Бесплатный фрагмент - Фанберин и Крымский Инферно

Книга 7: Фанберин и Крымский инферно

Часть первая. Южный берег

Глава 1

Март 1894 года выдался в Москве на редкость нервным. Не в смысле погоды — погода была обычной: снег, грязь, первые проталины, — а в смысле атмосферы в кабинете генерал-губернатора. Фанберина вызывали к начальству трижды за неделю, что было дурным знаком. Обычно его вспоминали только когда случалось что-то из ряда вон выходящее. Но на этот раз, как выяснилось, дело было не в происшествии, а в нём самом.

Фёдор Иванович Фанберин сидел в своём кабинете на Пречистенке, пил утренний чай и перечитывал приказ. Бумага была подписана лично министром внутренних дел, и содержание её не оставляло места для манёвров:

«Коллежскому советнику Фанберину Ф. И., состоящему по особым поручениям при Московском генерал-губернаторе, в связи с реорганизацией аппарата и оптимизацией штатной структуры, надлежит в месячный срок отбыть к новому месту службы в город Севастополь, с прикомандированием к канцелярии коменданта Севастопольского порта…»

Фанберин дочитал до слова «порт» и отложил бумагу.

— Оптимизация штатной структуры, — сказал он вслух. — Красивое выражение для того, чтобы убрать меня с глаз долой.

Анна Львовна, которая лепила бюст Толстого в соседней комнате, услышала и вошла в кабинет, вытирая руки о фартук.

— Что случилось, Федя? Ты какой-то зелёный.

— Назначение, — ответил Фанберин. — В Севастополь.

— В Крым? — Анна Львовна подошла, взяла приказ, прочитала. — Комендант порта? Ты же сыщик, а не портовый чиновник.

— Вот именно, — сказал Фанберин. — Это ссылка. Тихая, почётная, но ссылка. Кому-то наверху надоело, что я раскапываю дела, которые лучше не раскапывать.

— Думаешь, это из-за Штауба?

— Штауб мёртв, — ответил Фанберин. — Но его тень длинная. Кое-кто из его бывших покровителей до сих пор при должности. Видимо, они решили, что я слишком много знаю и слишком близко к ним подобрался.

— Что ты будешь делать?

— Поеду, — сказал Фанберин. — Откажись я — уволят совсем. А с увольнением я потеряю право на ведение расследований. Без мундира я никто в глазах полиции.

— Ты всегда был никем в глазах полиции, — усмехнулась Анна Львовна. — И это не мешало тебе раскрывать дела.

— Мешало. Но я пробивал лбом стены. В Крыму стены будут толще.

Он закурил папиросу — старые, добрые «Жуков», которые кончались. Пришлось выписывать из Петербурга по почте. На окнах — вазы с подснежниками — Анна Львовна любила раннюю весну. Кот Бальмонт сидел на подоконнике и смотрел на ворону за стеклом с выражением профессионального интереса.

— Такаси поедет с нами? — спросила Анна Львовна.

— Если захочет. Он не слуга, он друг. Но я думаю, что да. Такаси не любит Москву. Говорит, слишком много церквей.

— А в Крыму много мечетей, — сказала Анна Львовна. — Ему понравится.

— Ему понравится море, — ответил Фанберин. — Он никогда не видел моря.

Он затушил папиросу, подошёл к окну. Москва шумела внизу — экипажи, голоса, звон колоколов. Город, в котором он прожил двенадцать лет. Город, который стал ему домом после всех этих лет скитаний по Европе.

— Жаль уезжать, — сказал он.

— Значит, вернёмся, — ответила Анна Львовна. — Крым — это не Сибирь. Там есть телеграф, почта, поезда.

— Там есть черноморские течения, — сказал Фанберин. — И турецкие контрабандисты. И старые тайны, о которых никто не говорит.

— Откуда ты знаешь?

— Сыщик знает всё, — ответил Фанберин. — Или должен знать.

Такаси согласился ехать без разговоров. Он вообще был человеком немногословным — больше говорил мечом, чем языком. За годы, прошедшие после гибели брата Масы, Такаси стал тенью Фанберина — верной, бесшумной, смертоносной. Но внутри этой тени жила своя жизнь: Такаси переписывался с родственниками в Японии, изучал русскую литературу (особенно любил Гоголя, которого не понимал, но чувствовал), и по вечерам играл на сямисэне — японской трёхструнной гитаре, которая звучала тоскливо и красиво.

— Господин, — сказал Такаси, когда Фанберин объявил о переезде. — В Крыму есть горы?

— Есть. Крымские.

