Бесплатный фрагмент - Душистый кофе для Лёлика

Пролог

Представьте: дети индиго со вспоротыми животами. Их аккуратно разложили на столах, и в разрезах поблескивают трубки, словно провода от сгоревших игрушек. Или, если вам угодно, команда по кёрлингу — щётки летят в стороны, гранитные снаряды кувыркаются в снегу, а сама команда уже на дне расселины, и кто-то считает очки в последнем энде, где вместо камней — их собственные позвонки. А может, вообразите себе гнойную опухоль в теле гиппопотама — она пульсирует, как второе сердце, и саванна пахнет сырым мясом и антибиотиками.

Я же пока спокойно допиваю свой душистый кофе.

На столе — две чашки. Одна остывает, вторая обжигает пальцы. За окном серое утро, которое не обещает ни дождя, ни солнца, только то самое время — час «Ч», когда сквер за углом наполнится зелёным светом и свинцом. Я смотрю на пенку и вижу в ней лица. Лица тех, кто уже не дышит. Тех, кого я знал, и тех, кого я не успел узнать, но они всё равно оказались на моём пути — как заказанный Лёлик, ссучиный Лёлик, который ждёт меня в четыре.

Но пока я здесь, в кухне, где пахнет молотым зерном и страхом. Страшно, конечно. Пиздец как страшно. Такого страха в школе не проходили — там учили таблице умножения, а не тому, как за минуту до выстрела держать кружку, чтобы не дрогнула рука. Мне нужны кофеин, надежда, глушитель на ствол, Стечкин под мышкой — и вера. Вера в то, что я успею раньше, чем он увидит мои глаза.

Представьте всё это ещё раз, пока я глотаю последний глоток. Потому что через несколько секунд я встану и пойду. А эти картинки — дети, кёрлинг, гиппопотам — останутся висеть между мной и реальностью, как дым, который рассеивается только перед самым выстрелом.

Часть первая. Кофеин и надежда

Глава 1. Семь утра, душистый кофе

Кофе должен быть чёрным, как смола, и горячим, как ствол после трёх очередей. Я узнал это правило от старого мента, который однажды не досчитал до десяти и теперь покоится где-то под бетонной плитой на окраине. Но кофе он варил правильно. Я перенял этот ритуал, потому что в нашем деле ритуалы — единственное, что остаётся, когда всё остальное превращается в прах.

Семь утра. Я стою у плиты в маленькой кухне, которая пахнет мокрой штукатуркой и старой древесиной. Квартира съёмная, хозяин — мёртвый грузин, который слишком много знал, но я плачу за неё на год вперёд, потому что привык не оставлять следов. Вода закипает. Я засыпаю молотый кофе в медную турку — ту самую, что купил в Стамбуле у слепого старика, который не видел моего лица, но на ощупь определил, что я пришёл не за сувениром. Тогда он сказал: «Ты будешь пить свой последний кофе много раз, сынок». Я рассмеялся и дал ему лишних двадцать долларов. Теперь я понимаю, о чём он говорил.

Я не спешу. На плите шипит, аромат разливается по комнате, смешиваясь с запахом оружейной смазки. Стечкин лежит на столе, разобранный, чистый, смазанный. Я собрал его вчера вечером, когда вернулся от нотариуса. Нотариус — толстый, лысый, с дрожащими руками — подписал бумаги, не глядя мне в глаза. Он знал, что я пришёл не обсуждать проценты. Завещание составлено: дом за границей, счета, немного наличности в банковской ячейке — всё на имя людей, которых я уже никогда не увижу. Семья улетела две недели назад. Жена плакала, но не от грусти — от облегчения. Дети не понимали, что папа остаётся здесь, чтобы они могли жить там. Я сказал им, что уезжаю в командировку. В какой-то степени это была правда.

Я заливаю кипяток в турку, ставлю на медленный огонь и смотрю, как поднимается пена. В пенке я вижу лица. Не свои — чужие. Те, кого я вёл по цепочке, грузил в фургоны, менял на деньги, переправлял через границу. Люди — товар, и я никогда не обманывал себя на этот счёт. Торговля людьми приучает к надежде и ясности, как наркотик приучает к пустоте. Надежда — что сделка пройдёт чисто, ясность — что, если нет, меня никто не спасёт. Я знал это с самого начала, когда ещё торговал сигаретами и поддельными визами. Системное мышление — единственное, что держит нас на плаву. Ты планируешь маршрут, ты знаешь вес, ты знаешь время, ты знаешь ментов, которые берут, и ментов, которые не берут. А ещё ты знаешь, что рано или поздно кто-то из твоих же клиентов решит, что ты стоишь больше мёртвый, чем живой.

Лёлик

Имя всплывает в голове, когда кофе начинает убегать. Я снимаю турку с плиты, разливаю напиток по двум чашкам. Одну — себе, вторую — ему. Точнее, для него — как жест вежливости, хотя он её не выпьет. Лёлик не пьёт кофе, он пьёт кровь. Так говорят те, кто знал его с детства. Педиатр, которую задушили стетоскопом, когда Лёлику было шесть, — это не легенда, это факт. След тянется за ним, как за шакалом, только шакал оставляет после себя кости, а Лёлик — тела. Он валил своих и чужих, вычитал и делил, за ним было не успеть. Но теперь ему нужен я.

Я делаю глоток. Обжигаю язык. Больно — хорошо. Больно — значит, я ещё жив, значит, рецепторы работают, значит, мозг ещё может принимать решения. «Мышление системное», — повторяю я про себя, как мантру. Допить кофе, выйти в сквер, замусолить Лёлика, уйти. План А. План Б у меня нет, и он на хуй не нужен. Адреналин, похуизм и оружие — вот и весь план Б. Если план А не сработает, значит, я просто не успею допить вторую чашку.

Я смотрю на часы. 7:15. До встречи — почти девять часов. Я ещё успею перечитать нотариальные бумаги, проверить все замки и даже полежать на диване, глядя в потолок. Потолок серый, с трещинами, похожими на карту города. Я знаю каждый переулок, каждый подворотню в этом районе. Я выбирал сквер не случайно — там много зелени, деревья, детские качели. Узкие проходы. Удобно для засад. Неудобно для того, кто тяжело ранен. Но я не думаю о ранах. Я думаю о том, что кофе кончается, а день только начинается.

Ставлю чашку на стол, рядом с разобранным Стечкиным. Пальцы сами собирают оружие — привычка, доведённая до автоматизма. Затвор щёлкает, магазин встаёт на место, глушитель накручивается до характерного лёгкого скрипа. Я проверяю обойму — шесть патронов. Шесть — хорошее число. Лёлику должно хватить одного, но я возьму шесть. На всякий случай. Потому что в нашем бизнесе «всякий случай» — это единственная константа.

Я снова поднимаю чашку, делаю последний глоток. Кофе остыл, но я всё равно чувствую его душистую горечь. Во рту остаётся терпкое послевкусие — как у жизни, когда знаешь, что она вот-вот оборвётся. Я не боюсь. Я научен надеждой и ясностью. Надеждой, что всё будет чисто. Ясностью, что чисто не будет.

Допиваю до дна. На донышке — чёрная гуща. Я смотрю на неё, как смотрел бы на карту звёзд, если бы верил в астрологию. Но я не верю. Я верю только в то, что через девять часов я встречусь с Лёликом в сквере, и кто-то из нас не выйдет оттуда. И это знание делает кофе особенно душистым.

Я встаю из-за стола, неся чашку к раковине. За окном — серое небо, начало осени. Листья ещё зелёные, но уже чувствуется запах увядания. Или это просто запах пороха, который пропитал мою одежду, мои волосы, мои сны. Я открываю кран, вода смывает пенку, и я смотрю, как остатки кофе утекают в трубу. Вместе с ними — последняя спокойная минута.

Завтра меня здесь не будет. Или я не буду здесь. Но сегодня я есть — и я пью свой душистый кофе. Это единственное, что я могу сделать прямо сейчас, пока мир снаружи ещё не взорвался выстрелами.

Я вытираю руки и поворачиваюсь к столу. Стечкин лежит готовый. Осталось только надеть куртку, проверить глушитель ещё раз и выйти за дверь.

И не забыть взять с собой надежду.

Она у меня есть. В отличие от плана Б.

Глава 2. След как у шакала

Я выхожу из кухни в комнату, где на журнальном столике лежит тонкая жёлтая папка. Без надписей, без грифов — только вытертые углы и запах дешёвой типографской бумаги. В ней — досье на Лёлика. Я собирал его три года, по кусочкам, по ниточкам, по слухам из камер и кабинетов. Там нет фотографий — Лёлик не любит свет, и у меня нет ни одного снимка, где он смотрит в объектив. Зато есть копии протоколов, вырезки из газет, показания выживших. И мои собственные записи, которые я вёл на обратной стороне старых квитанций.

Я сажусь на диван, расстёгиваю куртку, чтобы не мялась, и открываю папку. Первый лист — копия дела двадцатилетней давности. Городская больница №4, педиатрическое отделение. Жертва — женщина сорока трёх лет, Ирина Семёновна Вавилова, участковый врач. Причина смерти — механическая асфиксия. Орудие — стетоскоп. Свой собственный стетоскоп, который она носила на шее. Убийца — пациент, мальчик шести лет, по имени Лёлик. Задержан на месте, но не осуждён — невменяемость, возраст, детский дом. Дело закрыли, врача похоронили, а Лёлик исчез в системе, чтобы через год объявиться уже в другом регионе, с новой фамилией и старой тягой.

Я читаю эти строки и вижу палату. Белый кафель, запах хлорки, картотека у окна. Маленький Лёлик с русыми волосами и странным, недетским взглядом. Он сидит на кушетке, смотрит, как врач наклоняется над ним с трубкой стетоскопа, прижимает холодный металл к его груди. Мальчик молчит. Врач улыбается, говорит что-то ласковое, поворачивается к столу, чтобы записать диагноз. В этот момент Лёлик спрыгивает с кушетки, хватает висящий на её шее резиновый шланг, наматывает на кулак, как верёвку, и тянет. Тянет изо всех сил, хотя весит всего двадцать килограммов. Врач хрипит, пытается отцепить его пальцы, но Лёлик уже перекинул ногу через её спину и сел сверху, как наездник. Он не чувствует страха. Он чувствует тепло, которое разливается у него внутри, когда она перестаёт дёргаться. Он знает — это хорошее чувство. Лучше, чем сладкая каша или мультики.

Я закрываю глаза. Этот образ преследует меня даже в трезвом уме. Потому что я понимаю — Лёлик не стал другим. Он просто научился делать это красивее и быстрее.

Дальше в папке — вырезки. Детдом, где пропал воспитатель, его нашли в подвале с проломленным черепом. Лёлику девять. Заведение закрыли, детей распределили. Подросток Лёлик, уже с кличкой «Ссученный», появляется в криминальных хрониках как соучастник разбоев, но каждый раз уходит от ответственности — запуганные свидетели отказываются от показаний, улики пропадают, ментовские мокрухи списывают на «неизвестных». Он прибавлял накала, как говорят в наших кругах. Сначала врачи, потом случайные прохожие, потом конкуренты, потом заказчики, которые не захотели платить. Он вычитал и делил — не деньги, а жизни. Своих и чужих. Ему было всё равно. За ним не успеть, потому что он не оставлял времени на раздумья. Он действовал как нож, который сам режет, не спрашивая у руки.

Я перелистываю страницу. Там — мои заметки о последних двух годах. Лёлик вышел на крупную игру — торговлю живым товаром. Он не строил маршруты, не договаривался с пограничниками, он просто отбирал партии у других дилеров и перепродавал уже готовые цепочки. Кто-то сказал, что он работает на запад, кто-то — что на восток. Но я знаю точно: он работает только на себя. И теперь ему нужен я, потому что я — последний, кто перекрыл ему выход на большой канал. Мои люди, мои грузы, мои связи — он хочет всё это забрать, а меня сделать примером. Торговля людьми — грязный бизнес, но в нём есть свои правила. Лёлик правил не признаёт. Он торгует мимо ментов, мимо авторитетов, мимо здравого смысла. И поэтому сученный Лёлик — это как раз про меня. Когда торгуешь людьми, много хуйни может случиться. Но когда рядом появляется Лёлик, хуйня становится неизбежной.

Я закрываю папку, сжимаю её пальцами. На обложке остаются вмятины. Я чувствую, как внутри поднимается холодная, ровная ярость — та, которая не мешает думать, а наоборот, прочищает мозги. Я вспоминаю, что говорил мне один старый волк из Прибалтики: «Лёлика нельзя убить выстрелом. Его можно только перехитрить. Потому что он как шакал — он чует страх и трупный запах за километр. Но он не чует спокойствия». И я спокоен. Я допил кофе, проверил оружие, подписал бумаги. Я готов.

Я кладу папку обратно на стол и смотрю на часы. 8:30. У меня ещё семь с половиной часов. Я встаю, подхожу к окну, раздвигаю шторы — серое утро уже начинает сереть, тучи расходятся, и в щели пробивается бледный солнечный свет. Он падает на подоконник, где стоит пустая чашка из-под кофе. Я беру её, подношу к носу — ещё чувствуется аромат. Последний запах нормальной жизни.