Бесплатный фрагмент - Детективные истории. Ряженка для участкового

Введение

Перед вами новая книга Марии Марцевой — сборник из пяти иронических детективов, где привычные бытовые мелочи неожиданно превращаются в запутанные расследования. Здесь и компот, и тапочки, и почтовый ящик, и автомойка оказываются не просто деталями повседневности, а ключами к загадкам, которые нужно распутывать с улыбкой.

Это лёгкое, уютное и очень живое чтение для тех, кто любит детективы с юмором, узнаваемыми героями и тёплой атмосферой. В каждом рассказе есть и смешные ситуации, и интрига, и тот самый приятный эффект, когда сначала всё кажется нелепым, а потом внезапно складывается в стройную и неожиданную историю.

Селёдка в бриллиантах

Глава 1. Рыбный переполох

Если бы мне кто-нибудь сказал утром понедельника, что к обеду я стану владелицей бриллианта размером с грецкий орех, я бы посоветовала этому человеку обратиться к моему участковому терапевту Игорю Валентиновичу. Игорь Валентинович лечит всё: от мигрени до излишней доверчивости. А я, Клавдия Петровна Сундукова, пенсионерка шестидесяти трёх лет, бывший библиотекарь, а ныне профессиональная искательница приключений на свою многострадальную голову, доверчивостью никогда не страдала. Зато страдала любопытством, давлением и склонностью покупать селёдку в самом неподходящем магазине города.

Гастроном «Волна» располагался на углу в «Золотой ухе». А в воскресенье — бац! — драгоценности пропали! Колье, серьги, кольца, всё! Невестино приданое, между прочим! Миллион рублей, если не больше!

Я почувствовала, как в висках застучало. «Золотая уха». Семён Поварёшкин. Пиджак цвета морской волны. Финская икра. Что-то здесь не вязалось, а когда у меня что-то не вяжется, я не успокаиваюсь, пока не свяжу.

— А когда пропали-то? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— Да в субботу вечером и пропали! Невеста, дура такая, сняла шкатулку и оставила в гардеробной, пока с гостями плясала. Вернулась — а шкатулки нет! Безуглов в ярости, грозится весь Зареченск перевернуть. Уж он-то перевернёт, у него связи такие, что страшно подумать.

Зиночка слушала, открыв рот, и забыла завернуть мою селёдку до конца. Бумага сползла, и рыбий бок поблёскивал на свету, словно подмигивая мне.

— Ладно, девочки, — сказала я как можно спокойнее, — мне домой пора, гости скоро. Тоня, заходи вечером, чайку попьём, обсудим.

Я схватила свёрток, рассчиталась и почти выбежала из магазина. На улице, как и обещал Семён, меня ждал сюрприз. Прямо напротив «Волны», на тротуаре, сверкая на скупом октябрьском солнышке, стоял новенький красный кабриолет. Иностранный, длинный, низкий, с откинутой крышей и кожаными сиденьями цвета топлёного молока. Возле машины крутился сам Семён Поварёшкин и любовно протирал капот тряпочкой.

— Нравится? — крикнул он мне через дорогу. — Моя ласточка! Сегодня утром забрал!

— Семён Аркадьевич, — слабым голосом спросила я, переходя дорогу, — а откуда ж такое богатство, голубчик? Простите за нескромный вопрос.

— Наследство, Клавдия Петровна, наследство! — расхохотался повар. — Тётка в Анапе померла, царство ей небесное. Всю жизнь копила, мне завещала. Сорок лет с ней не виделся, а вон оно как обернулось!

Тётка из Анапы. Очень удобная тётка. Я кивнула и улыбнулась, а сама подумала: надо бы выяснить, существовала ли эта тётка в природе. Потому что я Семёна знаю двадцать лет, и про тётку из Анапы он раньше ни разу не заикался. А когда у человека внезапно появляются мёртвые родственники с наследством — это всегда подозрительно. Особенно если в том же городе только что украли драгоценности на миллион рублей.

Домой я шла медленно, придерживая шляпку и обдумывая ситуацию. Свёрток с селёдкой оттягивал руку. Возле моего подъезда, как обычно, на лавочке восседал кот Васька, которого весь дом называл Опером — за привычку совать нос во все человеческие дела и таскать всё, что плохо лежит. Васька был жирный, чёрный, с белым галстуком на груди и одним зелёным, другим жёлтым глазом. Хозяина у него не было — точнее, хозяином он считал весь подъезд и каждого жильца по отдельности.

— Здорово, Опер, — кивнула я коту. Тот мяукнул в ответ и потянулся к свёртку. — Не балуй, это на ужин.

Поднявшись на свой третий этаж, я заперла дверь, повесила пальто, сняла шляпку и решительно направилась на кухню. Селёдка требовала немедленного внимания. Я разложила газету, достала большой нож, доску, и приступила к разделке. Первая селёдочка пошла легко: голова, хвост, плавники, кожица, кости. А вот со второй случилась загвоздка. Нож наткнулся на что-то твёрдое.

— Что за безобразие, — пробормотала я. — Зиночка, голубушка, ты мне камень в селёдку положила, что ли?

Я раздвинула рыбий бок пальцами и ахнула. Из бочкового, пропахшего тузлуком брюшка на меня смотрел камень. Не просто камень — а Камень. С большой буквы. Гранёный, прозрачный, играющий всеми цветами радуги, размером с добрую вишню. Камень сидел в золотой оправе, и оправа эта была сделана так искусно, что я, человек, видевший драгоценности только в музее и на портретах Екатерины Второй, сразу поняла: вещь нешуточная.

— Мама родная, — выдохнула я и села на табуретку.

Кольцо лежало на разделочной доске между селёдочной головой и кучкой соли. Бриллиант сверкал, отражая свет кухонной лампочки, и казалось, будто он мне подмигивает. Точно так же, как подмигивал серебристый бок селёдки в гастрономе.

Я не сразу сообразила, что делать. Первая мысль была — звонить в милицию. Вторая — спрятать и никому не говорить. Третья, самая разумная — позвонить Антонине Макаровне. Но я отогнала все три мысли и поступила как настоящий следователь: взяла кольцо щипчиками для сахара (чтобы не оставить отпечатков), отнесла в ванную и тщательно промыла под краном. Потом вытерла полотенцем, положила на блюдечко и принялась рассматривать.

На внутренней стороне оправы была гравировка. Мелкая, я не сразу разглядела. Пришлось доставать очки для чтения и лупу, оставшуюся от покойного мужа Геннадия Семёновича (он коллекционировал марки). Под лупой буковки сложились в слова: «Любимой Лизоньке от Б.».

Лизонька. Безуглов. Дочка адвоката Безуглова, у которой в субботу пропали драгоценности с собственной свадьбы. И буква «Б» — то ли Безуглов-отец, то ли Безуглов-жених, который, как сообщала Тонина агентурная сеть, тоже был при фамилии. Я точно помнила, что Тоня говорила: жених из автосервиса, фамилия — то ли Бугров, то ли Багров, в общем, на «Б».

В дверь позвонили. Я вздрогнула, сунула кольцо в карман халата и пошла открывать. На пороге стояла Антонина Макаровна с банкой солёных огурцов в руках.

— Клавка, я тебе огурчиков принесла к селёдочке. И новости свежайшие. У Безугловых, оказывается, не просто кража, а кража с особым цинизмом! Шкатулку утащили прямо во время первого танца! И знаешь, что говорят? Говорят, кто-то из обслуги ресторана причастен. Из «Золотой ухи»!

Я молча пропустила её в квартиру. В кармане халата кольцо холодило ногу через ткань, словно напоминая: ты, Клавдия Петровна, вляпалась. И вляпалась серьёзно. Потому что одно дело — найти в селёдке копейку, и совсем другое — обнаружить в рыбьем брюхе вещественное доказательство по уголовному делу о краже на миллион рублей.

Антонина Макаровна шумно водрузилась за стол, открыла банку огурцов и продолжила вещать. Я её почти не слушала. Я думала о Семёне Поварёшкине, о его красном кабриолете, о тётке из Анапы, о четырёх селёдках, которые он купил час назад в «Волне». Я думала о Зиночке, которая выдала мне «отложенную» рыбину. Я думала о коте Опере, который так подозрительно тянулся к моему свёртку у подъезда. И я понимала: спокойного обеда с племянницей Виолеттой и её очередной «перспективой» сегодня не будет.

Будет — рыбный переполох. И я, Клавдия Петровна Сундукова, окажусь в самом его эпицентре. Со шляпкой набекрень, с селёдочной чешуёй на халате и с бриллиантом в кармане. С бриллиантом, который, кажется, очень хочет вернуться к своей хозяйке Лизоньке. Но прежде — рассказать мне маленькую такую, тихую тайну о том, как он попал в брюхо бочковой селёдки в гастрономе «Волна».

Я налила себе валерьянки, выпила залпом и твёрдо сказала вслух, обращаясь то ли к огурцам, то ли к самой себе:

— Ну что ж, Клавдия Петровна. Расследование объявляется открытым.

Глава 2. Подозрительный кулинар

Антонина Макаровна ушла от меня только в четвёртом часу, и то лишь потому, что по телевизору начинался её любимый сериал «Страсти под пальмами», без которого она физически не могла прожить ни одной серии. Я выпроводила её, всучив на дорожку кусок селёдки в фольге, заперла дверь на все замки и наконец-то осталась наедине с собой и со своим бриллиантом.

Племянница Виолетта позвонила и сообщила, что «перспектива» сломала ногу, играя в теннис, поэтому обед отменяется. Я выслушала это известие с тайным облегчением: какие уж тут перспективы, когда у меня в кармане халата лежит вещественное доказательство номер один по делу о краже века.

Я налила себе крепкого чаю с чабрецом, села за кухонный стол и положила кольцо перед собой. Бриллиант снова подмигнул мне, словно говоря: «Ну, Клавдия Петровна, что дальше будем делать?»

— А дальше, голубчик, — сказала я ему вслух (с возрастом я завела привычку разговаривать с предметами, и должна признаться, предметы оказались собеседниками куда более приятными, чем некоторые люди), — дальше мы будем думать.

И я начала думать. Логика подсказывала, что кольцо попало в селёдку не само. Селёдки, конечно, твари прожорливые, но даже самая голодная бочковая рыбина не способна заглотить золотое кольцо с бриллиантом размером с вишню. Значит, кольцо в селёдку засунули. Руками. Человеческими.

Кто имел доступ к селёдочной бочке в гастрономе «Волна»? Во-первых, сам хозяин Карасёв. Во-вторых, продавщица Зиночка. В-третьих, грузчик дядя Ваня, который привозил товар со склада. В-четвёртых — и тут я резко поставила чашку на блюдце — повар Семён Поварёшкин, который, как мне было прекрасно известно, заходил в подсобку «Волны» чуть ли не каждый день. Карасёв был его кумом, и Семён частенько пил у него в подсобке чай с коньячком, обсуждая виды на новую партию минтая.