— Хорошо. Я буду ходить в горы. В Москве всё плоско.

— Ты не будешь ходить в горы, — ответил Фанберин. — Ты будешь помогать мне расследовать дела. Если они там будут.

— Они будут, — сказал Такаси. — С вами они всегда есть.

Фанберин усмехнулся.

— Ты прав, — сказал он. — Словно проклятие какое-то.

— Не проклятие, — возразил Такаси. — Судьба. Вы рождены ловить преступников. Как другие рождены писать стихи или воевать.

— А ты?

— А я рождён защищать вас, — ответил Такаси и поклонился.

Глава 2

Поезд Москва — Севастополь отходил 20 марта 1894 года. Фанберин, Анна Львовна и Такаси ехали в отдельном купе первого класса — Анна Львовна настояла на том, чтобы путешествовать с комфортом («Мы не беженцы, Федя»). С ними был и кот Бальмонт, который ехал в специальной корзине и выражал недовольство на каждой станции.

— Обратите внимание, — сказал Фанберин, когда поезд тронулся. — В нашем вагоне едет странная публика.

— Кто именно? — спросила Анна Львовна, располагаясь на полке с книгой.

— В купе напротив — трое военных. Инженерные войска, судя по форме. В купе через одно — дама с дочерью, по виду немки. В конце вагона — одинокий господин в штатском, который всё время смотрит в окно и не разговаривает с соседями.

— Ты всех пассажиров пересчитал? — удивилась Анна Львовна.

— Это моя работа, — ответил Фанберин. — Смотреть и замечать. Один из этих людей — не тот, за кого себя выдаёт.

— Который?

— Не знаю пока. Но узнаю.

Такаси, сидевший у окна с мечом на коленях, молча кивнул. Он тоже замечал. Всегда.

К вечеру первого дня случилось первое происшествие. Проводник принёс чай, и когда Фанберин протянул руку за стаканом, заметил на подносе маленькую металлическую деталь — шестерёнку. Такую же, как он находил в Лондоне и Эдинбурге.

— Откуда это? — спросил он.

— Не знаю, ваше высокоблагородие, — ответил проводник, испуганно глядя на шестерёнку. — На кухне нашёл. На полу.

— На кухне кто был?

— Повар, я, буфетчица.

— Буфетчица — новая?

— Да, на этой неделе наняли. Из Симферополя.

— Как её зовут?

— Марфа Ильинична.

— Высокая, худая, с чёрными глазами?

— Так точно.

Фанберин повернулся к Такаси.

— Проверьте, — сказал он.

Такаси бесшумно вышел.

Через десять минут вернулся.

— Буфетчица исчезла, господин. Её вещи на месте, но её нет. Проводник сказал, что она вышла на станции в Харькове и не вернулась.

— В Харькове мы были три часа назад, — сказал Фанберин. — Значит, она ушла сама. Или её увели.

— Увели, — сказал Такаси. — В тамбуре я нашёл вот это.

Он протянул клочок бумаги. На нём было написано карандашом:

«Фанберин. Мы знаем, что вы едете. Мы будем ждать. В Крыму. Новый Ковчег».

— Новый Ковчег? — перечитала Анна Львовна. — Что это? Секта?

— Не знаю, — ответил Фанберин. — Но узнаю.

Он спрятал записку в блокнот.

— Сегодня ночью не спим, — сказал он Такаси. — По очереди. Вы первые два часа, потом я.

— Хай, — ответил Такаси.

Ночью, ровно в три часа, поезд остановился. Не на станции — в чистом поле. Фанберин, который не спал (караулил, пока Такаси отдыхал), выглянул в окно. Туман был таким густым, что не было видно ни зги.

— Что случилось? — спросила Анна Львовна, просыпаясь.

— Не знаю, — ответил Фанберин. — Сидите здесь. Я проверю.

Он вышел в коридор. Такаси уже стоял наготове с мечом.

— Идём, — сказал Фанберин.

Они прошли к локомотиву. Машинист сидел на своём месте, но голова его была неестественно свёрнута набок. Мёртв.

— Обыщите вагоны, — сказал Фанберин.

Такаси исчез в темноте. Через десять минут вернулся.

— Все пассажиры на месте, господин. Кроме одного.

— Кого?

— Того самого, что сидел в конце вагона. Одинокого господина в штатском.

— Исчез?

— Исчез. В его купе я нашёл это.

Такаси протянул ещё одну шестерёнку.

— Новый Ковчег, — сказал Фанберин. — Они уже здесь.

Он вернулся в купе. Анна Львовна сидела бледная, сжимая в руке маленький дамский револьвер.

