Бесплатный фрагмент - Игорь, домой!

Пролог

Июль, 1989 г.

Ясный теплый солнечный день — такой бывает только когда тебе восемь лет — уже склонялся к вечеру, но все равно оставался бесконечно длинным, сулящим много веселья и радости. Трое мальчишек взбежали на площадку четвертого этажа панельной пятиэтажки и остановились у двери слева. До звонка еще никто дотянуться не мог, поэтому Ваня просто постучал кулачком в дверь и отошел на шаг назад. Все замерли в ожидании, прислушиваясь к звукам за дверью. Всегда открывала мама Игоря, стройная женщина с пышными черными волосами, симпатичным лицом и мягкой улыбкой. Очень высокая и взрослая — какой она может выглядеть только в глазах восьмилетнего.

Послышались быстрые шаги и лязганье замка, дверь приоткрылась и высоко — так, что пришлось задрать голову — показалась голова тети Лены. Она улыбалась, и ее светящееся молодое лицо с играющими на нем лучами яркого солнца будто сливалось со светлыми красками дня.

— А Игорь выйдет гулять? — прозвучал чистый вопрос Вани без излишних формальностей, как можно спросить только когда тебе восемь.

Три пары глаз снизу вверх смотрели в глаза тети Лены.

— Заходите, — дверь открылась. — Конечно, сейчас я его позову. Игорь! За тобой пришли!

Трое мальчишек еле поместились в узком коридоре, кучкуясь у двери и не решаясь пройти дальше. Игорь жил в трехкомнатной квартире, но вместе с ним там ютились три поколения его семьи.

Все три комнаты выходили в одну прихожую. Послышался шум из правой комнаты и показался папа Игоря — долговязый, всегда небритый, с неухоженными волосами. Его они побаивались. Так побаиваются взрослых все восьмилетние пацаны. Что можно ожидать от такого? Скорее всего, будет ругать за что-то. Но на удивление сегодня он был радостный — борода раскорячилась по щекам, рот растягивался в улыбке.

— Гулять пойдете? Будете играть в «казаки-разбойники»?

— Не, мы будем в «попа», — выпалил Саша.

— Да? — протянул папа Игоря, подчеркивая, что ему очень интересно. — Это что за игра? — его улыбка стала шире, показывая, что в голове у него возник ряд очень забавных образов, каких, конечно, восьмилеткам было не понять, но превосходство взрослого все же побуждало его высказать их.

— Ну в «попа», — сказал Ваня, выхватив инициативу у Саши; лед был разбит, и теперь будет говорить только он; Саша посмотрел на тетю Лену, она была очень красивая. — Ну там палкой надо сбивать банку, потом уворачиваться и забирать ее и…

— Вы что же, в попа рядитесь и кадилом машете? — пошутил папа Игоря, проигнорировав реплику Вани и рассмеявшись: тонкий юмор атеистического сарказма доставлял ему особое удовольствие.

— Не. Вначале мы все «салаги», потом, если собьешь банку… — взялся объяснять Ваня, но папа Игоря его не слушал, продолжая смеяться над чем-то своим, непонятным восьмилетним детям, хотя игра была совсем не смешной.

Открылась дверь напротив, и вышел Игорь. Осторожно и нерешительно.

Тетя Лена повернулась к нему.

Два месяца Игорь пролежал в больнице, и никто так и не понял, что с ним было. Вчера его выписали, и он снова мог выходить гулять. Так просто это бывает только в восемь лет. Игорь нерешительно улыбался, будто первый раз видел своих друзей.

— Игорь! — в восторге крикнул Ваня, полностью переключившись от своего рассказа.

— С выздоровлением! — сказал Саша, — ты очень хорошо выглядишь!

— Ну, давай, смелее, — сказала мама, — видишь, как друзья тебя любят, пришли за тобой.

Миша уже встал на цыпочки и оттягивал задвижку замка, чтобы открыть дверь и выйти. Он делал это не раз и порядком наловчился. Все уже ясно — Игорь пойдет гулять. Зачем тогда стоять в прихожей, когда на улице так много всего интересного? Пока он боролся с замком, Игорь обулся.

— Не убегайте далеко! — сказала мама, провожая ребят.

— Да мы будем здесь, в садике, — выпалил Ваня уже за дверью, мальчишки сбегали по лестнице вниз. Игорь не отставал, хотя и чувствовалось, что он все еще не уверен в себе.

Мама подошла к окну на кухне и посмотрела вниз; из подъезда высыпали мальчишки и Игорь с ними. Так быстро спуститься с четвертого этажа можно только в восемь лет. Такие счастливые. И Игорь такой счастливый. Лена улыбалась, на сердце было так легко и радостно. Папа ушел обратно к себе, что-то напевая, из комнаты по телевизору Малежик пел «Провинциалку». Эти два месяца переживаний были такими невыносимыми, но сейчас уже все было позади.

Дети побежали в садик. Так все называли территорию детсада с множеством площадок, которая прилегала к двору дома через дорогу.

На асфальтированном пятаке за оградой в «попа» никто не играл, и мальчишки ринулись налево в сторону широкой детской площадки для старших групп. Сейчас там ребята играли в футбол, ворота обозначались камнями — по два с той и другой стороны.

— Игорь! — крикнул кто-то из игроков и игра остановилась.

— О, Ванька за нас! — крикнул другой мальчишка.

Все смотрели на Игоря с осторожностью и боялись к нему прикоснуться, будто он был из хрупкого стекла.

— Здорово, что вышел, мы уже все соскучились по тебе, — сказал Егор из новых домов, добряк лет одиннадцати.

— Ну что, как там в больнице? Говорят, что ты был в этой, как там…

— Реанимации, — подсказал Саша.

— Ну да, и как там?

— Да нормально, — ответил Игорь, смущаясь и явно не желая говорить об этом.

Ребята окружили Игоря, отчего ему стало не по себе, но он чувствовал добро, которое они выражали своей поддержкой, искренней и такой естественной, которая бывает только в восемь лет. В следующем году все будет по-другому, зима притормозит общение, и компания распадется. Останутся только самые близкие друзья, такого сплоченного двора уже не будет, а кто-то даже станет врагом и начнет задираться.

Но разве об этом думаешь в восемь лет? Разве в этом возрасте вообще может быть что-то плохое? Светило ясное теплое солнце, такое июльское и такое детское. Каждый вечер ребята собирались и играли в разные игры, все было исполнено добра, радости и веселья! Лежа в больнице, Игорь очень скучал по двору и по играм.

— Игорь, Миша за нас, а Ваня, Саша за вас, — сказал Андрюха, высокий парень одиннадцати лет из последнего подъезда.

И игра понеслась. Они кричали, толкались, даже местами ссорились, но любая стычка заканчивалась тут же, как это бывает только когда тебе восемь.

Потом играли в прятки с присказками «Топор, топор сиди как вор» и «Пила, пила, лети как стрела». Потом ходили по вкопанным шинам, оградкам, скамейкам, железным снарядам, которые были сварены из толстой проволоки в виде прямоугольников и кругов разного размера — важно было не наступить на землю, потому что она была раскаленной лавой. Потом, когда часть ребят уже разошлись по домам, пошли играть в ножички — в «землю». Разделили начерченный на земле круг на равные сектора и поочередно втыкали нож в территорию других игроков. Игрок отхватывал часть земли соседа, проводя границу через то место, куда втыкался нож, если мог дотянуться со своего участка до края новой территории.

Они бы играли и дальше до самой темноты, но вдруг прозвучало:

— Игорь, домой!

Игорь сделал вид, что не слышит маму, но дернулся на ее голос и посмотрел в сторону дома.

— Игорь, домой!

Была его очередь бросать нож, его земли еще хватало, чтобы стоять двумя ногами, и он жадно высматривал, куда бы бросить нож. У Сашки был большой кусок — легкая добыча.

— Игорь, домой!

— Игорь, тебя мама зовет, — сказал Саша.

— Да я слышу, сейчас еще чуть-чуть, — он бросил нож, удачно, отхапал кусок. Глаза горели, на лице сияла улыбка, уходить домой в самый разгар игры совсем не хотелось. О том, что существовало какое-то понятие времени, и что может быть уже поздно, никто не думал. Об этом не думают в восемь лет.

— Игорь, домой! Сейчас папе скажу!

— Да, иду-иду! — крикнул Игорь в ответ, бросил нож и он опрокинулся, — Эх!

Он топнул ногой, был раздосадован, но все понимал. Ему уже целых восемь лет.

— Мне надо идти, — сказал он друзьям, будто они не слышали, что его зовут.

— Да мы тоже уже пойдем, — сказал Андрюха из последнего подъезда.

Игра осталась незавершенной, но никто не огорчился — завтра опять все соберутся и можно будет начать все сначала. Никто не сомневался, такая уверенность бывает только в восемь лет.

— Пока, ребята, до завтра.

— Мы за тобой зайдем пораньше, — сказал Ваня.

— Игорь, домой! Все, я пошла говорить папе!

— Иду! — крикнул Игорь, — все, бегу!

Ему очень не хотелось уходить. Но…

Он побежал домой, быстро, полный ярких впечатлений.

Так закончился самый лучший день в его жизни.

Часть 1. Серия

Глава 1

Октябрь, 2019 г.

1

Проливной дождь для этого времени года и места был обычным делом. Лило, как из ведра. Было мокро, темно, мерзко, ничего не видно — в таких условиях ему приходилось работать. Разглядеть можно было только красные габариты впереди стоящей машины и уличные огоньки, скачущие по каплям дождя. Полицейские синие маячки гонялась за темнотой, то и дело заглядывая в салон машины. Огни стекали по лобовому стеклу, смешивались, тонули в темноте. Стекло стало запотевать от выключенного обдува.

Низко накинув капюшон, Андрей вылез из старой «альмеры».

Места для парковки во дворе было очень мало, все кругом было заставлено машинами жильцов, поэтому он остановился сразу за патрульной машиной на проезжей части с внешней стороны панельной девятиэтажки. Еще практически никого не было, он находился ближе всех, когда поступил сигнал. Он безучастно пожал руку патрульным, которые и обнаружили труп, и двинулся к месту преступления.

Тело девушки находилось во дворе дома на детской площадке. Капли дождя отскакивали от скамейки рядом, с урны стекали струйки воды. В темноте он не видел ее, шел в направлении, куда смотрели патрульные, согревающиеся сигаретами. Шел по мокрому песку, где утром малыши играли в машинки и строили городки лопатками.

Как только силуэт девушки стал просматриваться, то Андрей сразу увидел ее лицо. Распахнутые глаза и открытый рот, капли дождя плескались в луже во рту, глаза блестели влагой, отчего они казались страшно живыми. Однако бледность кожи была видна даже в темноте и не оставляла никакого сомнения.

На девушке была надета короткая джинсовая куртка, вся мокрая и тяжелая. Правой рукой она что-то прижимала к груди. Включив фонарик на телефоне, Андрей попытался лучше взглянуть на ее руки, стараясь ни к чему не прикасаться. Чупа-чупс — леденец на палочке в красной обертке.

Никаких повреждений на теле видно не было, точнее скажут эксперты, которые вот-вот приедут. Вообще отдел полиции был совсем рядом, туда он и возвращался, когда поступил вызов.

Из темноты и из-за занавеса дождя стали проявляться темные силуэты, материализуясь в обмокшие сутулые фигуры. Какой-то таинственный момент, когда он был один на один с девушкой, улетучился. Голоса, движения, люди, носилки, чемоданы, штативы с лампами — он сам не понял, как очутился на заднем плане сцены. Стоял в стороне и смотрел на происходящее из темноты. Было самое время закурить. Теперь, когда стало светло от ламп, Андрей увидел столб не горящего фонаря метрах в двух от скамейки.

— Ну что здесь? — к нему подошел его коллега, тоже опер Серега. И тоже закурил — как без сигареты можно обсуждать такое?

— Да что здесь, — Андрей сделал паузу, затягиваясь. — Тело молодой женщины без видимых повреждений, дождь скорее всего смыл все следы, если и были какие.

— Думаешь, опять висяк? — Серега явно намекал на дело полуторагодовой давности. Тогда тоже была девушка без видимых повреждений от насильственных действий. А еще было дело четырехлетней давности. Андрей его не застал, но оно всплывало в связи с делом полуторагодовой давности.

— Думаю, — подтвердил Андрей, который понял это в первый же момент. Хотя, конечно, без результатов экспертизы говорить было не о чем.

— Ну, плохо дело тогда, — Серега развернулся и пошел к телу.

Серега хочет убедиться, что это было не так, подумал Андрей. А иначе, надо будет признать серию. Ну или попытаться не заметить общего характера преступлений, за что потом, когда произойдет следующее подобное убийство, могло сильно прилететь. Ладно, думал Андрей, пусть криминалисты проверят, что да как, и в случае очередного глухаря, пусть уже Хрящ переживает, что им делать.

Затушив сигарету, он пошел к машине. Было уже поздно, мерзкий дождь сильно холодил тело. Не так он думал закончить день. Он хотел написать Лене, а вместо этого будет строчить отчет.

2

Андрей вздрогнул — в окно машины стучался Хрящ. Вот и случилось, приехал. Андрей, кривясь, вылез под дождь, он даже не успел согреться.

— Ну что? Где свидетели, кого успели опросить? — в темноте начальник выглядел особенно жутко из-за своего носа, точнее — из-за его почти полного отсутствия. В подростковом возрасте кастетом ему раздробили все, что когда-то было носом. Врачи собрали, что смогли, но вышло как вышло, и теперь на месте носа у Хряща торчал безобразный бугор, которым он умудрялся еще и как-то дышать. Впрочем, в свои сорок с гаком он выглядел далеко не красавцем. Вдобавок к этому он был не брит и слегка поддат.

— Здравия желаю, товарищ майор, ничего не успели, — сказал Андрей нарочито официальным тоном, намекая на усталость.

Начальство намеков не понимало:

— Я не понял, капитан! Давай, давай, вперед! — его мокрое искривленное лицо напоминало лицо утопленника, пролежавшего в воде уже долгое время. Вообще, у них не задалось еще с самого начала, как Андрей пришел в отдел.

Он нашел Серегу все там же на площадке. Тот изучал труп, сидя на корточках и что-то высматривая. Увидев Андрея, он поднялся, и они отошли в сторону, чтобы не мешать криминалистам.

— Ну что, — начал Серега, — судя по всему, ее сюда принесли, характер одежды такой, что это может быть проститутка, короткая юбка, колготки с дырками, высокий каблук… Хотя, так сейчас одевается кто угодно. При себе ничего нет кроме чупа-чупса. Причина смерти пока не ясна, признаков насилия не видно. Но так как ее сюда, скорее всего, принесли, то может, что и есть. Какие-нибудь следы заметил?