Семён. Красный кабриолет. Тётка из Анапы. Свадьба в «Золотой ухе». Я смотрела на бриллиант, и картинка складывалась в моей голове, как пазл из тысячи деталей, который мой покойный Геннадий Семёнович собирал когда-то на новогодних каникулах три недели подряд.

Я решительно встала, переоделась в выходное синее платье в горошек, надела вторую шляпку — ту, что с вишенкой, — и собралась в разведку. Кольцо я завернула в носовой платок и спрятала в чулок. Не в карман, не в сумочку, а именно в чулок, ближе к колену. В моём возрасте чулок — это самое надёжное место хранения. Туда не сунется ни вор, ни внук, ни даже участковый.

Выйдя из подъезда, я первым делом наткнулась на кота Опера. Он сидел на крыльце с таким видом, будто специально меня поджидал.

— Васька, — сказала я ему строго, — у меня сегодня важное дело. Не путайся под ногами.

Кот мяукнул и пошёл за мной. По всему его виду было понятно: мнение Клавдии Петровны его абсолютно не интересует, он сам себе хозяин и сам решает, где ему ходить. Так, в сопровождении хвостатого эскорта, я и направилась к ресторану «Золотая уха».

Ресторан располагался в красивом двухэтажном особнячке дореволюционной постройки. Вывеска изображала золотую рыбку, держащую в зубах ложку. На крыльце курил швейцар Михаил Михайлович — высокий старик с пышными усами, бывший актёр областного драмтеатра, который после выхода на пенсию устроился швейцаром, потому что, по его собственному выражению, «без публики жить не могу, а тут публика сама ко мне идёт».

— Клавдия Петровна! — раскинул он руки, увидев меня. — Какими судьбами в наш скромный храм гастрономии? Уж не отметить ли что собираетесь?

— Михаил Михайлович, голубчик, — заворковала я, — мне бы Семёна Аркадьевича повидать. Дельце у меня к нему маленькое. Он на месте?

Михаил Михайлович пригладил усы и понизил голос:

— На месте, как же ему не быть. Только сегодня он сам не свой, Клавдия Петровна. Утром приехал на новой машине, фу-ты ну-ты, фасонит, а к обеду уже бледный как поганка. Звонил кому-то из подсобки, кричал. Я случайно слышал, проходил мимо. Что-то про «не то отдал», «перепутал», «надо срочно искать». Тёмная история, доложу я вам.

Я навострила уши. «Не то отдал». «Перепутал». «Надо срочно искать». Если перевести с язвой.

Он подскочил, как ужаленный, и сунул телефон в карман.

— Клавдия Петровна! Что вы… как вы… сюда нельзя!

— Можно, можно, — я уже взяла его под локоть и вывела в коридор. — Семён Аркадьевич, я к вам по поводу селёдочки. Вы давеча купили четыре штуки в «Волне», помните?

Он кивнул, не понимая, к чему я клоню.

— Так вот, — продолжила я с самым невинным видом, на какой была способна, — а я тоже там селёдочку купила. И, представьте себе, что я в ней нашла!

Он замер. На лбу у него выступили крупные капли пота. Я заметила, что галстук его сегодня съехал ещё дальше — теперь узел был практически за правым ухом.

— Что… что нашли? — выдавил он.

— Кость, Семён Аркадьевич! — радостно сообщила я. — Огромную кость, прямо в горле застряла, еле выплюнула. Хотела вам пожаловаться: что же это за рыба у Карасёва такая костлявая? Может, вы как профессионал подскажете, что с ней делать?

Семён шумно выдохнул. Цвет его лица из студенистого превратился в розоватый.

— Кость, — повторил он с явным облегчением. — Кость — это нормально, Клавдия Петровна. Селёдка, она вся такая. Костистая. Вы её на филе разделывайте, и всё.

— Спасибо, голубчик, спасибо! Век вашей мудрости не забуду. А что это вы такой расстроенный? Случилось чего?

— Да так, — он отвёл глаза. — Дела. Поставщики подводят. Сами понимаете.

— Понимаю, понимаю. А кстати, машинка-то ваша красненькая — загляденье! Можно как-нибудь покататься попросить? Я ведь в кабриолете отродясь не сидела.

— Конечно, конечно, — забормотал Семён, явно желая поскорее от меня избавиться. — На днях прокачу, обещаю. А сейчас, простите, работа.

Он ретировался обратно на кухню, а я постояла секунду в коридоре, прислушиваясь. Из-за двери донёсся его приглушённый голос: он снова кому-то звонил.

— Лёва, я тебе говорю, не там! Не там она лежит! Я перепутал банки, Лёва, перепутал! Седьмая была с тем самым, а я… да тише ты, тише, не ори! Найду, найду, не паникуй!

Седьмая банка. Я мысленно записала эти слова крупными буквами. «Перепутал банки». «Седьмая была с тем самым». Что бы это значило? Какие банки? Консервные? Стеклянные? Банки в банке?

В этот момент из зала донёсся истошный женский визг. Я бросилась туда и увидела следующую картину: за столиком у окна сидела дама в норковой шубе (это в октябре-то, ну и нравы!) и истерически тыкала пальцем под стол. Из-под скатерти торчал чёрный хвост кота Опера, а сам кот деловито уволакивал куда-то дамскую туфлю на высоком каблуке.

— Хулиганство! Безобразие! Антисанитария! — голосила дама. — Где администрация?! Куда смотрит швейцар?!

Я поспешила ретироваться, пока меня не заподозрили в связи с пушистым воришкой. На улице я отдышалась и пошла в обход здания — туда, где располагался служебный вход и где, по моим расчётам, должен был стоять красный кабриолет Семёна.

Кабриолет стоял. Сверкал на солнышке, как новогодняя игрушка. Я подошла поближе и заглянула внутрь. Кожаные кресла, деревянная панель, ароматизатор в виде ёлочки. На пассажирском сиденье валялась газета с программой телепередач, рядом — пустая коробочка из-под конфет «Золотой ключик». А на полу, под педалями, я заметила нечто интересное: маленькую жестяную банку. Обычную консервную банку, какие бывают со шпротами или с сайрой. Этикетка была наполовину содрана, но цифра «7», криво нацарапанная маркером прямо по жести, виднелась отчётливо.

Седьмая банка. Та самая, которую Семён, по его собственному признанию, «перепутал». И вот она, голубушка, валяется в его новеньком кабриолете.

Я огляделась. Никого. Дверь кабриолета не была заперта — крыша-то откинута, какая разница. Я протянула руку через борт, схватила банку и сунула её в свою хозяйственную сумку.

И в этот самый момент из-за угла появился Семён собственной персоной. Он шёл, размахивая руками и что-то сердито бормоча себе под нос. Увидев меня возле своей машины, он остановился, как вкопанный.

— Клавдия Петровна?! Вы… что вы тут делаете?!

— Любуюсь, голубчик, любуюсь! — я лучезарно улыбнулась. — Какая красота, какая мощь! Скажите, а сколько такая машина стоит, если не секрет?

— Тысяч… много тысяч, — растерялся Семён. — Клавдия Петровна, отойдите, пожалуйста, от машины. Я вас прошу.

— Уже отхожу, уже отхожу. А кстати, Семён Аркадьевич, — я повернулась к нему уже на ходу, — вашу тётушку в Анапе как звали-то?

— Чего? — он опешил.

— Тётушку, говорю, покойную. Как звали? А то я подумала, может, я её знала. У меня в Анапе подруга жила, Эльвира Никаноровна, вдруг это её сестра?

— Тётушка… тётушка… Маргарита, — выдавил Семён. — Маргарита… Семёновна.

— Семёновна? — удивилась я. — А вы тоже Аркадьевич. Это что же, по отцу не родная?

— По матери! По матери родная! — заторопился Семён. — Извините, Клавдия Петровна, мне работать надо.

Он чуть ли не бегом скрылся в служебной двери. А я, придерживая сумку с банкой номер семь и поправляя шляпку с вишенкой, медленно двинулась в сторону дома. На душе у меня было тревожно и весело одновременно — так, как бывало в детстве, когда я воровала у бабушки варенье и точно знала, что меня вот-вот поймают, но успею ли я доесть ложку или нет — вопрос открытый.

По дороге меня догнал кот Опер. Во рту у него была зажата дамская туфля на высоком каблуке. Чёрная, лаковая, дорогая.

— Васька! — ахнула я. — Ты что натворил, разбойник?! Сейчас же отдай!

Кот посмотрел на меня тем самым взглядом, каким коты смотрят на людей, не понимающих очевидных вещей, и невозмутимо потрусил дальше — прямо к нашему подъезду. Я заспешила следом. На лавочке у подъезда сидела Антонина Макаровна и грызла семечки. Увидев кота с туфлей, она поперхнулась.

— Клавка! Это ж туфля! С каблуком!

— Сама вижу, — буркнула я. — Тонь, скажи лучше: ты Семёна Поварёшкина давно знаешь?

— Лет пятнадцать. А что?

— А про тётку его из Анапы слышала когда-нибудь?

— Какую ещё тётку? — изумилась Антонина Макаровна. — У Сёмки родни — мать да сестра, обе в Зареченске живут. Сестра вон в парикмахерской работает, на Сиреневой. Никаких тёток в Анапе у него отродясь не водилось. Сёмка терпеть не может юг, у него аллергия на солнце, он даже в Крым ни разу не ездил.

Я молча кивнула, поднялась к себе, заперла дверь и вытащила из сумки банку номер семь. Поставила на стол рядом с бриллиантовым кольцом. Две улики смотрели друг на друга, как два секрета, которые вот-вот выболтают всё, что знают. Я взяла консервный нож, села поудобнее и приготовилась узнать, что же такого подозрительный кулинар Семён Поварёшкин засунул в обыкновенную консервную банку с цифрой «7» на боку.

За окном смеркалось. Кот Опер скрёбся в дверь, требуя ужина. Из подъезда доносились голоса жильцов, обсуждающих внезапную пропажу домашних тапочек у Сидоровых со второго этажа. А я, Клавдия Петровна Сундукова, пенсионерка, бывший библиотекарь и, по всей видимости, начинающий частный сыщик, медленно поворачивала ручку консервного ножа и думала о том, что жизнь моя, прожитая шестьдесят три года в относительном покое, кажется, наконец-то по-настоящему началась.

Глава 3. Кот по кличке Опер

Консервный нож скрипнул, провернулся и наконец-то поддел жестяную крышку. Я приподняла её осторожно, как археолог, вскрывающий гробницу фараона. Внутри банки, в мутном рассоле, плавали кильки в томате. Самые обыкновенные кильки в томате, какие продаются в любом сельпо за копейки.

— Ну вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — пробормотала я разочарованно.