— Не бойся, — сказал Фанберин. — Мы справимся.

— Я не боюсь, — ответила она. — Я зла. Испортили нам путешествие.

Несмотря на всё напряжение, Фанберин усмехнулся. Анна Львовна была непредсказуема — в критический момент она могла и испугаться, и разозлиться, и даже рассмеяться. Это была её сила.

— Машинист мёртв, — сказал он. — Поезд дальше не поедет. Мы должны искать другой путь.

— Какой другой путь? — спросила Анна Львовна. — В чистом поле?

— В чистом поле, — ответил Фанберин. — Или на лошадях. Я узнаю у пассажиров, есть ли поблизости деревня.

Он вышел из купе и направился к военным. Инженеры — их было трое, все в чинах не выше поручика — сидели в своём купе, играли в карты и не выглядели обеспокоенными.

— Господа, — сказал Фанберин, — наш машинист убит. Поезд не может двигаться дальше. Вы знаете, где мы?

— Между Харьковом и Симферополем, — ответил старший, поручик с рыжими усами. — Деревня ближайшая — Верховцево. Верст десять.

— Как туда добраться?

— Пешком. Или на телеге. В багажном вагоне есть пара лошадей. Но они товарные, не привыкли к седлу.

— Бывалые солдаты привыкнут, — сказал Фанберин. — Организуйте отправку пассажиров в деревню. Женщин и детей — на телегу. Остальные — пешком.

— А вы, ваше высокородие? — спросил поручик.

— А я останусь, — ответил Фанберин. — Мне нужно осмотреть место преступления.

Он не сказал, что хочет найти следы «Нового Ковчега». Не положено было посвящать посторонних в такие дела.

Пассажиров эвакуировали к утру. Фанберин, Анна Львовна, Такаси и двое солдат (добровольцев) остались в поезде. Кот Бальмонт сидел в корзине и вёл себя подозрительно тихо — обычно в стрессовых ситуациях он орал благим матом.

— Он чует что-то, — сказала Анна Львовна, кивнув на кота.

— Или кого-то, — ответил Фанберин.

Он обыскал вагон ещё раз, более тщательно. В купе исчезнувшего господина он нашёл не только шестерёнку, но и маленькую записную книжку с каллиграфическим почерком.

«1894 год, 15 марта. Приказ из центра: Фанберин назначен в Севастополь. Следить. Не вмешиваться. Ждать указаний.

1894 год, 17 марта. Фанберин выехал. В том же поезде. С ним — жена, слуга, кот. Возможно, вооружены.

1894 год, 19 марта. Поступил приказ: ликвидировать машиниста. Задержать поезд. Выведать у Фанберина местонахождение чертежей вечного двигателя.»

Фанберин похолодел. Чертежи вечного двигателя — о которых, казалось бы, никто не знал, кроме него, Анны Львовны и покойного Голицына — всплыли снова.

— «Новый Ковчег» охотится за чертежами, — сказал он вслух. — Но откуда они знают о них?

— Штауб мог рассказать своим ученикам, — предположила Анна Львовна.

— Штауб мёртв. А его ученики либо мертвы, либо в тюрьме.

— Значит, кто-то из тюрьмы вышел. Или не был пойман.

Фанберин задумался. Теоретически это было возможно. Когда брали учеников Штауба, некоторые из них успели скрыться за границей — например, тот же Вильгельм (хотя он потом вернулся и погиб). Но чтобы кто-то создал целую организацию — «Новый Ковчег» — с централизованным управлением и приказами из единого центра… Это было нечто новое.

— «Новый Ковчег», — повторил Фанберин. — Звучит библейски. Как будто кто-то хочет спасти избранных от потопа. Но от какого потопа?

— От человечества, — сказала Анна Львовна. — Как Штауб. Он тоже хотел заменить людей куклами.

— Но здесь не куклы, — заметил Фанберин. — Здесь шестерёнки, которые пахнут механизмами, но самих механизмов я не видел. Пока.

Он спрятал записную книжку во внутренний карман.

— Пойдём в деревню, — сказал он. — Надо отправить телеграмму в Москву, предупредить о «Новом Ковчеге». И попросить инструкций.

— Думаешь, инструкции придут? — спросила Анна Львовна.

— Не придут, — честно ответил Фанберин. — Но формальности соблюсти надо. Так спокойнее для совести.

Глава 3

Деревня Верховцево встретила их тишиной. Фанберин ожидал увидеть стандартное российское село — кривые избы, пьяного старосту, толпу зевак. Вместо этого на въезде их встретила вывеска на двух языках — русском и немецком: