Дуана сдвинул брови и, не глядя на меня, продолжил собирать свечи.

— Как и прежде, я служу Отцу и избранному им лорду, — с отрешённым спокойствием проговорил он.

— Дуану? Разве он… — Голос дрогнул. — Он жив?

— Волею Отца и несмотря на то что ты натворила в Акри-ту-Натоу.

— В том только их вина, — выпалила я. — Служители пытались меня убить.

Анвелл молчал, невозмутимо принимая свечи из рук прихожан.

— Ты знал, — прошептала я.

Помедлив, анерх сложил свечи в плетёную корзину.

— Господин Раэль накануне сообщил мне, что свадьба не состоится, а вскоре после твоего прибытия в аббатство распорядился доставить его в Кинотийю. Лорд был тяжело ранен. Это всё, что мне известно.

— Дуан сейчас в городе?

— Эктелей убеждал его повременить, но лорд срочно отбыл на встречу с Эпархом.

Рим. Предатель отправился в Рим.

— Мне жаль, Лирэ, — сухо добавил он, — но я не хотел бы находиться рядом с тобой дольше, чем того требуют обстоятельства. Я слышал о случившемся в Ортисе, понимаю, что ты можешь иначе видеть события. Однако мне, как верному служителю Отца, не пристало доверять слухам, и потому я не могу ни поддержать, ни осудить твои решения. Это только твоё бремя.

Анвелл не хотел вмешиваться, выбрав удобную позицию неведения. «Невежество есть благо, бездействие есть спасение» — весьма распространённая трактовка второго стиха Авесты.

— Я понимаю, — солгала я.

Анерх вернулся к сбору свечей, а я, едва не срываясь на бег, направилась к постоялому двору.

Смех, доносившийся из «Угрюмого отшельника» был слышен издалека. Среди клумб, развалившись на скамье, Рейз потягивал эль в компании пышногрудой девицы. На его щеках проступил румянец, губы ласкали тонкую женскую шею.

— А вот и моя сестрёнка, — протянул он, поигрывая бретелями на плечах смущённой подружки. — Как прошла служба?

— Ты бросил меня у храма, — процедила я.

— Я спасал жизнь. Это мой долг как врачевателя. — Подняв со скамьи веер, Рейз скрыл ухмылку за белыми кружевами. Девушка, хохотнув, забрала из его рук ажурную игрушку.

Я поднялась на крыльцо постоялого двора, сдвинула тяжёлую занавеску. Помедлив, повернулась к человеку, именовавшему себя Раздором:

— В полдень тебя ждут на углу Западной и Шёлковой улиц.

— Одна новость лучше другой. — Рейз допил эль, бросил опустевшую кружку в куст молодой розы. — Что ж, до полудня ещё уйма времени. Чем займёмся? — спросил он, зарывшись носом в каштановые кудри.

— Мастерская моего отца как раз на Шёлковой улице. — Девушка прильнула к его груди, подцепила ноготком шнуровку рубахи. — Может, заглянем туда? Старик не объявится до позднего вечера.

— С удовольствием.

От их похотливого щебетания стало дурно. Восьмой стих Авесты гласил, что негоже было предаваться плотским утехам на публике, а ложе делить надлежало лишь с мужем и благочестивой женою. Впрочем, греховные забавы Рейза не шли ни в какое сравнение с новостью о Дуане. Лорд выжил. Эта тревожная мысль бередила душу с каждым ударом сердца, пока я поднималась по лестнице и нервно мерила комнату шагами. Лжец, отступник, убийца — Дуан осквернял мир своим существованием. Человек, обманом убедивший мою семью в благородном намерении сыграть свадьбу, продолжал дышать. И сейчас предатель ехал в Рим. Мы могли бы догнать его.

Однако до полудня Рейз не объявился, и я в одиночку отправилась к месту встречи.

Ремесленные улицы, бесконечно похожие друг на друга, складывались в грязный, пропахший дымом, лабиринт. Рабочие грузили в телеги засаленные бочки, дышали жаром печи в кузницах, стучали молотки, гремела посуда. Я долго блуждала по пыльным переулкам, петляла среди складов, заваленных обломками железа и гнилой древесиной, выспрашивала дорогу у прохожих.

Солнце встало в зенит задолго до того, как я нашла нужный перекрёсток.

Нырнув в тень старого амбара, я вытерла пот со лба, поправила прилипшее к телу платье. Лето в этом году выдалось жарким, и даже близость Кинотийи к горам не спасала от духоты.

Мимо, кренясь на левый бок, промчалась повозка, облако пыли повисло над дорогой. Работяги, чертыхаясь и кашляя, проводили извозчика бранью. У поворота хлопнули вожжи.

— Если за кем-то следишь, делай это незаметно, — прозвучал над ухом голос Рейза.

Я вздрогнула, спрятав испуг за напускной злостью, спросила:

— Ты нашёл культ?

Рейз хмыкнул, стряхнул пыль с рубахи.

— Ты поверила в его существование?

Я предпочла не заметить издёвки:

— О чём ты их попросил?

— Та нищенка сначала упомянула о всадниках или о Вестнице? — не уступил Рейз.

— Что ты сделал с анерхом?

— Тебя заботит его судьба?

— Ты знал, что Дуан выжил? — с нажимом спросила я.

Рейз осёкся, проглотив очередную колкость.

— Да, — ответил он, погладив шрам костяшками пальцев, — я нашёл культ.

— Та женщина у храма, верно? Почему она поверила, что ты — Раздор? Как ты убедил её?

— Она читала подлинник Авесты, — произнёс он тише. — Или его фрагмент. На мой счёт у неё возникли сомнения, пришлось разыграть то утреннее представление. Думаю, она полагала, что молитва, полумесяц и святая земля лишат всадника сил. Она ошиблась. Неверная трактовка. Возможно.

— Допустим, всё, что ты говорил про Эсхатон — правда. Ты — Раздор, а, значит, именно ты источник лжи и обмана. Как она могла довериться тебе? Как тебе вообще можно верить?

— Ты до раздражения проницательна, моя дорогая Вестница, — процедил Рейз. — Но ты не сможешь докопаться до правды, покуда считаешь Эсхатон вымыслом. Возьми за основу лживость учений Авесты, осознай масштаб церковного заговора, и всё встанет на свои места. Элин — девушке, что говорила с тобой у храма, известна ложь Эпарха. В детстве она лишилась родителей, церковь не помогла. Сироту приютил культ. «Меченные солнцем» спасли ребёнка от голодной смерти, пожаловали крышу над головой и познакомили с Откровениями. С тех пор она служит благой цели. Той же, что связала меня с тобой.

— И какова же твоя цель? — зацепилась я.

— Очистить мир от греха, — выделяя каждое слово, ответил Рейз.

— Путём того, чтобы сеять раздор и хаос? А после вовсе развязать войну?

Рейз покосился на перекрёсток, где стучали молотки и раздавались приглушённые голоса:

— Люди объединятся либо перед сильным врагом, либо перед большой бедой. Слабые погибнут, сильные уверуют. Когда вера станет единой и не останется места порокам даже в помыслах, наша миссия будет исполнена. — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова.

Я не поверила.

— Невозможно сделать так, чтобы никто не грешил даже в мыслях.

— Ты не ведаешь силы страха перед скорой смертью, — хохотнул Рейз. — Именно осознав неизбежность скорой кончины, люди способны совершать настоящие чудеса.

— И какова моя роль во всём этом? Для чего нужна Вестница?

— Я уже отвечал. — Смахнув рукавом пот со лба, он взлохматил волосы. — Ты глас этого мира. Слушай свои желания. Всадники позаботятся об остальном.

Вечером «Угрюмый отшельник» посетила гостья. Пышная юбка прошелестела по полу, веер мотыльком порхал у лица. Забрав у Рейза серебряный медальон, она оставила на его губах долгий поцелуй.

— Её отец помогает культу, — пояснил он, спровадив подругу. — Весьма выгодное сотрудничество.

Я затолкала платье в дорожную сумку:

— Не одобряю твоих методов заводить знакомства.

— Разные души падки на разные грехи, — пожал плечами Рейз. — И каждому греху — свой Ад.

— Ад един для всех, — отозвалась я.

— И всё же в нём девять кругов.

Перед полуночью мы покинули постоялый двор, за городскими воротами нас встретила крытая повозка. Возница спрыгнул с жёсткого сиденья, откинул полог тента.

В стройной фигуре, окутанной полумраком, я с трудом узнала нищенку, вчера просившую милостыню у храма. Девушка сменила лохмотья на скромный мужской костюм, собрала волосы в косу. Прислонившись плечом к повозке, скрестила руки на груди.