— Какие следы, такой дождь.

— Ну какие-то все же могли быть на песке.

— Ничего не было, — сказал Андрей, больше веря в желаемое, чем в действительное, потому что он не обратил внимания на следы, но и не топтался особо: если что и было, то эксперты, скорее всего, найдут. — Пойдем по подъездам пройдемся.

Никто ничего не видел. Хотя один мужчина лет шестидесяти с седьмого этажа сказал, что на площадке в темноте было какое-то движение. Он подумал, что, наверно, подростки сидели на лавочке.

— В котором часу это было?

— Да час назад, — сказал мужчина (около десяти, отметил про себя Андрей). — Я выглянул в окно, площадка пустая, а у скамейки в темноте какое-то движение.

— Что-нибудь разглядели?

— Да ничего не разглядел, темно же.

— Фонарь давно не светит?

— Нет, — сказал мужик уверенно: хоть в чем-то он может помочь, — вчера горел! Вот сейчас не горит.

— Не слышали ничего, может, кто разбил его или…

— Нет, нет.

— Ну а движения в темноте, постарайтесь вспомнить хоть что-то. Кто двигался? Что-то особенное, может, заметили?

— Нет, простите, нет. Просто движение, как движение листьев деревьев, но как будто человеческие фигуры.

— Фигуры? Много фигур? Две?

— Не знаю, возможно, и две, было не разглядеть, да я и не всматривался особо.

— Ну а шума, криков не слышали?

— Нет, точно нет.

— Может, машина была?

— Машина была, — сказал мужик, кивая. Воспоминания давались ему нелегко, но как будто что-то всплывало из глубин памяти.

— Какая машина?

— Джип.

Андрей оценил мужика в майке и, без дополнительных выяснений решил, что речь шла о внедорожнике вообще, а не о марке машины.

— Вы в этом уверены?

— Нет, — сказал мужик и заулыбался, — там деревья, но… как будто за деревьями стоял джип.

— А может, и не стоял.

— А может и не стоял, темно же.

— Спасибо.

Все похоже было на то, что тело девушки привезли на джипе и выгрузили под прикрытием деревьев, высаженных в той части детской площадки, где стояли скамейки, урны, и где молодежь любила вечерами посидеть, пообщаться, выпить пивка.

А раз привезли, то это как будто укладывалось в схему серии. Два прошлых похожих дела так и остались нераскрытыми. Преступник (или преступники) был хитер и не оставил тогда следов. Вряд ли и сейчас что-то найдется, кроме этого явного знака — чупа-чупса. Андрей помнил, что в прошлом деле фигурировал молодежный журнал о музыке, а то, что было в самый первый раз, он не знал. Прошлые два дела списали на самоубийство. Что выглядело в глазах Андрея полным абсурдом.

На улице место преступления было оцеплено, девушку уже увезли, но криминалисты еще работали. Хрящ разговаривал с кем-то из них, Сереги видно не было.

— Ну что? — спросил Хрящ, когда Андрей подошел к нему.

— Никто ничего не видел, один мужик заметил движения около десяти часов, но в темноте ничего не разглядел. Странно то, что вот этот фонарь вчера еще горел, — Андрей указал на место преступления. — Возможно, преступников было несколько, скорее всего, приехали на внедорожнике, выгрузили тело и уехали.

— Понятно. Проверьте, что с фонарем, и узнайте, какие машины въезжали, выезжали за этот день. Что с камерами?

— Не знаю, но не думаю, что здесь что-то есть.

Серега не принес ничего, что могло бы ускорить следствие. Пока у них был только джип, которого могло и не быть. И не было никаких сомнений, что девушка оказалась здесь не сама по себе. Но то, что была какая-то машина, выглядело, по крайней мере, разумно и логично: не тащили же труп через весь двор.

Но вот если бы кто-то сказал, что точно видел тут странную тонированную большую машину, кто запомнил бы номера, ну или хотя бы назвал точно марку. Если бы дворник, как в старые времена, остановил бы незнакомца и спросил: «А что это у вас, милостивый государь, в мешке, позвольте полюбопытствовать?»… Если бы житель дома, поздно возвращающийся с работы, увидел бы на детской площадке подозрительные движения и крикнул бы: «Эй, что это вы там делаете?»… То, конечно, они могли бы сразу же начать раскручивать оперативные действия. Но ничего этого не было. А был дождь, и все сидели дома. Оставалась еще надежда на камеры, но этот город далеко не Москва, где камеры отслеживают каждый угол. Здесь, если камеры и были, то всегда возникал вопрос: работали ли они, или были выключены как тот фонарь?

Преступление было просчитано до мелочей, что говорило о его неслучайном характере. А значит, это опять с большой вероятностью был тот самый преступник, что и в первых двух «самоубийствах».

— Он был здесь около трех часов назад и не мог далеко уйти, — озвучил Андрей свои мысли. — Но что мы можем сделать?

Он чувствовал, что шанс был, и его нельзя было упускать. То, что патрульные обнаружили тело так рано, было знаком судьбы. Преступник наверняка рассчитывал, что тело останется лежать до утра, пока кто-нибудь — и не дай Бог ребенок — не обнаружил бы его.

— Что мы можем сделать? — повторил за Андреем Хрящ. — Вы выяснили, какие машины выезжали? Что нам искать? Эксперты ничего не нашли. План «перехват» объявлен.

— Да за час он уже мог умотать в соседний город, — сказал Серега. И это было неприятной правдой.

— Давай по домам, — сказал Хрящ, под дождем он взбодрился и уже не выглядел поддатым. — Когда я вернусь, чтобы у меня на столе лежали все отчеты. Личность, все связи, фонарь, машины — все! Бубен сожрет нас всех, если будет намек на серию!

— Ой, да ладно вам, Павел Андреевич, — сказал Серега. — Да обычную шлюху скинули, что первый раз что ли? — его губы дернулись, потому что он сам не верил в свои слова, ему никто даже возражать не стал. — Вам отдохнуть хорошо! Не берите в голову, мы все сделаем!

Криминалисты отключили последний прожектор, и площадка погрузилась в темноту, лишь призраки огоньков мелькали в каплях дождя. В некоторых окнах все еще горел свет. Ярких пятен становилось все меньше и меньше, а вместе с ними гасли последние нити тайны дневного происшествия.

3

По пути к дому Хрящ несколько раз приложился к именной фляге («Лучшему оперу. Замочи горло!»), и его глаза опять заблестели. Подъезжая к воротам на минимальной скорости, он нащупал брелок, нажал кнопку, остановился, давая воротом полностью раскрыться. Опрокинул флягу до последней капли, откинутая назад голова слегка закружилась. Было уже очень поздно, жена и Наташенька, скорее всего, спали и… Подумав о жене, он вдруг понял, что не хочет сейчас видеть ее. Странное озлобленное чувство появилось совсем неожиданно, он даже обратил внимание, что мгновение назад был бы рад встрече и совместному чаю. Но чем шире открывались ворота, тем сильнее росла эта озлобленность. А что будет в Турции в течение двух недель, страшно было даже представить. Он чувствовал, что дозы алкоголя ему не хватало.

В доме горел свет.

Он скривил лицо, отчего стал похож на волка.

Успокаивающе хрустя колесами по гравию, «рэндж ровер» заполз во двор, Хрящ нажал на кнопку закрытия ворот и выбрался из машины.

«Держи себя в руках, майор! Главное — Наташеньку не разбудить!»

Ольга вышла с кухни, вытирая руки полотенцем.

«Опять жрала», — подумал он.

Она улыбалась ему накаченными губами. В домашнем халате она выглядела как чучело.

— Ты так поздно, — сказала она, у нее уже выработалась привычка даже дома говорить на английский манер, отмечая, что, да, язык для нее «эффодабл», — будешь чего-нибудь есть?

— Выезжал на сигнал, — сказал он, разуваясь.

— Ты даже в отпуске не даешь себе покоя, — она пошла на кухню, отнести полотенце.

Послышался шум хлопнувшей двери сверху и топот маленьких босых ножек — Наташенька спускалась по лестнице второпях, на ходу выкрикивая:

— Папа! Папа!

Дочке было пять лет, для него она была поздним ребенком, и он ее очень любил. По сути, только из-за нее они все еще были вместе.

Наташенька бежала по лестнице, размахивая руками и аккуратно ставя ножки на большие ступени. Она была в красном платьице.

— Почему она не в кровати? — спросил Хрящ вернувшуюся с кухни жену, и вопрос повис в воздухе наточенным до блеска ятаганом.

— Я ничего не могу с ней сделать! Тебя весь день нет, меня она не слушает!

— Папа, папа!

Он снял куртку и открыл гардероб, чтобы ее повесить. В гардеробе было темно.

— Да, — кивнула Ольга, — сегодня там лампочка перегорела, надо поменять.

Внезапно странным образом он сорвался. В голове щелкнуло спущенным курком, сердце заполнила ярость. Он швырнул куртку в гардероб, цепляя руками и другую одежду, срывая ее с вешалок и крючков. Что-то порвалось, что-то бряцнуло, что-то треснуло. Ярость требовала большего размаха — разнести здесь все к черту! Но он сдержался, задыхаясь от ненависти, как бык.

Наташенька замерла в прихожей в недоумении, но улыбка все еще висела на ее лице. В руке она что-то сжимала. Хрящ пригляделся, зрение становилось хуже с каждым годом — прошло то время, когда он мог бы похвастаться единицей. Он, пыхтя и щуря глаза, разглядел, что это леденец — чупа-чупс.

В два быстрых шага он оказался у дочери и резким движением выхватил у нее сладость. Она не успела ничего сообразить, но ее лицо будто стало из расплавленного воска, нижняя губа поползла вниз, а глаза налились слезами, от чего стали казаться еще больше. Во взгляде читались недоумение и ужас.

Еще секунду она стояла не дыша, а потом громко заревела. Ольга бросилась к ней, закрыла собой.

— Ты что делаешь?! Совсем что ли!

— Чтобы я этого больше никогда не видел! — прохрипел Хрящ и швырнул чупа-чупс прочь от себя в сторону. Леденец с бешеной скоростью заскользил по полу, под столом, диваном, а потом, ударившись о плинтус, разлетелся мелкими сладкими осколками.

Наташенька ревела. Вся несправедливость мира в эту минуту обрушилась на нее. Ольга повела ее наверх в комнату. Рев удалялся, пока дверь не приглушила его. Но еще долго сверху слышались детские рыдания, звонкие причитания и новые акты обиды. Потом Наташенька уснула. Ольга к нему не вышла.

Хрящ сидел на кухне и пил «ХО». Потом уплелся в гостевую комнату, где заснул прямо в одежде.

4

На протяжении вот уже почти двадцати лет в рабочей обстановке Игоря практически ничего не менялось. Он сидел в своей привычной позе, ссутулившись, перед монитором. Казалось, даже очки, свитер и наушники были те же самые, что и в начале нулевых.

Ирина Викторовна заваривала обычный утренний чай. Она похвасталась, что сегодня он будет с карамельным вкусом — как-то же надо разнообразить рабочий «день сурка». Укутавшись в вязаную шаль, она ждала, когда вскипит электрический чайник, и грела над ним руки, хотя в офисе совсем было не холодно. Игоря это давно уже не удивляло — так, по его мнению, у женщин устроена эмоциональная призма восприятия реальности. Он догадывался, что она хочет привлечь его внимание, но всячески игнорировал ее намеки.

После университета он пошел по пути системного администратора, но так никуда и не пришел. И остался работать в той же должности. Ему было без двух лет сорок, он вступал в очень сложный возраст. У него не было друзей, родственники были далеки во всех смыслах, семьей он так и не обзавелся…

Ирина Викторовна помахала ему рукой.

— Тебе налить чайку? — спросила она, когда он снял наушник.

До отчетной даты еще было две недели, поэтому бухгалтера прибывали в режиме полуспячки и рабочего умиротворения.

Игорь, улыбнувшись, отмахнулся и воткнул наушник обратно в ухо. Он читал утренние новости и не хотел отвлекаться. Украина слетала с катушек, за океаном тянулась какая-то вялая возня с импичментом Трампа. Его поведение могло показаться грубым, но, хотя Ирина Викторовна была на двадцать лет старше Игоря, она не обиделась. Аня еще не пришла, вот она и приставала пока к нему.

Компания «Колбасофф», в полном соответствии с названием, занималась производством различной мясной продукции: колбасы, сосиски, мясные деликатесы, консервы — то есть, вообще всего, что можно сделать из мяса. Игорь обслуживал здесь парк компьютеров, кассы, весы и различную технику, объединенную в сеть. Его считали незаменимым специалистом во всем, что требует от людей интеллектуального напряжения чуть большего, чем необходимо для нажатия крупных кнопок. Игорь справлялся хорошо, хотя проблемы возникали часто — ему никогда не хватало решимости упростить себе работу и автоматизировать большинство рутинных процессов. Дело было даже не в лени, а в особенностях характера Игоря. Он часто думал, что на его месте любой другой айтишник уже был бы начальником собственного отдела, получал бы больше двух сотен тысяч в месяц. Купил бы «дастер», а лучше — «короллу»… Любой другой давно бы потребовал у начальства штат и обосновал бы необходимость создания отдела информационных технологий. Работы бы отделу хватило — нужно было обслуживать не только технику на производстве, но еще и сеть небольших розничных магазинов. И тогда Игорь сидел бы в собственном кабинете. А не как сейчас — с двумя бухгалтерами, которым не хватило места на третьем этаже.

— Печенье свежее, — сказала Ирина Викторовна почти ему на ухо, в полголоса; она протягивала открытый пакет с овсяным печеньем.

— Спасибо! — Игорь, улыбаясь, взял две штуки и положил их на лист бумаги, исписанный заметками. — Пойду кофе сделаю.

Уже год как гендир раздобрился на кофе-машину. Одно время было даже бесплатное молоко, пока об этом не прознали мужики из цеха и не начали пить его безо всякой меры.

— А я уже давно кофе не пью, — вздохнула Ирина Викторовна, — сердце.

Игорь взял чашку — маслянисто-коричневую от чайных разводов, которые не отмывались не только лентяйским методом под струей воды, но даже если пошоркать — и пошел на кухню к кофе-машине.

Конечно, он часто задумывался о том, что в его возрасте многие люди уже достигали больших успехов. Ему было 38 лет, а он так и жил в статусе пусть опытного, но все еще молодого специалиста с зарплатой в 58 тысяч рублей. Для этих мест доход был вполне достойным, но все равно грабительски мизерным с учетом количества решаемых им задач. Эти мысли с каждым годом становились все назойливее, будто вырастая взамен выпадающих с возрастом волос. Он прогонял их бесконечным потоком музыки, но стоило мелодии смолкнуть, мысли возвращались. Как тараканы на кухне алкоголика. Эти бесконечные мысли о бесцельности существования, о том, что он очень устал.

Его хроническая усталость была очевидна всем окружающим, она была буквально написана у него на лице. На лбу — грубом и шелушащемся, как мятая наждачная бумага, на щеках, покрытых недельной щетиной… Такая небритость была его любимым состоянием, позволяющим балансировать между образами бритого чухана с обвисшими уголками рта и заросшего клочковатой бородой бомжа. Угадать нужную степень небритости ему удавалось крайне редко, поэтому его внутренняя самооценка всегда была неудовлетворенной. Никакие барбершопы он не признавал, одевался небрежно. То есть — следил за собой ровно настолько, насколько было необходимо, чтобы не испытывать полного отвращения к себе. И это снова была не леность, а особенности характера.

Налив себе кофе и сделав глоток, Игорь еще немного постоял в задумчивости.

Он всегда немного лукавил, говоря (и даже думая) об усталости и лености. Конечно, усталость была, та не проходящая хроническая усталость, с которой ничего невозможно поделать. Отпуск, выпивка — все это было уже пройдено и не помогало. Но это была его жизнь, она сложилась так, как сложилась. Что-то радикально менять было не под силу, да и возможностей у него не было: никто ему ничего со стороны не предлагал, а проявлять инициативу самому было не в его характере. Он устал от своей жизни, он устал исполнять ежедневные обязанности, которые его порядком утомили, он устал ждать, когда его состояние качественно поменяется. Смысла в его жизни становилось все меньше и меньше. Да и был ли вообще этот смысл хоть когда-то? Зачем он живет? Зачем вообще это все? Стоит ли что-то делать, чтобы все это изменить? И лукавил он именно в этом. Он думал, что, если он как следует напряжется, приложит какие-то силы, то все изменится, появится вкус к жизни, все засияет новыми красками, и обязанности вдруг исчезнут, потому что уйдут на второй план. Но для того, чтобы сделать этот последний решающий рывок, ему надо было иметь много сил. И на этой мысли круг замыкался, упираясь в усталость от ежедневной рутины.

Он вернулся в кабинет и с облегчением вздохнул — Ирина Викторовна увлеченно болтала по телефону.

Печенье действительно оказалось свежим и вкусным. И хорошо сочеталось с кофе. Появилась бодрость, настроение улучшилось. Он сходил еще за парочкой печенья, заученно улыбаясь Ирине Викторовне.

А может проблема как раз в этом? В том, что он не завтракает? Просыпается поздно, сразу бежит на работу, а жены, которая могла бы приготовить завтрак, у него нет. Значит, может, надо найти жену?

На «Русвесне» мелькнула новость, что украинцы опять обделались в каких-то своих влажным мечтах о НАТО. Игорь улыбался испачканным крошками печенья ртом, читая, как комментаторы глумятся над новостью. Мысль о жене тут же улетучилась.

Все это были очень сложные мысли, которые совсем не имели разрешения.

5

Как всегда бодрая, радостная и веселая вбежала Аня с широкой улыбкой на лице и здоровым ярким румянцем на щеках.

— Откуда у людей деньги? — выпалила она. — Накупили машин, сплошные пробки.

Аня всегда опаздывала, потому что отвозила младшего сына в садик. Она поставила печенье и пирожные на общий стол, на ходу снимая плащ и шарфик. Стройная, хоть и невысокого роста, подвижная, с очень красивой фигурой.

— Даже не представляю, как люди живут в Москве или Питере.

— Там у всех няни, — сказала Ирина Викторовна.

Аня передвинула ползунок настенного календаря вперед. Так начинался ее рабочий день.

Игорь помнил ее с тех пор, когда она только пришла к ним в компанию. Ей тогда было около двадцати. Она тогда только встречалась со своим будущим мужем и постоянно рассказывала, как они провели выходные, где гуляли, что готовили, что смотрели… Потом была свадьба, дочка, а сейчас уже второму ребенку почти три годика. За два декрета она практически не изменилась и все так же порхала, как бабочка, и, весело смеясь, рассказывала о своей жизни.

Она всегда была хорошо одета, пользовалась айфоном последней модели. Хоть и подержанным, купленным на «Авито». Они с мужем недавно взяли трехкомнатную квартиру в ипотеку. У них была машина, пусть не новая, но еще бодрая — «рено сандеро» с двумя детскими креслами на заднем сиденье. По выходным они ездили к родителям на дачу или за город.

— Вы слышали? — спросила Аня. Она включила компьютер, который зашумел, разгоняясь. Как Игорь не старался научить их вводить компьютер в спящий режим, но они все равно продолжали каждый вечер напрочь выключать его. — Вчера опять нашли мертвую девушку на площадке. Это ужасно!

«Как у них на все хватает денег?» — думал Игорь, и это не укладывалось у него в голове. Да, Аня с мужем вместе работают, но их две зарплаты были, может, чуть больше одной его. Да, у него не было ни детей, ни жены, ни даже машины. Жил он один в трехкомнатной квартире с приведениями и пылью. Конечно, он не жаловался на недостаток денег, ему вполне на все хватало, да и потребности его были совсем скромные: попить, поесть, прикупить что-то по мелочи. Но для того, чтобы начать новую счастливую жизнь, денег ему категорически не хватало. Куда же девались его деньги?

— Это ужасно! — повторила Ирина Викторовна. — Я тоже слышала. У меня у соседки сестра мужа как раз из того двора, где нашли несчастную девушку!

Игорь вдруг поймал себя на том, что опять, считая свой бюджет, забыл, о ежемесячном переводе в 10 тысяч рублей. Он дал зарок платить эти деньги пансионату для инвалидов, куда пять лет назад поместили Ваньку — его друга детства. У Ваньки отказали ноги, и он полгода прожил бомжем в подвале панельного дома, пока начальник цеха Олег Сергеевич не помог Игорю устроить друга в пансионат. Игорь был бесконечно благодарен Олегу Сергеевичу, сам бы он вообще ничего не смог сделать, он понятия не имел даже к кому обращаться и о чем просить. А Сергеич мужик ушлый — все знал. Ваньке обеспечили хороший уход, но через год он умер. Игорь, однако, все равно не мог отказать в своем зароке и каждый месяц переводил по десять тысяч на счет пансионата.

— И что вы думаете? — спросила Аня.

— А что тут думать? Это маньяк! — блеснула с высоты прожитых лет дедукцией Ирина Викторовна. Она уже провела в уме следствие, все оперативно-розыскные мероприятия, собрала все результаты криминалистических экспертиз, оценила показания свидетелей, удостоверилась в правомочности улик, провела несколько следственных экспериментов, наконец, провела ряд раундов судебных заседаний, и готова была уже вынести обвинительный вердикт.

Игорь вспомнил, что году в 2006-м Ванька уехал в Москву, ударился в коммерцию, очень быстро поднялся, стал богатым и успешным. Но потом рассорился с родителями, а когда они умерли, дела у него пошли плохо, бизнес рухнул, пришлось все продать, включая родительскую квартиру в родном городе, в родном дворе, куда он и вернулся ни с чем.

— Да что вы! — Аня развеселилась от напора Ирины Викторовны. — Это наверняка самоубийство. Уже третье в этом районе между прочим. И что им не живется?

Когда Игорь впервые после долгой разлуки увидел Ваньку, это было так неожиданно, что он не поверил своим глазам. Мозг отказывался воспринимать обреченного опустившегося бомжа в лохмотьях как старого друга. Но это был он, ошибка исключалась. Ванька быстро скрылся, устыдившись. После этого они еще долго не виделись, пока Игорь, уже целенаправленно ища встречи, не спустился к нему обезножевшему в подвал.

Мысль опять перескочила на бюджет: ну отдает он десятку пансионату, все равно на себя остается вполне приличная сумма. И тем не менее постоянно не хватает. Так куда же уходят его деньги?

— А вчера Лешка нашел палку и ходил всех бил ею, — стала рассказывать Аня, весело смеясь. — Дима спрятал ее, но, видимо, не очень хорошо, потому что уже через некоторое время Леша пришел с ней на кухню и опять принялся всех колотить. Юля верещала и отбирала палку у него. Ей больше всех досталось, а он косолапил, напевал эту песенку из игры про акулу и не отдавал палку.

— Познание мира через силу, — бросил Игорь.

— Это все вот эти ваши телефоны, — сказала Ирина Викторовна. — Я считаю, что до десяти лет вообще ребенку не надо телефон в руки давать, а то сидят, смотрят, глаза портят.

— Ну, как не давать? Это хорошее средство их как-то отвлечь, без телефона я вообще не представляю, как можно с ними справляться. А так дал — и он сидит тихий, спокойный.

— Ага, — сказала Ирина Викторовна. Она очень хорошо разбиралась не только в выявлении и поимке маньяков, но и в телефонах, а также в их влиянии на неокрепшую психику малышей. Она с большим знанием дела давила на Аню всем весом своего поколения. Аня мудро молчала и слушала, но улыбалась, демонстрируя, что остается при своем мнении.

Это был разговор отцов и детей, разговор обитателей разных планет, разделенных световыми годами происходящих в мире стремительных изменений.

— Игорь, вот скажи, — Ирина Викторовна сделала попытку затащить Игоря в свой лагерь, — ты бы тоже не давал телефон своему ребенку?

— Почему? Давал бы, — сказал Игорь, нарушив тем самым чуть ли не главное святое правило «отцов».

Ирина Викторовна даже смутилась от неожиданности. Почему-то в этом вопросе она посчитала его стариком, хотя всегда относилась к нему как к мальчишке. Игорь подумал, что он выглядит совсем не современно, отсюда и соответствующее отношение.

— Какая разница, какие средства? Лишь бы человеком вырос, с правильным воспитанием, — сыграл за «детей» Игорь.

— О, и ты туда же! — возмутилась его несерьезностью Ирина Викторовна. — Ну конечно, сам еще ребенок. Жениться-то не надумал?

Этот пикантный вопросом всплывал чуть ли не каждый день, хотя все ответы на него были давно известны.

— Да кто ж меня возьмет. Кому я нужен?

— Ну, не скажи, — запели хором Аня и Ирина Викторовна, и это тоже было частью ритуального действа.

— Я к семье как-то не приспособлен, с моей-то инвалидностью…

Как всегда упоминание инвалидности всех смутило, и спор угас, так и не успев разгореться.

Какое-то время все смущенно демонстрировали сосредоточенность на работе. Соседки по кабинету знали, что Игорь состоит на учете в психоневрологическом диспансере. Именно поэтому он работал только до трех часов. Но никаких внешних признаков психических расстройств и отклонений у него замечено не было. Разве что вел Игорь себя как махровый интроверт, но Ирина Викторовна была уверена, что все компьютерщики такие.

— Привет, девчонки, — с порога сказал Олег Сергеевич, одновременно стуча и открывая дверь. Он был высоким, худым, с рыжими бородой и волосами. И матерился как боцман. — Ну что, Игорек, получилось чего накопать?

Игорь уже по привычке проглотил и то, что он не девчонка, и то, что с ним Сергеич так и не поздоровался, и то, что для него он Игорек, а не Игорь Михайлович, хотя и был на год его старше. Он почти научился никак на это не реагировать. Даже внутренне. Почти.

«Меня как будто не существует, — подумал он. — Я будто привидение, которое видно только тогда, когда от него что-то нужно».

— Да, — ответил он, — принес.

— Просто отлично!

Олег Сергеевич забежал к ним по пути на обед. Сотрудников кормили в столовой компании, где реализовывали просрочку мясной продукции, иногда просроченность была очень сильно заметна, несмотря на все старания повара. Олег Сергеевич мог бы пригласить его пообедать вместе с ним. Но Игорь, понимал, что никогда этого не дождется.

Он залез в рюкзак и достал целлофановый пакет с монетами советского периода, который и отдал Олегу Сергеевичу. Тот не вытерпел и сразу же раскрыл его, показывая Ане, которой всегда было очень любопытно. Медные копейки, двушки, тройки, пятаки и немного «серебрушек» — десяток, пятнашек и двадцаток, многие из которых были отчеканены с 1965-го по 1976 год.

— Сохран оху… отменный! — он еле сдержался при дамах. — И как ты это делаешь? У тебя явно есть какой-то секрет, которым ты не поделишься! Это же определенно не мыльный раствор?

Игорь улыбнулся и ничего не ответил.

— Есть двундель 29-го?

— Нет.

— Жаль, но, может, в следующий раз. Спасибо, Игорек, сочтемся! — Олег Сергеевич похлопал его по плечу и вышел с монетами за дверь.

Однажды, года два назад, он принес начальнику цеха «двундель 29-го» — двухкопеечную монету 1929 года. Тогда Олег Сергеевич дал ему сверх обычных ежемесячных двух-трех тысяч рублей десятку премии, считая, что Игорь будет без ума от счастья. Потом Игорь посмотрел в Интернете, что на аукционе цена такой монеты могла достигать и полумиллиона рублей, если в дате вторая девятка маленькая.

То, что Олег Сергеевич его так лопухнул, Игоря конечно огорчило, но не сильно. По нескольким причинам. Взять хотя бы то, что они ни о чем не договаривались, и Олег Сергеевич проявил собственную инициативу, дав ему дополнительные десять тысяч. Мог бы вообще ничего не давать кроме обычной оплаты. Игорь не вел расчетов и не пытался оптимизировать свои финансовые отношения с Олегом Сергеевичем. Его целиком устраивал существующий негласный договор: Игорь ищет моменты, Олег Сергеевич дает ему деньги. Более того, Игорю в последнее время действительно нравилось их искать — это давало хоть какой-то смысл существования. К тому же Игорь до сих пор считал себя должником за помощь с Ванькой. Хотя и понимал, что Олегу Сергеевичу эта помощь по большому счету ничего не стоила — просто такой он был человек, активный, пробивной по жизни.