Но не такая я Клавдия Петровна, чтобы сдаться при первом же кильке. Я взяла вилку, выловила всех рыбок по одной и выложила на блюдце. Потом перелила томатный сок в стакан и посмотрела на свет. Ничего подозрительного. Тогда я взяла саму банку и заглянула внутрь. И вот тут-то моё сердце сделало небольшой такой кульбит.

На дне банки, под слоем томатной гущи, лежал маленький свёрточек. Аккуратно завёрнутый в пищевую плёнку и перевязанный ниточкой. Я выловила его вилкой, отмыла под краном, развернула. И ахнула в третий раз за день.

Серьги. Две серьги с такими же, как на кольце, бриллиантами. Только камни поменьше, размером с горошину, зато по три штуки в каждой серьге, в окружении мелких рубинов. Работа была тонкая, явно ручная, явно дорогая. И на застёжке одной из серёжек я разглядела ту же гравировку: «Любимой Лизоньке от Б.».

— Так, — сказала я вслух. — Семён Аркадьевич, голубчик. Кажется, мы с вами очень скоро встретимся в более формальной обстановке.

Я разложила перед собой все три улики: кольцо, две серьги и пустую банку с цифрой «7». Получилось прямо как в кино — натюрморт следователя. Не хватало только лампы в лицо и протокола допроса. Я аккуратно завернула драгоценности обратно в плёнку, плёнку — в платочек, платочек спрятала в любимое место, то есть в чулок. Банку выкинуть рука не поднялась — это была улика, хоть и пустая. Я сполоснула её, вытерла полотенцем и поставила в кухонный шкафчик, на самую верхнюю полку, куда я сама-то с табуретки еле дотягивалась.

В дверь поскреблись. Я открыла — на пороге сидел кот Опер, держа в зубах ту самую лаковую туфлю.

— Васька, — вздохнула я, — ну куда же ты её притащил? Хозяйка теперь с ума сходит, бегает по «Золотой ухе» одна в чулке. Срам один.

Кот мяукнул, бросил туфлю прямо посреди прихожей и важно прошествовал на кухню — требовать ужина за хорошо проделанную работу. Я насыпала ему сухого корма, который держала специально для его визитов, и присела на табуретку обдумать положение.

Туфля была вещественным доказательством — мало ли, может, у этой дамы в норковой шубе тоже было что припрятано? Бредовая мысль, конечно, но я записала её в свой воображаемый блокнот следователя. И тут моё ухо уловило странный звук из прихожей: тихое шуршание, как будто кто-то перебирал лапками.

Я заглянула. Опер уже доел корм, прошмыгнул в прихожую и теперь увлечённо возился возле этой самой туфли. Он лазил в неё лапой, вытаскивал что-то, нюхал, снова засовывал. Я подошла, наклонилась — и увидела внутри лаковой туфли скомканную бумажку.

— Ах ты ж, разбойник, — прошептала я, выуживая бумажку пинцетом (пинцет я носила в халате со вчерашнего вечера, на всякий случай).

Бумажка оказалась чеком из ювелирного магазина «Карат» — единственного приличного ювелирного в Зареченске. На чеке значилось: «Колье, серьги, кольцо, гарнитур „Лизонька“, изготовлено по индивидуальному заказу. Заказчик — Безуглов Б. М.». Дата — две недели назад. Сумма указана не была, но и без неё было ясно: гарнитур стоил столько, сколько моя пенсия за лет десять вперёд.

— Опер, — сказала я коту торжественно, — ты, оказывается, не кот, а сыщик от Бога. Где ж ты эту бумажку раздобыл?

Кот посмотрел на меня снисходительно, мол, профессиональные секреты не выдаём, и удалился спать в кресло. А я задумалась всерьёз. Чек из «Карата» в туфле дамы из «Золотой ухи». Дама эта, между прочим, сидела за столиком и истерила, когда Опер уволок её обувь. То есть туфля принадлежала именно ей. А чек принадлежал, судя по всему, семейству Безугловых. Как чек попал в туфлю чужой женщины?

Вариантов было два. Первый: дама в норке имеет отношение к семье Безугловых. Дочка? Сестра? Подруга невесты? Второй: дама в норке имеет отношение к краже. Сама украла или помогла украсть.

Я решила, что надо выяснить, кто эта дама. И тут меня осенило: Михаил Михайлович, швейцар! Он же всех клиентов «Золотой ухи» знает в лицо. Я схватила пальто и шляпку — на этот раз ту, что попроще, чёрную с лентой, для конспирации, — и поспешила обратно к ресторану. Опер увязался следом, как верный Шерлок Холмсу Уотсон, только наоборот: пушистый и четвероногий.

По дороге, проходя мимо подъезда дома номер пять, я услышала громкие крики:

— Куда?! Куда мои тапочки делись?! Сидоров! Я тебе говорю, тапочки кто-то спёр!

Из подъезда вылетела разъярённая Лидия Павловна Сидорова в халате и одном тапочке. Второй тапочек, как я мгновенно догадалась, лежал где-то под её собственной кроватью — в нём была спрятана очередная улика, любезно подкинутая котом Опером.

— Клавдия Петровна! — заорала Сидорова, увидев меня. — Вы не поверите! У меня уже третий тапочек за неделю исчезает! А вчера в оставшемся — представляете? — я нашла чужой носок! Мужской! Полосатый! Это что же делается, а?

— Лидочка, голубушка, — я подошла поближе. — Какой носок, говорите?

— Полосатый! Красно-белый, как у Деда Мороза! И воняет селёдкой! Я мужу показываю — он клянётся, что не его. У него только синие в горошек, а полосатых сроду не было!

Я задумалась. Носок, пахнущий селёдкой. Это, друзья мои, уже не совпадение, это система. Кот Опер таскал улики по всему нашему подъезду и распихивал их в тапочки соседей. А значит, в чьей-нибудь тапке могло лежать что-то ещё, что приведёт меня прямиком к разгадке.

— Лидочка, — сказала я как можно небрежнее, — а можно мне этот носок посмотреть? Я тут одну вышивку коллекционирую, вдруг это от моего мотка ниток оторвалось?

Сидорова посмотрела на меня как на сумасшедшую, но носок принесла. Я взяла его двумя пальцами, поднесла к носу — действительно, пахло селёдочным тузлуком. И ещё чем-то — то ли одеколоном «Шипр», то ли лавровым листом. Очень знакомый запах. Я уже сегодня его слышала. От кого? Ах да. От Семёна Поварёшкина.

Носок принадлежал повару Семёну. Кот Опер, по всей видимости, стащил его — не иначе как из кабриолета, пока я отвлекала хозяина разговорами. Я сунула носок в карман пальто, поблагодарила Лидию Павловну и направилась дальше. Опер невозмутимо трусил рядом.

— Васька, — спросила я его, — а в чьих ещё тапках ты тут понапрятал улик? Признавайся, разбойник.

Кот молчал, как партизан на допросе. Но я уже знала, что обойду весь подъезд и проверю каждые тапки лично. Завтра. А сегодня — в «Золотую уху», к Михаилу Михайловичу, разбираться с дамой в норке.

Михаил Михайлович стоял на крыльце и грустно курил.

— Михаил Михайлович, дорогой, — заворковала я, — а скажите, кто такая та дама, у которой сегодня туфельку утащили?

— Ой, не спрашивайте, Клавдия Петровна, — поморщился швейцар. — Скандал был на весь ресторан. Это же сама Регина Альбертовна Безуглова.

— Безуглова?! — я чуть не уронила сумочку.

— Она самая. Двоюродная сестра адвоката Безуглова. Сноха ей приходится Лизонька, которой свадьба сорвалась. Регина Альбертовна на той свадьбе была первой подружкой матери невесты, всем заправляла, командовала, носилась как угорелая. А сегодня вот пришла обедать — и нате вам, туфлю кошка какая-то утащила. Шум подняла на весь Зареченск. Грозилась всех уволить, начиная с меня.

Я кивнула, переваривая информацию. Регина Альбертовна Безуглова. Двоюродная сестра адвоката. «Всем заправляла» на свадьбе. То есть имела доступ ко всему — к гардеробной, к шкатулке невесты, к гостям, к обслуге. А обслуга — это, в частности, повар Семён Поварёшкин, который как раз обслуживал свадьбу в субботу.

— А вы, Михаил Михайлович, — спросила я, — Регину Альбертовну с Семёном Аркадьевичем когда-нибудь вместе видели? Ну, разговаривающими, скажем?

Швейцар вскинул брови:

— А вы, Клавдия Петровна, никак расследование ведёте?

— Так, любопытство стариковское, — улыбнулась я. — Сериалов насмотрелась.

— Видел, как же, — кивнул Михаил Михайлович. — На той самой свадьбе и видел. Меня администратор позвал помочь с гостями. Стою я в холле, и тут смотрю — Регина Альбертовна с Семёном в коридорчике перешёптываются. Лица у обоих красные, нервные. Семён ей что-то суёт, она прячет в сумочку. Я подумал — может, чаевые передаёт за хорошую готовку, мало ли. А теперь вот думаю: может, и не чаевые.

— А что именно вы видели у Семёна в руках?

— Свёрточек беленький. Маленький такой, в платочек завёрнутый. Чё там было — не разглядел, врать не буду.

Я почувствовала, как пазл в моей голове складывается всё плотнее. Семён передал Регине свёрток. Свёрток с драгоценностями? Или часть драгоценностей? А другую часть он спрятал в банки с консервами — на чёрный день, видимо, или для перевозки? А потом банки перепутал, и одна, со шпротами и серьгами, осталась в кабриолете, а другая — со всем самым ценным — уехала вместе с партией товара куда-нибудь на рынок?

«Перепутал банки», — звучал в моих ушах его голос. «Седьмая была с тем самым».

— Михаил Михайлович, — сказала я серьёзно, — а сколько раз Семён покупал селёдку в «Волне» на прошлой неделе?

— Да каждый день, почитай. То две штуки, то три. Я ещё удивлялся: что он, селёдкой одной питается?

Всё ясно. Семён прятал драгоценности в селёдочные тушки и переносил их из ресторана в гастроном к куму Карасёву. А оттуда — куда? Видимо, дальше по цепочке. Только одна тушка, с тем самым огромным бриллиантом, попала случайно ко мне. Зиночка перепутала, отдала «свежую» вместо «специально отложенной». Бедная Зиночка, она и не знала, что чуть не лишилась головы.

Я уже собралась прощаться с Михаилом Михайловичем, как вдруг из ресторана вышла она. Регина Альбертовна Безуглова собственной персоной. В одной туфле на каблуке, в другой — в наскоро принесённой кем-то из персонала спортивной кроссовке сорок второго размера. Зрелище было одновременно жалкое и величественное.

— Михаил! — рявкнула она. — Такси! Немедленно!

И тут её взгляд упал на меня. Точнее, на кота Опера, который сидел у моих ног и подозрительно облизывался.

— Это та самая кошка! — заорала Регина Альбертовна. — Которая мою туфлю украла! Гражданочка, это ваша кошка?!

— Это кот, — поправила я. — И он не мой. Он общий, подъездный.

— Подъездный?! Я с вас стребую за туфлю! Это итальянская обувь, ручная работа!

В этот момент Опер, словно поняв, что речь идёт о нём, неторопливо встал, потянулся, посмотрел на Регину Альбертовну долгим оценивающим взглядом — и вдруг бросился ей под ноги. Дама пошатнулась, взмахнула руками, и из её знаменитой сумочки на тротуар выпало нечто.

Маленькое. Блестящее. Золотое.

Кулон в форме сердечка с крошечным бриллиантиком. И, готова поспорить на свою пенсию, с гравировкой «Любимой Лизоньке от Б.» где-нибудь с обратной стороны.

Я молниеносно наклонилась — годы, проведённые в библиотеке за подбиранием упавших книг, не прошли даром, — и накрыла кулон ладонью.

— Что вы там подобрали? — взвизгнула Регина Альбертовна.

— Копеечку, голубушка, — сладко улыбнулась я. — На счастье. Я всегда копейки подбираю. Примета такая.

И я разжала ладонь — там действительно лежала копейка, которую я ловко выудила из своего же кармана. Кулон же я давно успела перекинуть в другую руку и спрятать в рукав. Шестьдесят три года жизни, дамы и господа, чему-то да научили.

Регина Альбертовна с подозрением посмотрела на меня, но придраться было не к чему. Она фыркнула, подобрала свою сумочку и заковыляла к подъехавшему такси на одной туфле и одной кроссовке. Хлопнула дверца. Машина уехала.

Михаил Михайлович присвистнул:

— Клавдия Петровна, вы ловкая, как карманник.

— Я бывший библиотекарь, — скромно ответила я. — У нас работа такая — с мелочью обращаться.

Я попрощалась со швейцаром, подхватила кота Опера на руки (он не возражал, гордо восседал у меня на сгибе локтя, как маршал на параде) и направилась домой. В кармане у меня лежал чек из «Карата», в чулке — кольцо и серьги, в рукаве — кулон-сердечко, а в голове — почти готовая картина преступления.

Не хватало только одной детали. Самой главной. Той самой банки номер другой — настоящей, в которой лежало основное колье. Той, которую Семён, по его собственному признанию, «отдал не туда». И я подозревала, что эта банка сейчас стоит на каком-нибудь прилавке, в каком-нибудь магазине или, что вероятнее, на каком-нибудь рынке нашего Зареченска. И ждёт своего часа.

Опер мурлыкал у меня на руках и, кажется, тоже всё понимал. Кот по кличке Опер — гроза тапочек и спаситель улик. С таким напарником, подумала я, мы любое дело распутаем.

Глава 4. Свадьба отменяется

Утро вторника началось у меня в шесть часов, с того, что в дверь позвонили. Я накинула халат, сунула ноги в тапочки (целые, не тронутые Опером, чему я несказанно радовалась) и поплелась открывать. На пороге стояла Антонина Макаровна — в бигудях, с пирожком в одной руке и газетой в другой.

— Клавка! Читай! — она сунула мне газету прямо в нос. — Первая полоса!

Я взяла «Зареченский вестник» и развернула. На первой полосе красовалась фотография молодой пары в свадебных нарядах и заголовок крупными буквами: «СВАДЬБА ВЕКА ОБЕРНУЛАСЬ КРАЖЕЙ ВЕКА». Под фотографией шёл текст, который я тут же принялась читать, попутно пропуская Антонину Макаровну на кухню. Она, не дожидаясь приглашения, поставила чайник и начала комментировать прочитанное вслух раньше меня.

— Невеста — Елизавета Борисовна Безуглова, дочка нашего знаменитого адвоката Бориса Михайловича. Жених — Багров Олег Степанович, владелец автосервиса «Колесо фортуны». Свадьбу гуляли в субботу в «Золотой ухе», гостей было сто двадцать человек. В разгар вечера невеста сняла шкатулку с драгоценностями и оставила в гардеробной — мол, неудобно танцевать. Шкатулку охранял лично администратор ресторана Геннадий Иванович, но он, видишь ли, отлучился на минутку покурить. Возвращается — шкатулки нет. Драгоценностей в шкатулке было: колье бриллиантовое с рубинами, серьги парные, кольцо с большим бриллиантом, кулон-сердечко, ну и ещё какая-то мелочь. Общая стоимость — миллион двести тысяч рублей! Слышишь, Клавка, миллион двести!

Я слушала и кивала, прихлёбывая чай. В чулке у меня лежали кольцо и серьги, в рукаве халата — кулон-сердечко. Получается, у меня на руках имелось имущества тысяч на семьсот, если не больше. От этой мысли мне стало нехорошо, и я подлила себе валерьянки прямо в чай.

— А вот, смотри, дальше, — Антонина Макаровна тыкала в газету пальцем. — Адвокат Безуглов объявил награду! Сто тысяч рублей тому, кто найдёт драгоценности и укажет на вора! Слышишь? Сто тысяч!

— Слышу, Тоня, слышу. Не глухая.

— Клавка, а давай мы с тобой это дело раскроем, а? Я детективы хорошо смотрю, методы знаю. А ты у нас умная, в библиотеке всю жизнь работала, книжки читала. Вдвоём — справимся!

Я едва не подавилась чаем. Брать в напарники Антонину Макаровну — это всё равно что нанимать в качестве шпиона трубача с духовым оркестром. Через полчаса о расследовании будет знать весь город.

— Тонь, — сказала я как можно мягче, — давай так: ты собирай слухи и сплетни, а я буду их анализировать. У каждого свой фронт работы. Договорились?

Антонина Макаровна расцвела. Сбор слухов и сплетен был её любимым видом деятельности, в этом ей не было равных во всём Зареченске.

— Договорились! У меня уже есть кое-что! Жених, говорят, разорился! Автосервис у него в долгах, банк требует возврата кредита. Может, он сам инсценировал кражу, чтобы получить страховку?

— А драгоценности были застрахованы? — насторожилась я.

— А как же! Безуглов их застраховал в «Зареченском гаранте» сразу после изготовления. На полную сумму!

Это была интересная информация. Очень интересная. Я мысленно добавила Олега Багрова в список подозреваемых, прямо под именами Семёна Поварёшкина и Регины Альбертовны.

— А ещё, — продолжала Антонина Макаровна, — сама невеста, Лизонька-то, в обмороке уже третий день. Лежит дома, лекарства пьёт. Свадьба официально отменена! То есть в загсе расписались в субботу до банкета, а гулять они должны были ещё неделю — то в одном ресторане, то в другом. Все продолжения отменили. Жених из дома Безугловых съехал, у тёщи жить отказывается. Скандал!

— Понятно, — пробормотала я.

Тут раздался телефонный звонок. Я подошла, сняла трубку. На том конце провода — мужской голос, властный, низкий:

— Клавдия Петровна Сундукова?

— Я слушаю.

— С вами говорит Борис Михайлович Безуглов. Адвокат. У меня есть основания полагать, что вы располагаете информацией о моих пропавших драгоценностях. Я был бы признателен, если бы вы согласились встретиться со мной сегодня. В любое удобное вам время. У меня дома, на улице Дворянской.

У меня перехватило дыхание. Откуда он узнал? Я никому ничего не говорила. Никому, кроме Антонины Макаровны, которая в этот момент стояла в двух шагах от меня и навостренными ушами слушала разговор.

— Борис Михайлович, — осторожно сказала я, — а почему вы решили, что я что-то знаю?

— Сорока на хвосте принесла. Точнее, швейцар Михаил Михайлович. Он мне старый знакомый и поделился впечатлениями от вашего вчерашнего визита в «Золотую уху». Сказал, что вы задавали очень профессиональные вопросы. А ещё рассказал об инциденте с моей кузиной Региной.

Михаил Михайлович. Бывший актёр. Ох уж эти актёры — болтуны, каких поискать.

— Хорошо, — сказала я. — Приду в одиннадцать.

Я положила трубку. Антонина Макаровна стояла, выпучив глаза.

— Клавка! Тебя сам Безуглов вызывает! Это что же ты такое накопала за один день?!

— Тонь, — я взяла её за плечи и развернула к двери, — мне нужно собраться. И мне нужно, чтобы ты пошла в гастроном «Волна» и выяснила одну вещь.

— Какую? — оживилась она.

— Куда Карасёв в понедельник вечером отвозил селёдку. Откуда привозил, куда увозил, какие машины приезжали. Только осторожно, не спугни.

Антонина Макаровна засияла, как новогодняя ёлка, схватила пирожок и умчалась в коридор. Я же осталась наедине со своими мыслями.

К одиннадцати часам я подъехала к особняку Безугловых на Дворянской. Особняк был внушительный — двухэтажный, с колоннами, с чугунной оградой и каменными львами у ворот. Меня впустила домработница, провела в кабинет. Кабинет был обставлен богато: кожаные кресла, дубовый стол, картины на стенах, портрет хозяина в полный рост. Сам хозяин сидел за столом — крупный мужчина лет шестидесяти, с седыми висками, в дорогом костюме. Рядом с ним, на диванчике, сидела девушка — бледная, заплаканная, в халатике. Невеста Лизонька, надо полагать.

— Клавдия Петровна, проходите, садитесь, — пригласил Безуглов. — Кофе? Чай?

— Чаю, если можно. С чабрецом, если есть.

Адвокат кивнул домработнице, та удалилась. Лизонька подняла на меня глаза — большие, серые, опухшие от слёз.

— Вы что-то знаете о моих украшениях? — прошептала она.

Я молча достала из кармана пальто платочек. Развернула. На белой ткани засверкали кольцо, серьги и кулон-сердечко. Лизонька ахнула, прижала руки к губам. Безуглов привстал из кресла.

— Откуда?! — выдохнул он.

— А вы скажите мне сначала, — спокойно ответила я, — точно ли это ваши вещи? Опишите мне колье, которого тут нет. Подробно.

Безуглов посмотрел на меня с уважением.

— Профессиональный подход, Клавдия Петровна. Уважаю. Колье — платиновая основа, центральный бриллиант в три карата, по бокам — семь рубинов кабошоном, обрамление — мелкие бриллианты. На застёжке гравировка: «Любимой Лизоньке от Б. М.».

— Б. М. — Борис Михайлович? — уточнила я.

— Да. Это моя инициалы. Я заказывал гарнитур у ювелира Карата к свадьбе дочери. Это её приданое.

Я кивнула. Сходилось. Кольцо, серьги и кулон, лежащие на платочке, — это часть гарнитура. Колье — отдельная, самая ценная часть, и оно сейчас где-то в банке консервов, в одной из лавок Зареченска.

— Борис Михайлович, — сказала я, — я нашла эти вещи. Точнее, нашла, можно сказать, благодаря случайности. Кольцо было в селёдке, серьги — в банке шпрот, кулон — в сумочке вашей кузины Регины Альбертовны.

Безуглов застыл. Лизонька побледнела ещё сильнее.

— Регина? — переспросил адвокат. — Моя двоюродная сестра?

— Она самая. Вчера, в «Золотой ухе», когда у неё кот туфлю утащил, из её сумочки выпал ваш кулон. Я его подобрала. И, кстати, заодно нашла чек из ювелирного магазина «Карат», тоже в её туфле.

— Боже мой, — пробормотал Безуглов и опустился в кресло. — Регина. Я не верю.

— А вы поверьте, — тихо сказала Лизонька. — Папа, я тебе говорила. Регина всегда меня ненавидела. Всегда. Она же мечтала, чтобы её дочка вышла за Олега, а вышла я. Она готова была меня живьём сожрать.

— Доченька, не говори глупостей, — слабо возразил Безуглов. — Регина — кровь моя. Не могла она.

— Одна она бы не справилась, — встряла я. — У неё был сообщник. Повар Семён Поварёшкин. Он работал на свадьбе. Он каким-то образом достал шкатулку из гардеробной — возможно, при помощи Регины, которая знала, когда администратор отлучается курить, — и спрятал драгоценности. Часть передал Регине, часть рассовал по консервным банкам и селёдочным тушкам, чтобы вывезти из ресторана незаметно. План, видимо, был такой: перенести всё через гастроном «Волна», где работает кум Семёна — Карасёв. А оттуда — продать через подпольных скупщиков.

— Но зачем такие сложности? — спросил Безуглов. — Спрятать в селёдку?

— А куда ещё прятать? — пожала я плечами. — Карманы досматривают, сумки — тоже. А селёдочные тушки в ящике — кому они нужны? Никто проверять не станет. Идеальный тайник для перевозки.

— Гениально, — пробормотал Безуглов. — И идиотски. Профессиональный преступник так бы не поступил.

— Так Семён и не профессионал. Он повар, который вдруг решил разбогатеть. А вот Регина… Регина могла его подбить. Или они вместе додумались, не знаю. Это уже выяснит следствие.

В дверь кабинета постучали, вошла домработница с чаем. Я сделала глоток, обожгла язык, но не подала виду. Хотелось казаться невозмутимой.

— Клавдия Петровна, — серьёзно сказал Безуглов. — Я обещал сто тысяч тому, кто найдёт драгоценности. Сейчас вы вернули мне три четверти гарнитура. Я выпишу вам семьдесят пять тысяч прямо сейчас. И ещё двадцать пять — когда найдётся колье.

— Не надо, — отказалась я. — Точнее, не сейчас. Сначала найдём колье. И сначала разберёмся с виновными. А деньги — потом, если уж совсем настаиваете. Я не для денег это делаю, Борис Михайлович. Мне просто… интересно.

Безуглов посмотрел на меня внимательно, как смотрел, наверное, на свидетелей в суде.

— Вы удивительная женщина, Клавдия Петровна. Что вы предлагаете делать дальше?

— Дальше нам нужно найти банку с колье. Я знаю, что Семён перепутал банки. Седьмая, как он сказал, — та, что была с серьгами, она у меня. А с колье — другая. Куда она ушла из «Волны», нам сейчас, я надеюсь, выяснит моя подруга Антонина Макаровна. А ещё нам нужно допросить Регину. И прижать Семёна. Только не милицией. Иначе они спугнут друг друга и колье уплывёт.

— А кем тогда? — спросил Безуглов.

— Мной, — твёрдо ответила я. — С вашей помощью. Вы — известный адвокат. Семён вас знает в лицо. Регина вас боится. Мы с вами вдвоём их колоть будем по очереди. Только сначала найдём колье.

В этот момент у меня в сумочке зазвонил мобильный телефон. Антонина Макаровна. Голос её дрожал от возбуждения:

— Клавка! Я узнала! Карасёв вчера вечером отвёз партию рыбных консервов своему свояку! Свояк у него торгует на Центральном рынке! Палатка номер двенадцать! «Рыбные деликатесы от Тимофеевича»!

— Тоня, ты чудо! — выдохнула я.

— А ещё, — продолжала Антонина Макаровна шёпотом, — я видела, как Семён сейчас побежал на рынок! Прямо в чём был — в фартуке, в колпаке, в тапках! Носится по рядам, как ошпаренный, заглядывает в каждую палатку! Что-то ищет!

— Он ищет банку, — сказала я тихо. — Ту самую, с колье.

Я положила трубку, посмотрела на Безуглова и Лизоньку и сказала:

— Дамы и господа, свадьба, может, и отменяется, но финал нашей истории — сегодня. Прямо сейчас. На Центральном рынке. Берите пальто и едем.

Безуглов уже снимал с вешалки своё длинное чёрное пальто. Лизонька — пальтишко из верблюжьей шерсти. У меня же было только моё пальто, шляпка с вишенкой и кот Опер, который — я была уверена — увязался следом за нашей машиной и непременно появится на рынке в самый нужный момент. Потому что коты, особенно коты по кличке Опер, всегда знают, где они нужнее всего. И прибывают точно к развязке.

Свадьба отменялась. Но настоящая церемония — церемония разоблачения — только начиналась. И главным её участником, помимо меня, должна была стать обыкновенная жестяная банка с цифрой, написанной маркером на боку. Только цифра эта была не семь. Какая — я узнаю через двадцать минут.

Глава 5. Банка номер семь

Чёрный «мерседес» Безуглова летел по улицам Зареченска, как чёрная стрела. За рулём сидел личный шофёр адвоката — молчаливый Григорий, бывший майор каких-то секретных войск, которыми Борис Михайлович никогда подробно не интересовался. Лизонька сидела на переднем сиденье, прижавшись лбом к стеклу. Мы с адвокатом — сзади. Я придерживала шляпку и мысленно перебирала весь план разоблачения.

— Клавдия Петровна, — тихо сказал Безуглов, — если Семён окажется опасен, вы сразу за мою спину. Поняли?

— Семён — повар, а не уголовник, — отмахнулась я. — Чем он опасен? Половником стукнет?

— Доведённый до отчаяния человек опасен любым предметом, — возразил адвокат. — Так что договорились: при первом же резком движении — за мою спину.

Я кивнула, чтобы его не расстраивать. Сама же твёрдо знала: за чью бы спину я ни пряталась, кот Опер прикроет меня лучше любой охраны.

Центральный рынок Зареченска шумел и пах одновременно сотней разных запахов: квашеной капустой, парным мясом, свежим хлебом, мандаринами, петрушкой и, конечно же, рыбой. Рыбный ряд начинался от центрального входа и тянулся вдоль всей восточной стены. Палатка номер двенадцать — «Рыбные деликатесы от Тимофеевича» — располагалась примерно посередине ряда. К ней мы и направились.

Сам Тимофеевич — невысокий мужичок в синем халате и резиновых перчатках — стоял за прилавком и пересчитывал рублёвые мелочью. Перед ним на витрине красовались копчёные скумбрии, балыки осетровые, икра в маленьких пластиковых коробочках и — что меня интересовало больше всего — три ряда консервных банок. Шпроты, килька, сайра, печень трески, паштет из мойвы.

— Сколько у вас банок шпрот? — спросила я с порога, не здороваясь.

Тимофеевич поднял на меня недоумённый взгляд:

— А вам, гражданочка, сколько надо?

— Все, — отрезала я. — Я все ваши банки шпрот покупаю. И килек в томате. И сайры. Все консервы, что у вас есть.

Тимофеевич выпучил глаза. Безуглов молча достал из внутреннего кармана пачку купюр и положил на прилавок.

— Возьмите. Сколько с нас?

— Сколько… сколько… — забормотал растерянный продавец, начал считать банки. — Двадцать четыре банки шпрот, восемнадцать килек, двенадцать сайр… это получается…

— Не считайте, — оборвал его адвокат. — Возьмите весь стол. Хватит?

— Хватит, хватит, родимый!

И тут за моей спиной раздался истошный крик:

— Стойте! Не покупайте! Это моё!

Я обернулась. По проходу к нам, расталкивая покупателей, нёсся Семён Поварёшкин. В белом колпаке, который сполз ему на ухо, в фартуке, заляпанном чем-то рыжим, в домашних тапках на босу ногу. Лицо его было красным, как варёный рак, на лбу блестели капли пота. За ним, не отставая ни на шаг, важно трусил кот Опер.

— Это мои банки! — орал Семён. — Я их сюда привёз! Тимофеевич, не продавай!

Тимофеевич растерялся:

— Сёмка, ты что орёшь? Деньги уже взял. Тётенька гражданочка их купила.

— Я доплачу! Я двойную цену даю! Тимофеевич, дай мне их обратно!

Безуглов сделал шаг вперёд и встал между Семёном и прилавком. Он был выше повара на целую голову и в дорогом чёрном пальто смотрелся внушительно, как памятник.

— Семён Аркадьевич, — спокойно сказал адвокат. — Не утруждайтесь. Эти банки нужны мне. Не вам.

Семён замер. Узнал. Лицо его из красного стало белым, потом серым, потом, кажется, зеленоватым.

— Бо… Борис Михайлович… я… я не…

— А я вас, оказывается, помню, — продолжал Безуглов всё тем же ровным тоном. — Вы готовили на свадьбе моей дочери. Утка с яблоками была изумительная. Жаль, что десерт мы не доели.

Семён открыл рот, закрыл, снова открыл. Из его горла вырвался какой-то всхлип.

— Я… Борис Михайлович… это всё Регина… она меня заставила… она сказала, что мне отдаст половину… что Лизонька дура, что ей не нужно столько драгоценностей… что приданое всё равно Олегу достанется… а Олег её племянник по мужу… она хотела ему помочь…

— Тише, тише, — Безуглов поднял ладонь. — Не здесь. Сейчас мы спокойно поедем ко мне домой, и вы всё подробно расскажете. А пока — банки. Где колье?

— В шпротах! — выпалил Семён. — В банке номер три! Я её сюда привёз вчера вечером! Утром хватился — а седьмой нет, седьмая дома у тётки одной…

— У меня она, — спокойно вставила я. — Серьги уже у Бориса Михайловича. И кольцо. И кулон.

Семён посмотрел на меня круглыми глазами:

— Так это вы… вы та селёдочка, которая…

— Та самая, — кивнула я.

И тут случилось то, чего я никак не ожидала. Семён бросился не на меня, не на адвоката, а на прилавок. Он схватил с витрины первую попавшуюся банку шпрот и попытался её спрятать в карман фартука. Но тут на сцену вышел кот Опер.

Чёрная молния взлетела на прилавок, опрокинула пирамиду из банок (банки покатились во все стороны, как кегли), вцепилась когтями в фартук Семёна и зашипела с такой яростью, что повар отшатнулся и сел прямо на ящик с мороженой треской. Тапок слетел с его ноги, перелетел через прилавок и шлёпнулся в бочку с солёными огурцами какого-то соседнего продавца.

— Ой! — завопил соседний продавец. — Хулиганство! Антисанитария!

— Васька, держи его! — крикнула я.

Опер прижал Семёна лапами к ящику и сидел у него на груди, не давая встать. Зрелище было такое, что весь рынок остановился. Бабушки с кошёлками, дети с мороженым, мужики с мешками картошки — все смотрели на нас, открыв рты. Тимофеевич стоял с пачкой денег в одной руке и крестился другой.

В этот момент к нам подъехала милицейская машина. Я, оказывается, ещё в подъезде, перед выходом из дома, позвонила своему давнему знакомому — участковому Игорю Степановичу Кошкину. Игорь Степанович был сыном моей бывшей коллеги по библиотеке. Я ему ещё в детстве сказки на ночь читала. Теперь он был капитан милиции и обещал подъехать к рынку «по сигналу». Сигналом стало моё короткое СМС: «Двенадцатая палатка, рыбный ряд, срочно».

Игорь Степанович вышел из машины с двумя сержантами. Окинул взглядом картину: повар на ящике с треской, кот на поваре, разбросанные банки шпрот, адвокат в чёрном пальто, бледная Лизонька, я в шляпке с вишенкой и толпа зевак.

— Клавдия Петровна, — вздохнул он, — ну вот скажите мне честно: вы когда-нибудь успокоитесь, а?

— На пенсии, Игорёша, — кротко ответила я. — Когда уйду на пенсию. Пока работаю.

— Вы двадцать лет уже на пенсии.

— Значит, ещё двадцать поработаю.

Игорь Степанович только покачал головой. Семёна аккуратно подняли с ящика (кот спрыгнул и невозмутимо принялся вылизывать лапу), надели наручники, повели к машине. Безуглов отошёл с участковым в сторонку, что-то ему быстро объяснил, показал документы. Игорь Степанович кивнул несколько раз.

— Так, — сказал он. — Гражданка Безуглова Регина Альбертовна — едем сейчас же к ней домой, оформляем задержание. Гражданин Поварёшкин — в отделение. Банки — все изымаем как вещественные доказательства. Клавдия Петровна, вас попрошу проехать с нами, дать показания.

— А меня сначала пообедать пустите? — спросила я. — Я с шести утра на ногах.

— Пообедаете в отделении. У нас столовая хорошая.

— У вас столовая ужасная, Игорёша. Я в прошлый раз там борщ ела — три дня изжога мучила.

— Клавдия Петровна!

— Хорошо, хорошо, еду.

Перед тем, как сесть в милицейскую машину, я подошла к ящику с банками. Среди двух десятков одинаковых жестяных цилиндров я искала ту, что с цифрой «3». Нашла быстро — кривая тройка, нацарапанная маркером, виднелась на боку банки шпрот в самом дальнем углу. Я взяла её в руки. Тяжёлая. Тяжелее обычной. Внутри что-то слабо звякнуло.

— Борис Михайлович, — позвала я. — Идите сюда.

Адвокат подошёл. Я протянула ему банку. Он взял её осторожно, как драгоценную реликвию, поднёс к уху, потряс.

— Колье, — прошептал он. — Лизонька, иди сюда, доченька. Кажется, нашлось.

Лизонька подбежала, схватила банку, прижала к груди. По её щекам потекли слёзы — но на этот раз слёзы счастья, а не отчаяния.

— Папа… папочка… а можно мы её сейчас вскроем? Здесь?

— А давайте, — улыбнулся Безуглов. — Пусть весь рынок увидит, как восстанавливается справедливость.

Тимофеевич молча подал консервный нож. Я взяла, провернула несколько раз. Крышка отскочила. Внутри — шпроты в масле. Я выловила вилкой (которая тоже нашлась у запасливого Тимофеевича) всех рыбок до единой, перелила масло в подставленную баночку. На дне банки лежал маленький свёрток в пищевой плёнке. Я выудила его, протёрла салфеткой, развернула.

Колье. Платиновая нить, центральный бриллиант с большой палец у мизинца, рубины — тёмно-красные, как капли крови, мелкие бриллианты по бокам. Произведение искусства. Лизонька ахнула. Безуглов перекрестился. Толпа на рынке зааплодировала, как в театре.

— Лизочка, — сказал я тихо, — а где же твой жених-то? Олег где?

Невеста потупилась.

— Он… он мне вчера позвонил. Сказал, что без приданого жениться не будет. Что свадьбу отменяет. Что мы… не пара.

Адвокат сжал кулаки.

— Доченька. Завтра же его в суд подам. За моральный ущерб, за разорванную помолвку, за всё. Будет помнить.

— Папа, не надо. Не пара мы — и слава Богу. Если бы я колье не нашла, я бы за такого замуж пошла? Спасибо Клавдии Петровне. Спасибо коту. Спасибо судьбе.

Я улыбнулась. Что ж, иногда расследование заканчивается не только разоблачением вора, но и спасением чужой судьбы.

В отделении милиции я просидела до вечера. Дала показания, всё рассказала по порядку. Семён, оказывается, уже плакал у Игоря Степановича в кабинете и сдавал Регину Альбертовну со всеми потрохами. Регину взяли через час прямо у неё дома, в халате и бигудях, что для дамы её положения было особенно унизительно. Кулон-сердечко я тоже сдала следствию — как и кольцо, и серьги. Безуглов подписал все необходимые бумаги.

Когда я вышла из отделения, на улице уже стемнело. Меня ждала чёрная машина Безуглова.

— Клавдия Петровна, — сказал адвокат, открывая мне дверцу. — Подвезу домой. И вот, возьмите.

Он протянул мне конверт. Толстый.

— Что это?

— Награда. Сто тысяч рублей, как обещал.

— Борис Михайлович, я же говорила…

— Берите. И не спорьте. Считайте, что это компенсация за моральный ущерб, нанесённый вашей жизни одним подозрительным поваром, одной воровской кузиной и одним хулиганистым котом. Тратьте на здоровье.

Я взяла конверт. Не от жадности — от уважения к настойчивости.

Дома меня ждала Антонина Макаровна. Она уже знала всё — через тётю Зину, через Михаила Михайловича, через сорок других каналов её обширной агентурной сети. На столе стоял торт «Птичье молоко», бутылка кагора и моя любимая селёдочка под шубой — Антонина Макаровна успела её приготовить сама.

— Клавка! — закричала она, обнимая меня в дверях. — Героиня моя! Сыщица моя! Дай я тебя расцелую!

Кот Опер уже сидел на моём кухонном табурете и важно вылизывался. На столе перед ним стояло блюдечко с кусочком шпротов — Антонина Макаровна знала, кого надо поощрять.

Мы сели за стол. Я разлила кагор по рюмкам — три рюмки: мне, Антонине Макаровне и одну символическую — Оперу, в виде капельки на блюдце.

— За что пьём? — спросила Тоня.

— За правду, — сказала я. — За то, что иногда селёдка оказывается умнее людей. За то, что коты бывают лучше следователей. За то, что мы с тобой, две старые библиотечные тётки, раскрыли дело, которое могло остаться нераскрытым.

— И за следующее дело, Клавка! — подхватила Антонина Макаровна. — Я уже знаю одно интересненькое. У Веры Игнатьевны с пятого этажа муж пропал…

— Тоня! — застонала я. — Хотя бы один день дай отдохнуть!

— Ну день дам, — согласилась она. — А с завтрашнего вечера — за работу.

Я только засмеялась и выпила свой кагор. За окном падал первый октябрьский снег. На стене тикали часы. Кот Опер мурлыкал у меня на коленях, как хорошо отлаженный мотор. А в кармане халата лежал чек на сто тысяч рублей — и пустая жестяная банка с цифрой «7», которую я решила оставить себе. На память. Как первый трофей моей новой карьеры.

Карьеры Клавдии Петровны Сундуковой — пенсионерки, бывшего библиотекаря, обладательницы шляпки с вишенкой и одного очень оперативного кота. Карьеры, которая, как я уже понимала, только-только начиналась.

Конец.

Летальный исход на шпильках

Глава 1. Вальс до вызова скорой

Если бы мне три дня назад сказали, что я, Марина Сергеевна Поплавская, парикмахер с двадцатилетним стажем и обладательница самой ехидной таксы на нашей улице, окажусь в эпицентре уголовного дела районного масштаба, я бы расхохоталась прямо в лицо предсказателю и предложила ему бесплатно подровнять чёлку — потому что с такой чёлкой и не такое привидится. Но вот я сижу на жёстком стуле в фойе Дома культуры имени Сергея Михайловича Прокудина-Горского (почему именно его — никто в районе уже лет тридцать не помнит), держу в руках надкусанный пирожок с капустой и пытаюсь понять, как вечер субботы, начинавшийся так невинно, превратился в то, что моя соседка тётя Зоя назвала бы «полным безобразием с летальным уклоном».

А начиналось всё, между прочим, празднично.

Районный конкурс бальных танцев «Золотой носок» проводился у нас уже в седьмой раз. Название, прямо скажем, на любителя — первые два года конкурс назывался «Золотой каблучок», но потом обиделись мужчины-танцоры, заявив, что они тоже, между прочим, на чём-то стоят, и не на каблуках. После долгих споров в районной администрации победила компромиссная анатомия — носок. Носок есть у всех, носок никого не обижает, носок политически нейтрален. Так и повелось.

Я пришла в Дом культуры около шести вечера, потому что обещала своей клиентке, Зинаиде Павловне Бочкарёвой, что лично проверю её причёску перед выходом на паркет. Зинаида Павловна — дама шестидесяти двух лет, телосложения, как она сама выражается, «не балетного, но танцевального», и в этом году она впервые решилась выйти в категории «Серебряный возраст — золотое сердце». Мы с ней три недели обсуждали, какой будет начёс, и в итоге сошлись на варианте «французский ракушечник с лёгким намёком на Аллу Борисовну». Получилось, скажу без ложной скромности, эффектно.

— Мариночка, — шептала Зинаида Павловна, цепляясь за мой рукав в коридоре, — а если шпилька выскочит во время поворота?

— Зинаида Павловна, — отвечала я с терпением матери Терезы, — у вас там сорок две шпильки. Если хоть одна выскочит, я лично съем свой профессиональный фен.

Она успокоилась, и я отправилась занимать место в зале. Зал, надо сказать, был набит битком. Дом культуры наш — здание ещё сталинской постройки, с лепниной на потолке, с гипсовыми колосьями вокруг люстры и с креслами, обитыми бордовым плюшем, который местами уже напоминал лысину моего бывшего мужа Геннадия. В третьем ряду я заметила соседку Лидию Ивановну, помахала ей, пробралась через колени и плюхнулась рядом.

— Маринка, ты слышала? — сразу зашептала Лидия, не дав мне даже выдохнуть. — Главным судьёй опять Аркадий Феофанович.

— А кто ж ещё, — пожала я плечами. — Он же у нас ветеран самодеятельности, легенда района.