— Где же твой конь, всадник? — с насмешкой спросила Элин.

Рейз закинул сумку в повозку.

— Мой конь у горячо любимого братца. — Он вернул ей улыбку. — И упреждая следующий вопрос, скажу: «Так получилось». Это крайне неприятная для твоих нежных ушек история, поэтому я не стану её рассказывать.

Рейз помог мне забраться в телегу, запрыгнул следом, Элин уселась впереди, натянула поводья. Повозка медленно тронулась.

Меня разбудило солнце и запах протухших яиц, резко ударивший в нос. Голова пошла кругом, ком горькой слюны подступил к горлу. Я окликнула Рейза и, не услышав ответа, потянулась к тенту. Солома до боли впилась в кожу, мир закружился и резко померк.

Эйкут. Арена

Пузырь лопнул, мутная жёлтая слизь окатила меня с головы до ног. Я готов был поклясться, что именно так воняли ангелы — гнилью, тухлыми яйцами и застоялой водой. Стряхнув с рук смрадную жижу, я пригнулся, уклоняясь от нависших над тропой веток.

Между рогов опустилось что-то тяжёлое, восемь мохнатых лап обняли голову. Я стряхнул паука, бросил пролетавшему мимо Диинтасу. Демон поймал круглое тело, с размаха насадил толстым пузом на сталактит. Кристальная поляна под нами окрасилась кровью.

Из связки лиан впереди вылетел сгусток ярко-зелёной слизи, Диинтас нырнул за дерево. Жирная капля врезалась в ствол, с шипением выжгла мох. Я увернулся от второго плевка, по пояс вляпался в паутину. Поминая Небеса, отклонился влево, призрачный скат под ногами истошно заверещал.

Под истеричные вопли мы слетели с тропы.

Пламя огненной короной вспыхнуло над головой, выжгло паучью сеть. Смахнув обрывки паутины, я закрыл голову руками, чтобы защититься от плотоядной листвы.

Скат взвизгнул, пронёсся над голодным кустарником, свернул в сторону, задев плавником ножку гигантского гриба. Шляпка задрожала, облако голубых спор окутало чащу. Скат ухватился усами за камень, замахал плавниками в попытке вернуться на безопасную тропу.

Я развёл руки, силясь удержаться на призрачном хребте. Жирная личинка шлёпнулась на плечо, круглая пасть ощетинилась тремя рядами зубов. Остриём хвоста я пронзил паразита насквозь, резким изгибом отбросил останки в траву. Хищные цветы тотчас вгрызлись в тёплую плоть.

Диинтас нагнал меня, набрал высоту и на бешеной скорости протаранил скопление сталактитов впереди. Потолок затрещал, с неба посыпались камни. Скат вспыхнул голубым светом, подпрыгнул и заскользил по обломкам. Под его дикий визг мы вернулись на тропу.

Сталактиты пробили грибные шляпки, ядовитые споры разлетелись над дорогой. Я задержал дыхание, пронёсся сквозь мерцающее облако, поминая ангелов, стёр с лица мерзкую пыль. Вовремя. Впереди, за каменным лесом, разрасталась широкая пропасть.

Я подозвал соллини, демонические тела быстро образовали мост над обрывом.

Скат, переливаясь бирюзой, вприпрыжку промчался по хитиновым крыльям, плюхнулся на уступ, ободрав кожу на брюхе. Я глубже вонзил когти в его мягкую спину, до завершения охоты было ещё далеко.

Окаменелые деревья проносились мимо размытыми пятнами, голубые кристаллы возвышались над тропой кривыми, уродливыми наростами. Воздух, затхлый, пропитанный сладким незнакомым ароматом, кружил голову. В бешеной гонке я с трудом различал небо и землю. Эйкут — бескрайняя голодная пещера — медленно сводил меня с ума.

На мокрых от слизи камнях мелькнули жёлтые блики, кончик золотого хвоста скрылся за поворотом.

Я окликнул Диинтаса, указал на удиравшего чемпиона. Егерь спикировал в пролёт между грибами.

Тропа пошла под уклон, спиралью окружая исполинскую колонну. Я сместился дальше от осыпающегося края, почти вплотную прижался к вертикальному склону. Далеко внизу, на дне котловины, замерцали пятна лазурных кристаллов. Чем глубже мы спускались, тем больше Эйкут походил на прожорливый грот, сырой и холодный, будто заброшенный подвал Преисподней.