Вот и сбыт монет в Москве у него поставлен на высшем уровне — точно знает: где, как и за какую цену. Да и зарабатывает на этом отлично: те же «серебрушки» 1965–1976 годов уходят в среднем по пять тысяч за каждую, а если удастся выловить двушку 29-го года…

В целом отношения с Олегом Сергеевичем определялись теми же причинами, по которым Игорь так и не стал IT-директором. Характером? Абсолютной незаинтересованностью ни в карьере, ни в заработке? Поди знай. Он же мог договориться с начальником цеха хотя бы на половину прибыли, ведь вся информация о ценах есть в Интернете. Конечно Олег Сергеевич делал все, чтобы монеты, которые находил Игорь, переводить в рубли, и это, несомненно, была основная часть работы. Игорь бы вряд ли с ней справился сам. И он согласен был бы даже на тридцать, да что там — на двадцать процентов от торгов — это тоже были приличные суммы. Деньги будто сами лезли Игорю в карман, а он от них отказывался. Почему?

Он периодически спрашивал себя, в чем дело. Может в недостатке мужественности? Может, зеркало ему врет, и он вовсе не мужчина? Может тестикулы ему для красоты? Хотя приятно было представлять себя мужиком с железными яйцами, который идет к директору Иван Иванычу говорить о несоразмерности возложенных на одного специалиста задач и оплаты за их решение. Который на совместном обеде с Олегом Сергеевичем, нет — просто с Олежей! — обсуждает совместное предприятие по продаже советских монет.

Может, только всего и надо: начать, сказать, быть услышанным, понятым… И все сразу сделают как он хочет? Но именно в том, что его услышат, или хотя бы выслушают, Игорь сильно сомневался. К неполным сорока годам он убедился в совершенно обратном: люди будто не замечали его, игнорировали его, избегали, тактично уворачивались и делали вид, будто его не существует.

«А может, меня действительно не существует?» — часто думал он.

Если была хоть какая-то возможность, за которую люди могли ухватиться, чтобы не вступать с Игорем в контакт, они обязательно ее использовали. Это было правилом, законом жизни.

Зачастую ему хотелось, подобно социопату Курту Кобейну, снять трусы и показать миру, что у него все на месте. Но и такого шанса люди ему не давали. А порой казалось, что успех — вот он рядом, казалось бы, так близко — только руку протяни. Но на деле расстояние вытянутой руки оказывалось непреодолимой пропастью, непроходимым барьером, стеной огня. Преодолеть их он не мог. Просто не мог этого сделать в силу своей болезни.

Но ведь, возможно, и многие нормальные люди этого не могут?

Выходит, у этих «многих нормальных» тоже как бы инвалидность? И тоже должна быть как бы справка из психоневрологического диспансера?

6

Сентябрь, 1991 г.,

Июль, 1989 г.

Сама идея пришла в голову Мишке, но детальный план проработал Игорь. Каждому участнику отводилась своя роль, но основное действо Игорь не мог доверить никому. Вообще после больницы он в этот день выглядел как будто даже странно, чуть старше, что ли. И смелее. Хотя в восемь лет разве могло их что-то остановить? Какие-то шишки уже были набиты, но все серьезные жизненные потрясения, которые могли бы их чему-то научить, были еще впереди. По вечерам они полюбили жечь костер прямо внутри деревянных веранд в детском саду, сжигая мусор и веточки. Как всех детей их тянуло к огню, не останавливали ни вечно опаленные брови, ни излюбленный лозунг «спички — детям не игрушка».

Игорь все же спросил Мишку, как автора идеи:

— Сделаешь?

— Не, — Мишка широко улыбнулся, а его глаза превратились в две узкие полосочки. — Давай ты.

Он всегда был трусоват.

В этот раз план был взять не просто пару коробков, а сразу всю упаковку, чтобы каждому досталось по несколько коробков. Ценность имело не только содержимое, но и сами коробки. Сделанные из деревянного шпона они были идеальным хранилищем для мальчишеских сокровищ, а еще ими было удобно ловить пауков-косиножек, чтобы потом устраивать паучьи бега. Поэтому когда спички заканчивались, никто из мальчишек не выбрасывал коробки.

— Смотрите, что у меня есть. Это вам, — сказал Игорь и достал четыре жвачки «Дональд». Они все были в разноцветных обертках.

— Что это? — выпалил Ваня.

— Ого, жвачка! — сказал Саша, уставившись на ладошку Игоря горящими глазами.

— Можно? — спросил Миша.

— Конечно, берите, это вам. Только открывайте аккуратно, там внутри вкладыши.

— Да, я знаю! Вкладыши с историями! — Саше очень не терпелось схватить жвачку. Он был из состоятельной семьи и уже пробовал такие жвачки. — Мне, чур, желтую!

Внутри разноцветных оберток жвачки были все одинаковые по вкусу, но каждый считал для себя очень важным сделать выбор именно по цвету.

Ребята зачавкали, упиваясь вкусной и сладкой слюной. Это было совсем другое, чем жевать черную липкую массу, которой рабочие смолили крыши домов. Лица ребят сияли счастьем. И даже походка каждого как-то запружинила в такт чавканью.

— Смотрите, что у меня, — Ванька показывал всем вкладыш и весело смеялся над забавной историей, где Гуффи хотел достать яблоко, но когда потряс дерево, яблоко осталось на месте, а самого Гуффи засыпало листьями.

— А у меня вон что! — Саша держался за живот, больше подыгрывая общему задору, чем действительно смеясь над историей, где Дональд нес поднос с едой, но засмотревшись на красивую мадам, упал в открытый канализационный люк.

А вот Мишка смеялся неподдельно и очень весело. Его всегда было очень легко рассмешить. Он громко чавкал, и слюна текла у него по подбородку. В истории из его вкладыша Микки-Маус спокойно читал книгу, как вдруг в открытое окно ему прилетел мяч в затылок. Когда он выглянул, чтобы посмотреть на проказника, который это сделал, Микки увидел странную картину, где каждый из трех ребят указывал пальцем на своего товарища, и в этой закольцованности было совсем не разобрать, кто же виноват.

История из вкладыша Игоря была наоборот грустная. Микки купил мороженое для Минни, но в тот день солнце было таким жарким, что даже припустив со всех сил, он принес любимой лишь вишенку, которая выпала из вафельного стаканчика.

Каждый из ребят оставил вкладыши себе. Это было большое сокровище, которому вскоре предстояло затмить своей ценностью и этикетки с коробков, и пробки из-под духов и одеколонов.

— Что тут у вас? — вопрос застал всех врасплох.

Они подняли головы и увидели Олю, старшую сестру Саши.

— Ничего, — сразу выпалил Саша, пряча вкладыш.

Его лицо сильно поникло. Он так боялся остаться без вкладыша, что даже жевать перестал. Оле было уже двенадцать, и периодически младший брат Саша отхватывал от нее бодрого «леща».

— Игорь нас жвачками угостил, — сказал Ванька.

Он растянул резинку, ухватившись за один конец двумя пальцами и зажав другой конец зубами, и разорвал пополам. — Будешь? Она еще сладкая.

— Фу, ну дурак! После твоего рта не буду!

Ваня даже обиделся. Ведь он предлагал ей от чистого сердца.

Игорь молчал, уставившись на Олю. И тоже перестал жевать. Но не от обиды как Ваня, и не от страха как Сашка. Он не впервые видел Олю, и каждый раз, когда она подходила к нему на расстояние шага, он чувствовал, как с ним происходило что-то странное. Он даже терял способность говорить. Она была одета в легкое летнее платье, достаточно короткое, чтобы слепить всех своими длинными тонкими ногами с острыми коленками.