Аркадий Феофанович Свиристелев был фигурой, без преувеличения, исторической. Семьдесят восемь лет, бывший солист народного ансамбля «Берёзовый перепляс», лауреат каких-то всесоюзных смотров ещё при Брежневе, обладатель трёх вставных зубов из чистого металла (как он сам уверял — серебра, но мы-то с Лидией знали, что это обычная нержавейка). В районе его звали «папа Свиристелев», и без его одобрения у нас не открывался ни один новый кружок, не вешалась ни одна афиша на стенд возле почты. Человек он был, мягко говоря, своеобразный: судил строго, замечания делал громко, а если танцор ему не угодил — мог встать со своего судейского кресла прямо во время выступления и демонстративно выйти попить водички. Это считалось высшей формой профессионального уничижения.

Конкурс открылся в семь ровно. Ведущая, Виолетта Эдуардовна — женщина с голосом, как у диспетчера автовокзала, — объявила первую пару. На паркет выпорхнули Серёжа Кныш и его партнёрша Олечка из второго подъезда нашего дома. Танцевали ча-ча-ча. Олечка, как всегда, перебарщивала с бёдрами, Серёжа, как всегда, сбивался на втором повороте, но в целом — мило, по-семейному.

За судейским столом сидели трое. Слева — Лариса Михайловна, преподавательница из музыкальной школы, дама строгая, в синем костюме с брошкой в виде скрипичного ключа. Справа — Толик Перепёлкин, наш районный хореограф, мужчина лет сорока пяти, с подкрашенными височками и в рубашке, расстёгнутой ровно на одну пуговицу больше, чем позволяли приличия. А в центре, как и положено, восседал он — папа Свиристелев. В чёрном пиджаке, при бабочке, с большими очками на носу и с блокнотом, в который он что-то записывал так яростно, будто составлял список врагов народа.

Прошло три пары. Потом пять. На сцену вышла Зинаида Павловна со своим партнёром, Виктором Аполлоновичем, отставным военным. Танцевали медленный вальс. Я, признаюсь, всплакнула — причёска держалась, как Брестская крепость, а Зинаида двигалась так, будто всю жизнь только этим и занималась. Папа Свиристелев в её сторону одобрительно покивал — высшая похвала.

И вот тут-то на паркет вышла та самая пара.

Эльвира Зосимовна Тропинина и её партнёр, Геннадий Васильевич Кошельков. Они приехали к нам в район из соседнего, Кировского, — Эльвира работала там администратором в санатории, а Геннадий, по слухам, держал три ларька с шаурмой. Пара была не наша, заявленная как «приглашённая», и в районе их недолюбливали — слишком уж шикарно одевались, слишком уверенно держались, и слишком, я бы сказала, демонстративно носили золото на пальцах. На Эльвире было платье вишнёвого цвета, расшитое стразами так густо, что под софитами она напоминала люстру из ресторана «Кавказская пленница». На Геннадии — белый смокинг и лакированные туфли, которые блестели сильнее, чем лысина администратора Дома культуры.

Они танцевали пасодобль. Виолетта Эдуардовна торжественно объявила в микрофон:

— Композиция «Эспанья кани», и сейчас вы увидите классический пасс дорадо в исполнении наших гостей!

Музыка грянула. Эльвира выгнулась так, что я испугалась за её позвоночник. Геннадий пошёл вокруг неё хищным шагом, изображая то ли тореадора, то ли человека, который проверяет, не подсунули ли ему фальшивую купюру. Зал замер. Папа Свиристелев в президиуме чуть подался вперёд, поправил очки.

И в этот момент случилось то, что случилось.

Я сначала подумала, что папа Свиристелев просто слишком эмоционально среагировал. Он вдруг резко выпрямился, схватился левой рукой за грудь, правой — за край судейского стола, и издал звук, который я, честно говоря, до сих пор не могу описать словами. Что-то среднее между «ох» и хрипом старого аккордеона. Лариса Михайловна, сидевшая слева, повернула голову с задержкой — она вообще была дама неторопливая. А Толик Перепёлкин среагировал быстрее всех: вскочил, опрокинув стул, и заорал на весь зал:

— Скорую! Скорую вызывайте, чёрт побери!

Музыка ещё играла. Эльвира с Геннадием, не понимая, что происходит, продолжали танцевать — они стояли спиной к президиуму. Зал ахнул. Кто-то закричал. Зинаида Павловна, сидевшая впереди меня, перекрестилась широко, по-старообрядчески. Я вскочила и побежала к сцене — не знаю зачем, ноги сами понесли. Может быть, потому что в молодости я три месяца отучилась на курсах медсестёр, прежде чем понять, что моё призвание — всё-таки ножницы и расчёска.

Папу Свиристелева аккуратно опустили на пол. Лицо у него было сероватое, как непропечённый блин, губы посинели. Я приложила пальцы к его шее — пульс был, но слабый, частый, неровный, как будто внутри него кто-то отбивал чечётку через раз.

— Аркадий Феофанович, держитесь, — забормотала я, — сейчас приедут, всё будет хорошо, вы же ветеран самодеятельности, вам ещё столько судить, столько…

Он приоткрыл глаза. Посмотрел на меня — и, клянусь, в его взгляде было не страдание, не страх, а удивление. Жуткое, какое-то осмысленное удивление человека, который вдруг понял что-то очень важное и очень неприятное. Он шевельнул губами. Я наклонилась ниже.

— Туф… — прошептал он. — Туфля… не та…

— Какая туфля, Аркадий Феофанович? — переспросила я, но он уже закрыл глаза.

Скорая приехала через одиннадцать минут — я засекала по часам на стене, потому что в стрессовых ситуациях у меня появляется идиотская привычка смотреть на часы. Папу Свиристелева вынесли на носилках. Зал гудел, как растревоженный улей. Виолетта Эдуардовна объявила в микрофон, что конкурс прерывается «по уважительной причине здоровья», и попросила всех сохранять спокойствие, что после фразы «вынесли на носилках» прозвучало особенно издевательски.

Я стояла за кулисами, у пыльной красной кулисы, и пыталась осмыслить услышанное. «Туфля не та». Что это значит? Что за туфля? У него на ногах были обычные мужские ботинки, чёрные, начищенные — я сама видела. Может быть, бред? У сердечников бывает, я знаю. Но взгляд… взгляд был не бредовый.

Ко мне подошёл Толик Перепёлкин. Лицо у него было бледное, но не сказать, чтобы убитое горем. Скорее — напряжённое, как у человека, который что-то усиленно соображает.

— Маринка, — сказал он негромко, — ты ведь слышала, что он сказал?

— Слышала, — кивнула я. — Про туфлю.

Толик нервно облизал губы и оглянулся.

— Не говори никому, ладно? Это… это, наверное, бред. Сердечный приступ — мало ли что человек шепчет.

— Конечно, — соврала я машинально.

Он отошёл. А я стояла и смотрела ему в спину. И думала о том, что Толик Перепёлкин почему-то очень не хочет, чтобы про эту туфлю кто-то знал. И что у моего покойного дедушки, царство ему небесное, было одно мудрое правило: если человек просит тебя молчать о том, о чём ты и так молчишь, — значит, дело пахнет не лавандой.

Через час по Дому культуры пронёсся слух: папа Свиристелев скончался в машине скорой помощи, не приходя в сознание. Семьдесят восемь лет, сердце, ничего удивительного, говорили все. Возраст. Нервная работа. Пасодобль, как-никак, не каждому по плечу смотреть.

А я стояла у окна и думала: какая туфля? И почему — не та?

И главное — почему Толику Перепёлкину так важно, чтобы об этом никто не спросил?

Я ещё не знала, что завтра утром в гримёрке номер три обнаружат модельную туфлю сорок первого размера с аккуратно вырезанным каблуком. И что внутри этой туфли будет лежать кое-что очень интересное. И что моя спокойная, размеренная жизнь парикмахера со второго подъезда закончилась ровно в тот момент, когда папа Свиристелев прошептал свои последние два слова.

Но об этом — в следующей главе.

Глава 2. В лодочке — схрон

Утро после смерти папы Свиристелева выдалось пасмурным, как настроение у моей таксы Брунгильды, когда я забываю купить ей куриные шейки. Я проснулась в семь, хотя суббота — мой законный выходной, и сразу почувствовала: что-то не так. Не с погодой, не с Брунгильдой, не с давлением — а вообще, в целом, в мироздании. У меня, знаете ли, есть такое профессиональное чутьё: если клиентка приходит и говорит «подстригите как обычно», но при этом отводит глаза, — значит, дома у неё скандал, и через пятнадцать минут она попросит «что-нибудь радикальное, с осветлением». Вот примерно такое же чутьё включилось у меня в то утро.

Я заварила себе крепкий чай, намазала бутерброд маслом и плавленым сырком «Дружба» (моё стратегическое оружие против любых жизненных катаклизмов), и тут зазвонил телефон. На определителе высветилось «Лидия Иванова сосед.».

— Маринка! — заорала Лидия в трубку так, что Брунгильда подскочила и уронила миску. — Ты сидишь? Сядь, говорю! Туфля!

— Какая туфля, Лида, ты с ума сошла, восемь утра…

— В Доме культуры! В гримёрке! Туфля с дыркой! Меня Зинка из бухгалтерии разбудила, она там полы моет по субботам, и она своими глазами видела, как менты выносили пакетик! Маринка, бегом туда, я тебя у входа жду!

Я бы, конечно, и не побежала — суббота, тёплый халат, плавленый сырок, — если бы не вчерашнее «туфля… не та». Эти два слова сидели у меня в голове, как заноза от занозы. Я в три минуты натянула джинсы, кофту, прихватила сумку с обязательным набором (расчёска, заколки, валидол на всякий случай, ключи, кошелёк) и вылетела из подъезда.

У Дома культуры стояли две милицейские машины, один уазик и группа сочувствующих граждан в количестве примерно человек двадцати — это для нашего района серьёзная толпа, у нас даже на открытие нового «Магнита» столько не приходило. Лидия Ивановна торчала у клумбы с засохшими бархатцами, в платке и куртке поверх ночной рубашки — видно было, что выбегала второпях.

— Маринка, ну наконец-то! — зашипела она. — Слушай. Зинка зашла мыть гримёрку номер три, ну ту, где обычно девочки переодеваются. И там, представь, на тумбочке стоит туфля. Одна. Мужская, модельная, лакированная, сорок первого размера. А каблук — выпотрошен.

— Как это — выпотрошен? — не поняла я.

— Ну вот так. Каблук срезан, внутри полость, а в полости — бумажки какие-то и стекляшка. Зинка сначала подумала — реквизит, мало ли, на сцене чего не бывает. А потом увидела бумажку с подписью и прочитала. И как закричит. Прибежали уборщицы, потом дежурный, потом милиция.

— И что в бумажке?