Скат вышел на новый виток, золотой хвост чемпиона маячил впереди.

Я в предвкушении облизнул губы. Гонка продолжалась.

Спираль оборвалась в центре впадины, крутым поворотом перешла в тонкий мост. Я подался вперёд, всем весом навалившись на ската, демон ответил прерывистой трелью. Бедняга задыхался, с плавников капала серебристая кровь.

Земля содрогнулась, мост пошёл трещинами.

— Диинтас! — крикнул я, сплетая в руке огненную сеть. Демон вынырнул из темноты в шаге от меня. — Впереди пещера. Затеряется — не найдём.

Я метнул в чемпиона огненные силки. Проклятая рыбина играючи уклонилась, золотой хвост плетью ударил по мосту. Поток горячего воздуха едва не сбросил ската в пропасть.

Разрыв между нами увеличился.

Вскинув руку, я заставил сеть раскрыться. Ловушка растянулась прямо перед чёрным провалом пещеры.

Подлая рыба успела притормозить, брюхом задела алые нити и, расправив все шесть плавников, взмыла вверх по отвесной скале. Диинтас швырнул следом копьё, остриё пронзило центральный плавник, припечатав демона к камню. Туша чемпиона на мгновение зависла над обрывом. Демон гулко заверещал и сияющим жёлтым шаром полетел в пропасть. Промчавшись мимо осыпающегося моста, приземлился на уступ уровнем ниже.

Я рухнул в пустоту следом за ним.

Тамиш успел поймать меня за рога, закинул на выступ, словно гарпия, вернувшая в гнездо слепого птенца. Я приложился лбом о скалу, перед глазами поплыли красные и голубые круги.

— Удирает! — рявкнул генерал, грузно приземлившись рядом. — Вставай, я подброшу.

Мощные лапы сдавили рёбра, яростными рывками мы начали набирать высоту.

В который раз за сегодня я проклял Бездну с её ненасытным чревом: в Эйкуте мне пригодились бы крылья.

Подъём дался Тамишу нелегко, на подступах к верхнему ярусу он подкинул меня, подставил под ноги древко секиры и вытолкнул вдогонку за удирающим чемпионом. Скорости хватило, чтобы я пролетел над плотоядными кустами, оттолкнулся от упругой грибной шляпы и, зацепившись хвостом за сталактит, сменил направление полёта. В затяжном прыжке я сплёл из пламени кнут, зацепился за толстую ветвь.

С каменной кроны посыпались пауки, Диинтас крыльями расчистил путь. Тамиш бросил мне секиру и, зависнув над кустами, сжал паука до ласкающего слух хлюпанья. Я поймал оружие, замахнулся. Струи огня потекли по древку, пламя напитало лезвие. В бешеном вращении секира пролетела над грибами, раскрошила каменный ствол и до увесистого обуха вошла в тело чемпиона.

Гонка завершилась.

Тамиш подкинул меня до кристальной поляны.

— А вот и чемпион, — воскликнул я. — Ждёшь аплодисментов?

Демон запрокинул плоскую жёлтую голову, выпучил рыбьи глаза.

— Прежде чем ты умрёшь, я хочу получить ключ, — объявил я.

Золотое сияние затрепетало, будто мерзавец самозабвенно рассмеялся.

— Ключ, — повторил я. — Живо.

Тело чемпиона рассыпалось золотистой пылью.

Я в бешенстве зарычал, пнул подвернувшийся под ноги кристалл. Снова зарычал, теперь уже от боли.

— Иллюзия, — проворчал Тамиш, вырвав секиру из земли.

Вторую неделю нас водили за нос, да столь искусно, что у меня сводило зубы от зависти. Пятая погоня за проклятой рыбиной закончилась полным провалом — ни души светящегося поганца, ни ключа. Вместо того чтобы приблизиться к вратам, мы глубже увязли в недрах Арены.

— Ненавижу Эйкут, — рявкнул я. — Ненавижу этот треклятый круг!

— Я прикажу соллини возобновить поиски. — Юрким угрём Диинтас взмыл к каменным сосулькам под потолком.

— Будто от этого будет какой-то толк. — Я занёс ногу над мутным кристаллом, но, вспомнив о боли, отступил.

Плоть второго круга была неуязвима, кристаллы пронизывали Эйкут, как магма насыщала израненное тело Фоэдо. Они были его застывшей кровью, холодными, непролитыми слезами. Голубые камни росли отовсюду: во влажной земле, в кривых корнях, в шершавой коре деревьев. От их бледного света на Арене не было спасения.

Я сел на землю, провёл когтем по гладкой грани. На поверхности кристалла не осталось даже царапины.

— Если спустить на Арену всю мою армию, как быстро мы превратим это место в пустыню? — мечтательно проронил я.

Тамиш потёр мясистый подбородок.

— Никогда. Арена существует с начала времён. Как Эйкут. Как и вся Преисподняя.

— Арена, которая занимает половину круга. Круг, который, по сути, и есть Арена, — фыркнул я. — У Самаэля проблемы с фантазией? Что нужно съесть, чтобы придумать подобное?

Генерал сдул с секиры каменную крошку, ответил:

— Владыка не создавал Преисподнюю.

— Но мог улучшить. Скажем, пробить потолок и залить лавой это поганое место, — я ехидно оскалился. — Как тебе идея?

— Иногда я думаю, что ты безумен куда больше, чем хитёр, Истиннорождённый.

Я поднял взгляд к потолку.

— Сколько камня между нами и Фоэдо?

— Лиги. Много лиг, — прикинул генерал. — Фоэдо и Эйкут переплелись в незапамятные времена, с тех пор пласт только разрастался. И если тебя посетила мысль пробить дыру до самого Аркса, то вынужден огорчить. Круги располагаются ступенями, и лишь первые два напрямую связаны между собой. Под ними Бездна. Упадёшь с круга — сгинешь навечно.

— Не говори мне о Бездне.

Я поднялся, голова пошла кругом.

— Прости за любопытство, но как ты сумел выбраться?

Голос Тамиша прозвучал издалека, раздвоился, заскрипел ржавым металлом.

Я пошатнулся. На руках проступили капли пламени — вязкого, зловонного, отравленного. Колючие тиски сдавили рёбра. Я харкнул липкой жёлтой жижей, царапая грудь, осел на колени. Боль растеклась по плечам, вгрызлась в лопатки.

Рога звонко ударились о кристаллы.

Планария. Южный тракт

Солома впивалась в спину, жалила плечи. Жар волнами растекался по телу, будто в груди внезапно вспыхнуло солнце, и его обжигающие лучи кипятили кровь и плавили кости.

— Она не продержится ещё десять дней, — зло прошипел Рейз. — Нужно найти врачевателя.

— Мы бы нашли, но ты же не пропустил ни одного постоялого двора, — в тон ему ответила Элин. — Куда ни зайди, везде скандалы, ссоры и драки. Я устала ночевать посреди поля, устала выпрашивать у фермеров воду и убеждать анерхов, что её болезнь не заразна. Даже ты не знаешь, что это за напасть. Вдруг это чума?

— Прекрати ныть, умоляю. Пара бесед со святошами не сделают из тебя мученицу.

— А из неё сделают? — фыркнула культистка. Голос прозвучал тише, похоже, она всё ещё управляла повозкой.

— Зависть делу не помощник. — Рейз смочил водой полотенце. — Мир избрал Вестницу, и с этого момента, хочешь ты того или нет, твоя жизнь зависит от неё. Все жизни в вашем крохотном мирке зависят от неё.

— Если разразится чума, никакая Вестница нас не спасёт.

— Не переживай, вас убьют ваши пороки. — Рейз положил мне на лоб мокрую ткань.

Эйкут. Арена

Я погружался в топь — бесконечную, как вселенная, непроглядную, словно первородный мрак. Я тонул. Тело опускалось ко дну, утягивая за собой горячую душу. Я пылал: дышал огнём, плевал раскалённой кровью и плакал обжигающими слезами. Пламя сплеталось в нити, обрастало крюками, взлетало в пустоту и никак не находило опоры.

Вокруг не было ничего.

Я парил — падал бесконечно долго, пока несуществующий ветер не сожрал мои крылья, тьма не сгрызла рога, а само время не перестало существовать.

Потом иссякло пламя, без него рассудок наводнили воспоминания. Тогда Бездна и обратила на меня голодный взгляд. Я сжался, свернулся в клубок под её хищным, опустошающим взором, чтобы сберечь внутри последние крохи тепла.

И вдруг я увидел его — бирюзовый свет, что озарил бездонный мир, загнал тьму в недосягаемые глубины. Огонь, который заставил Бездну зажмуриться.

Я потянулся к нему, зажмурился от ослепительного сияния.

Схватив ртом воздух, я открыл глаза. Наваждение исчезло, уступив место потолку круглой пещеры и тусклому свету кристаллов.

— Давай, Виарин, приходи в себя, сколько можно истекать этой дрянью. — Диинтас суетливой наседкой шнырял среди кристальных зарослей, хвост волочился по земле, не поспевая за шагами.

— Не кричи, — прохрипел я.

Егерь не услышал.

Я пошевелил правой рукой, размял запястье. Засохшая слизь осыпалась с пальцев. Левая рука хрустнула в локте. Я приподнялся, второй левой рукой опёрся о камень.

Хвост встал дыбом.

— Какого… — Я вытянул четыре руки. — Убери! Убери их от меня!

— Спокойно. — Диинтас схватил меня за плечо, жёлтые глаза с вертикальной полоской зрачков заслонили стены пещеры. — Ты привыкнешь.

— Не сравнивай меня с надышавшимися спорами соллини. Мне плевать вырастет у них шестой хвост или на затылке появятся третий глаз. Убери их. Вырви. Отрежь!

Я протянул ему две руки, убрал и протянул две другие. Управлять новыми конечностями было легко, будто крыльями, что всегда были частью тела.

— Успокойся, — гаркнул демон, — ты привлечёшь пауков.

— Отрезай!

В руке Диинтаса появилось золотое копьё. Демон замахнулся и что было сил вонзил остриё в кристалл между моих распростёртых рук.

— Отрезай сам, — прошипел он.

— Не смей мне перечить!

Я толкнул Диинтаса ногой в грудь, демон отшатнулся, дёрнул щекой. Я вскочил, замахнулся когтями, но егерь ловко поднырнул под моей лапой, стегнул хвостом по спине. От удара я влетел мордой в стену. Левая рука вывернулась в суставе, я перехватил его хвост, дёрнул на себя. Звеня бронёй, Диинтас прокатился по кристаллам.

Пламя пушистой плесенью расползлось по ладоням, зловонной смолой потекло по пальцам. Я швырнул в Диинтаса густые жёлтые капли — больше от бессилия, нежели со злости.

Тени на стенах закружились в бешеном хороводе, я пошатнулся в такт их безумному танцу, а после согнул спину и изрыгнул на камни сгусток вонючей слизи.

— Дай телу время. — Диинтас придержал меня за плечо. — И не забудь меня поблагодарить. — Чёрный, закованный в броню кулак, приложил меня по голове.

Демоны не спят. Вечность слишком ценна, чтобы тратить время впустую.

Я очнулся. Под низким сводом пещеры было всё так же тихо. Бледно-зелёный свет растекался по потолку, на стенах лежали чёрные тени.

Диинтас, необычайно хмурый, водил остриём копья по кристаллу.

— Мне привиделась Бездна, — прошептал я. — Я был слаб. Как сейчас.

— Да, — тихо отозвался он. — Не то что в нашу первую встречу.

— Я тогда знатно тебе навалял. — Во рту остался привкус горечи.

— И обезглавил отряд егерей, — напомнил демон.

— И прикончил Харона. Прекрасные были времена.

Я сел, положил на колени четыре руки.

— Ключ?

— Тамиш возглавил поиски. Пока без результата. Но есть и другая новость. Она тебе понравится больше. — Диинтас указал мне под ноги.

На земле лежали осколки кристаллов. Голубая кровь Эйкута растекалась по камням, занимаясь слабым лазурным огнём.

Я улыбнулся с победным злорадством:

— Кажется, у меня появилась идея. Но для начала отрежь мне лишние руки.

Планария. Убежище культа

У кровати громоздилась посуда, засыхали на полках пучки полевых трав. В курильнице тлели благовония, пахло корицей и розмарином.

Ширма разделяла комнату на две неравные части. Свет одинокой свечи играл тенями на створках, рисуя на ткани причудливые силуэты. Низкий столик был завален бумагами, на полу темнели свежие пятна чернил. Мятая рубаха Рейза валялась на циновке рядом с подушкой из красного шёлка и надкусанным яблоком.

Ветер прокрался на балкон, зарылся в ветви дикого винограда, тайком прошмыгнул в комнату.

Кутаясь в покрывало, я слезла с кровати, босиком прошла по мягкому ковру.