— Расписка! — Лидия округлила глаза до состояния двух чайных блюдец. — Расписка от Аркадия Феофановича! Что он, Свиристелев Аркадий Феофанович, получил наличными сумму в размере… и тут циферка. Зинка не успела цифру разглядеть, её оттуда выгнали.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Лида, ты сама понимаешь, что говоришь? Папа Свиристелев брал взятки? Папа Свиристелев?

— Маринка, — Лидия посмотрела на меня с жалостью, как на ребёнка, — а ты что, святой считала его, что ли? Он же тридцать лет в этом сидит. Без него ни один смотр, ни один концерт. А кто гранты районной администрации распределял на самодеятельность? Папа Свиристелев и распределял! Ты думаешь, он бесплатно?

Я задумалась. Если честно, мысль, что папа Свиристелев был ангелом во плоти, у меня в голове и раньше не очень укладывалась. Слишком уж важно он себя нёс, слишком уж шуршал по району на своей старенькой «Волге» цвета «слегка обиженный беж». На пенсию семьдесят восьмого года такая «Волга» — это, прямо скажем, странно.

В этот момент из дверей Дома культуры вышел человек в коричневой куртке и с папкой под мышкой. Лет сорока, среднего роста, лицо такое, знаете, — будто его слепили из того же материала, что и асфальт у нашей остановки. Я его сразу узнала — следователь Кириллов из Кировского районного. Он у нас в прошлом году вёл дело о пропаже двадцати рулонов туалетной бумаги из подсобки школы номер четыре, и тогда же стриг у меня бакенбарды. Помнил он меня прекрасно.

— Марина Сергеевна, — кивнул он мне, проходя мимо. — Доброе утро. А вы здесь по какому поводу?

— По любопытству, Алексей Витальевич, — честно ответила я. — Знаете ведь наш район — без меня тут события не обходятся.

Он усмехнулся одной половиной рта (вторая, похоже, ещё спала) и вдруг остановился.

— Слушайте, Марина Сергеевна. Вы вчера были на конкурсе?

— Была.

— И, говорят, к Свиристелеву подбежали первой?

— Подбежала.

— Он что-нибудь говорил перед тем, как…?

Я открыла рот, чтобы выдать заготовленную правду про «туфля не та», и тут вдруг сама не знаю почему — может, из-за вчерашнего взгляда Толика Перепёлкина, может, из вредности, — соврала.

— Хрипел только. Слов не разобрала, Алексей Витальевич. Извините.

Кириллов посмотрел на меня внимательно. У него взгляд такой, что под ним хочется тут же признаться во всём, включая то, что в третьем классе я списала контрольную по природоведению у Кольки Перцева. Но я выдержала.

— Хорошо, — медленно сказал он. — Если вдруг вспомните что-нибудь — позвоните. Телефон мой у вас есть, по бакенбардам.

И ушёл к машине. А я стояла и думала: Маринка, что ты творишь. Зачем соврала следователю? Себе же неприятностей наживёшь. Но что-то внутри упрямо твердило: не сейчас, не сейчас. Сначала разобраться самой.

— Лида, — повернулась я к соседке, — а в гримёрку нас сейчас не пустят, да?

— Куда там, — махнула рукой Лида. — Опечатают на день, потом, говорят, отдадут обратно администрации. А что?

— Да так. А Зинка, где сейчас, бухгалтерская?

— У себя, наверное, валерьянку пьёт. Она же впечатлительная, у неё давление.

Зинаида Степановна Полуэктова — это, надо пояснить, не та Зинаида, которая Бочкарёва с французским ракушечником. Это совсем другая Зинаида, бухгалтер районной администрации, маленькая, кругленькая, в очках на цепочке, по совместительству — уборщица по выходным в Доме культуры (подрабатывала, говорила, что «к зиме на пуховик надо»). Жила она через два дома от меня, в пятиэтажке возле булочной.

Через двадцать минут я уже сидела у Зинаиды Степановны на кухне и пила её чай с чабрецом. Зинаида была в халате с подсолнухами, на голове — бигуди (старая школа, я уважаю), руки слегка тряслись.

— Маришечка, я как увидела эту туфлю, — рассказывала она, прихлёбывая чай, — у меня прямо ноги подкосились. Стоит, понимаешь, на тумбочке. Чёрная, лакированная, носок такой удлинённый, фасон «лодочка», ну, мужская «лодочка», знаешь, для бальных. И в каблуке — дырка. Я сначала подумала: кто-то реквизит готовит. У них же тут постоянно эти фокусы — то платок из рукава, то монетку из-за уха. Подошла поближе. А там, внутри каблука — пакетик целлофановый, и в пакетике бумажка свёрнутая, и ещё какая-то стекляшечка блестит.

— Зинаида Степановна, а вы бумажку успели прочитать?

— Маришечка, я же не любопытная, — Зинаида опустила глаза в чашку, но я-то её знаю, она любопытнее моей Брунгильды у мусорного ведра. — Ну, мельком глянула. Там сверху от руки: «Расписка». Потом: «Я, Свиристелев Аркадий Феофанович, получил от…» — и фамилия. И сумма.

— Какая фамилия? — у меня даже чай в горле застрял.

— Тропинин. С твёрдым знаком на конце, нет, без, простая фамилия. И инициалы Г. В.

Я чуть не подавилась чабрецом. Тропинин Г. В. — это же Геннадий Васильевич Кошельков? Нет, постойте. Кошельков — это Геннадий Васильевич. А Тропинин — это какая-то родня Эльвиры? Эльвира Зосимовна Тропинина — её фамилия. Значит, Г. В. Тропинин — это, скорее всего, её муж, брат или…

— Зинаида Степановна, а сумма какая была?

— Маришечка, ты не поверишь. Триста тысяч.

Я поверила. Я многому уже верила в это утро.

— А стекляшка какая? — спросила я уже почти автоматически.

— Так, знаешь, как будто страз крупный. С платья. Тёмно-красный, с граночкой такой. У Эльвиры вчера на платье такие же были, я заметила, когда она в коридоре проходила. Платье аж шуршало от них.

Вот тут я уже окончательно поняла, что суббота моя пошла под откос. Страз с платья Эльвиры. Расписка от папы Свиристелева на триста тысяч от какого-то Г. В. Тропинина. Туфля сорок первого размера с выпотрошенным каблуком в гримёрке. И последние слова покойного: «туфля… не та».

Что значит — «не та»? Значит, есть и другая — «та»? Или он имел в виду, что эта туфля попала не туда, куда должна была? Или что в туфле — не то, что должно было быть?

Я допила чай, поблагодарила Зинаиду, попросила её, ради всего святого, никому больше про сумму и фамилию не рассказывать (Зинаида клялась, как партизан перед расстрелом, но я ей не очень верила) и вышла на улицу.

День разгулялся, выглянуло солнышко, и в скверике у Дома культуры даже появились бабушки на лавочках. Я села на свободную лавочку и стала думать.

Папа Свиристелев — главный судья. У него явно были деньги от каких-то заинтересованных лиц. Кошельков с Эльвирой — приезжая пара из Кировского, явно состоятельная, явно с амбициями. Если расписка от «Г. В. Тропинина», то либо это родственник Эльвиры, либо… либо Кошельков — не настоящая фамилия Геннадия Васильевича. У нас же район небольшой, документы никто особо не проверяет, представился как Кошельков — значит, Кошельков.

Триста тысяч рублей — это серьёзная сумма для районного конкурса. Это покупка победы. То есть Свиристелев должен был обеспечить им «Золотой носок», но что-то пошло не так. Может быть, его прижали к стенке, потребовали гарантий? Может быть, кто-то узнал и пригрозил? И тогда — что? Сердечный приступ или…?

Я вспомнила его лицо. Серое, посиневшие губы, удивлённый взгляд. У сердечников лицо чаще красное, синюшное к концу, а у него — сразу серое. Может, я и не специалист, но за двадцать лет в парикмахерской я повидала всякого, включая клиента, которому стало плохо прямо в кресле под феном (выжил, выписался, продолжает ко мне ходить, кстати).

И ещё одно. Туфля сорок первого размера. Сорок первый размер — это не маленький размер, но и не гигантский. Это размер среднего мужчины. У Кошелькова, я помню, ноги были немаленькие — он же высокий, под метр восемьдесят пять. Скорее сорок четвёртый, может быть, сорок третий. У Толика Перепёлкина — тоже крупная нога, он сам как-то жаловался, что бальные туфли ему шьют на заказ. А вот сорок первый — это, например, размер бухгалтера Зинаидиного начальника, Аркадия… нет, не Свиристелева. Другого Аркадия. Аркадия Поликарповича Тушканова, который сидит на первом этаже администрации в сером свитере и считает наши коммунальные платежи.

Я почему про него вспомнила? Потому что он у меня стрижётся. Раз в полтора месяца, как часы. Тихий, скромный, говорит шёпотом, просит «как обычно, два сантиметра сверху». И у него я лично видела в раздевалке нашей парикмахерской — он переобувался — нога именно сорок первого размера. Я ещё пошутила тогда: «Аркадий Поликарпович, у вас нога интеллигентская». Он покраснел и промолчал.

Тихий бухгалтер Тушканов. Сорок первый размер. И… стоп. А что у нас вчера делал Аркадий Поликарпович Тушканов? Был ли он в зале? Я попыталась вспомнить. Кажется, нет. Я его в зале не видела. Но это ничего не значит — зал был полный, мог и сидеть где-то сзади.

А ещё, и тут я даже привстала со скамейки, — у нас же в районе ходят упорные слухи про какое-то ночное варьете для пенсионеров. «Сияние», что ли, называется. Я как-то даже афишку видела на столбе — но решила, что это какая-то шутка. Поют, танцуют, в пайетках. А организует, говорят, кто-то из администрации — но кто, никто толком не знает.

Я встала со скамейки. Брунгильда дома, наверное, уже грызёт мой тапок от обиды, что её не покормили вовремя. Надо идти.

Но по дороге домой я твёрдо решила одну вещь. В понедельник утром я зайду в администрацию. Якобы заплатить за квартиру (у меня там как раз долг копеечный висит). И обязательно загляну на первый этаж, в кабинет к Аркадию Поликарповичу Тушканову, тихому человеку в сером свитере с интеллигентской ногой сорок первого размера.

Очень мне захотелось посмотреть в его глаза. Просто так. Профессиональный, парикмахерский интерес.

Глава 3. Тихоня в пайетках

В понедельник утром я надела свою самую приличную блузку (горчичную, с кружевным воротником, последний раз выгуливалась на юбилее свекрови, которая, к слову, мне давно уже не свекровь, но юбилей был запоминающийся), причесалась как на собеседование в Газпром и отправилась в районную администрацию. В сумочке у меня лежала квитанция за квартиру, валидол, помада и блокнотик с ручкой — на всякий случай. Я не очень понимала, что именно собираюсь делать, но опыт подсказывал: если идти куда-то с блокнотиком и решительным лицом, шансы узнать что-нибудь интересное вырастают примерно втрое.