С улицы веяло ночной прохладой, мириады звёзд мерцали на небосводе, заигрывая с бледной луной. С высоты горных вершин они казались ближе и холоднее.

Внизу купалась в жемчужном свете долина. Серебряная лента реки разрезала полотно луга, шумела вода на каменистых порогах. Над извилистым руслом порхали стайки лазурных светляков, точно кристаллы в недрах Эйкута.

Я удивилась пришедшему на ум сравнению. Жуткие сны продолжали терзать разум, но я впервые вспомнила всё до мельчайших подробностей. Искажённые злобой лица демонов, режущие слух имена, безумная гонка, крики — события ворвались в разум беспощадной лавиной и обернулись кошмаром, бесконечно похожим на реальность. Я поёжилась, будто на себе испытав боль Виарина, когда Диинтас отрезал ему руки, и пламя прижигало свежие раны. Словно неведомая хворь, сразившая демона, заразила нас обоих.

Прошелестели створки дверей, Рейз бросил на стол тонкий томик Авесты.

— Доброй ночи, — торжественно изрёк он. — Или утра. Тут как посмотреть.

— Где мы? — спросила я.

— В убежище «Натус Эксвенит», в центре Сиртийского хребта.

Мы пересекли полуостров, покинули южные земли и поднялись высоко в горы. Минуло две недели, не меньше.

— Это и есть твой культ? — Я натянула покрывало на плечи.

— Не мой. — Рейз опустился на циновку, подвинул свечу. — Как я и говорил, они называют себя «меченными солнцем». Взяли название, чтобы насолить церкви. А вот к символике подошли ответственно — отказались от медальонов и принялись выжигать на коже солнце с пятью лучами. — Он показал мне рисунок. — Никогда не перестану удивляться людской находчивости.

Я без интереса посмотрела на бумагу.

— Что со мной происходит?

— Боюсь, не смогу дать точный ответ. — Рейз почесал затылок. — Становление Вестника в каждом мире протекает по-разному, так что закроем глаза на странности и будем следовать плану.

Он захрустел яблоком и зарылся в бумаги.

Я села на край кровати, в задумчивости изучая пламя свечи.

— Ты был в Преисподней? — тихо спросила я.

— Нет. Смерть был. Лет двадцать назад. Там был какой-то переполох с душами. Не знаю деталей. Не видел его с тех пор. — Рейз перестал жевать. — К чему вопрос?

— Ты обмолвился, что в Аду девять кругов, — ответила я. Демоны во снах твердили про путешествие по Преисподней, поход к вратам и войну с Лукавым. Особенно Виарин, который жил мечтой свергнуть Самаэля и занять его проклятый трон. Байки Рейза удивительным образом совпадали с моими кошмарами. — Насчёт единого Ада церковь тоже нам соврала?

Я не решилась поведать ему о снах.

— А, ты об этом, — протянул Рейз. — Ад — это единый мир, но состоит он из девяти ступеней — по одной на каждый из грехов. Души отбывают наказание, потом спускаются в Чистилище где-то под Цитаделью Лукавого. Там им стирают память и через водоворот отправляют в любой другой мир. Иными словами, когда зарождается новая жизнь, душа, по сути, возвращается из Преисподней.

— А что насчёт Хрустального града?

— С ним всё иначе. — Рейз опёрся локтем на стол, спрятав шрам под ладонью. — Ангелы — не самые дружелюбные ребята, и я бы поспорил, в чьей компании лучше провести вечность.

Верующих окружала ложь — с рождения, догматов Авесты, с первой молитвы и до последнего вздоха. Церковь не защищала прихожан. Религия учила людей быть послушными, верить в сказки об искуплении и нести эктелеям скудные сбережения. Нас заставляли просить о милости, кланяться в землю и почитать богатеев. Авеста воспитывала в людях покорность, а не праведность.

— Ты нашёл Откровения?

— Я ждал этого вопроса. Послушай. — Выудив из вороха бумаг исписанный лист, Рейз выразительно зачитал: — «…и будет рождён ребёнок, девочка, в десятый день от начала лета. И волос будет у неё цвета пшеницы, от матери перенятый, и глаза цвета свежей листвы — от отца. И воспитают её в семье благочестивой, с достатком умеренным, вдали от городов шумных…». Знаешь человека, подходящего под описание? — он невинно хлопнул ресницами.

— Там так и написано? — растерялась я.