Только весельчак Мишка продолжал радостно чавкать жвачкой и смеяться.

— Опять спички пошли воровать? — спросила Оля.

— Нет, — ответили ребята хором.

— Увижу, что костер опять жжете, папе расскажу!

— Да мы просто гуляем, — сказал Саша.

Сашкина сестсра ушла, и Игорь опять смог говорить.

— Оля такая красивая.

— Ну да, но иногда такая противная, — сказал Саша.

— А ты видел ее голой? — спросил Мишка.

— Конечно, видел.

Это вызвало новый приступ смеха у Мишки, а Игорь почему-то испытал головокружение, и подумал: «Везет же Сашке…»

— Я однажды подсматривал за ней в ванне, так она мне потом такое устроила, — Саша почесал затылок.

Теперь засмеялись все.

До «Стекляшки» (так все на районе за огромные окна называли универсам) оставалось совсем чуть-чуть. Универсам был отдельным большим зданием, а не встроенным в жилой дом магазином. Окна у него были не вертикальные, а выпирающие верхней частью вперед. Сделано это было, по всей видимости, чтобы блики не мешали трудящимся любоваться торжеством и радостью советского изобилия, которому, впрочем, оставалось сиять уже совсем недолго. Сверху огромными буквами, светящимися по вечерам, было незатейливо написано «Универсам». Но универсамом «Стекляшку» никто никогда не называл. Обычно его называли «Наш». Игорь никогда не задумывался, почему так, но регулярно слышал от бабушки: «Игорек, сбегай в „Наш“ за хлебом», и она протягивала ему 20 копеек и авоську. И родители тоже говорили «Наш» или «Стекляшка», но никогда «Универсам».

В «Стекляшке» всегда было людно, народ ходил меж витрин с металлическими корзинами на разноцветных пластиковых ручках (Игорь всегда любил с зелеными ручками). В хлебном отделе люди выбирали различной формы, цвета и вкуса буханки, тыкая в них специальными вилками на веревочке, чтобы оценить степень свежести и состояние корочки. В мясном отделе продавцы взвешивали куски мяса или душистой колбасы, а потом заворачивали взвешенное в темную твердую бумагу. В ароматном кондитерском отделе сыпались в бумажные кульки и сортировались по цене свежие конфеты, и даже те, кто не планировал ничего покупать, заходили в кондитерский просто постоять и понюхать. Люди стояли в длинных очередях к кассам, осматриваясь напоследок — а не забыли ли еще что взять. Люди показывали сидящим в ряд за стрекочущими железными аппаратами кассирам чеки из разных отделов и оплачивали покупки. А в конце ряда прилавков, прямо напротив касс стояли огромные корзины с упаковками спичек и другой мелочевкой, которую всегда можно было прихватить непосредственно перед оплатой.

— Итак, мы заходим в магазин, — Игорь указал на Сашу, Ваньку и себя. Пора было еще раз напомнить суть хитрого плана. — Миша, ты на шухере.

Почему-то это опять развеселило Мишку.

— Итак, — продолжал Игорь, — Саша, ты становишься в очередь в кассу на выход. Ваня, ты выходишь от конфет, понятно? Я стою у корзины со спичками спиной. Ты громко говоришь: «Мама, здесь нет этих конфет!» И идешь к Сашке, понятно? Потом я присоединяюсь к вам, и мы все выходим. Мишка, а ты нас встречаешь на выходе, понятно?

Все кивали, но было не ясно, поняли или нет.

Поднявшись по широким ступеням в магазин, они зашли в большой светлый зал, и слились с толпой покупателей, вооруженных сетчатыми авоськами, болоньевыми или тряпичными сумками, красивыми и удобными полиэтиленовыми пакетами. Эти люди уже прошли кассы и шли на выход. Справа от входа был отдел для взрослых, где продавали дорогой алкоголь и невкусные конфеты в картонных коробках. Но этот отдел их не интересовал, он был скучный, и там всегда толпились высокие дядьки. Оставив Мишку у входа и пройдя мимо касс, они зашли в сам магазин, заставленный ломящимися от товаров прилавками.

Через каких-то пару лет ситуация на прилавках радикально изменится. И мальчишки будут за рубль стоять в огромной очереди, изображая детей чужих теть, потому что сахар выдают по одному пакету в руки. Но они будут рады и этому, потому что в детстве нельзя не радоваться.

Корзина со спичками была как раз высотой по росту Игоря. Многие упаковки с коробками были разорваны, и было очень удобно, просунув тонкую ручку между прутьев металлической корзины, незаметно достать коробок или два. Вся упаковка через дырку не пролезала. Но в тот день Игорь чувствовал особую уверенность, что он может взять целую упаковку прямо сверху корзины. Он уже был достаточно высоким, чтобы сделать это.

— Мама, здесь нет этих конфет! — Ваня вышел из соседней секции, где продавались конфеты, и пошел к Саше.

В общем шуме и гаме многие совсем не обратили внимания на слова малыша, идущего к кассам с довольной ухмылкой на лице. Все были заняты своей суетой, но многие и посмотрели, отреагировав на этот блестящий отвлекающий маневр, в момент которого Игорь схватил упаковку спичек и засунул ее себе под футболку.

— Эх жаль, ну ладно, пойдем тогда, — сказал Игорь тоже громко, и манерно направился к Саше, который стоял в очереди на выход.

Втроем они прошмыгнули с прохода и подбежали к Мишке.

Хитрость была еще и в том, чтобы заставить людей думать, что в магазине осталась где-то чья-то мама, у которой все покупки. Кассирша лишь недоуменно проводила их взглядом и продолжила щелкать упругими клавишами кассового аппарата.

— Ну ты молоток! — сказал Миша, хлопая Игоря по плечу.

Уже на улице, отойдя от магазина вглубь соседнего двора, Игорь распахнул футболку и достал целую упаковку спичек. Успех был феерический. Никто их даже не заподозрил.

Весь оставшийся вечер они жгли костер на веранде, таская веточки и бумагу, чтобы он не потух. Они пропахли дымом с ног до головы, и Оле уже не нужно было специально заставать их с поличным. Но это их и не волновало. Миша сделал «бомбочку», запалив сразу весь коробок, когда бросил его в костер.

Время летело незаметно, как вдруг Игорь услышал:

— Игорь, домой!

Уходить не хотелось, да и костер был такой большой.

— Игорь, домой!

— Пора домой, — сказал Игорь.

— Да, мне тоже пора, — сказал Саша, — а то сейчас сюда Оля придет.

Игорь хотел дождаться Оли.

— Игорь, домой!

— Тушим костер, — скомандовал Ваня, и, приспустив шорты, стал писать на огонь.

Миша присоединился к нему. Костер зашипел, поднялись струйки белого дыма.

Костер нужно было обязательно затушить — об этом знал каждый мальчишка. И когда не было девчонок вокруг, тушить «по-пионерски» было проще всего.

— Игорь, домой! Сейчас папе скажу!

— Все, пока, я домой, — сказал Игорь и побежал домой.

— До завтра! — крикнул Ванька.

Игорь бежал домой и думал, что завтрашний вечер будет совершенно другим, и он уже не будет там ловким «молотком», сумевшим вынести из магазина целую упаковку спичек. Он будет просто Игорем, который болел и выздоровел.

Глава 2

Ноябрь, 2019 г.

1

Внутреннее напряжение не покидало Андрея все утро, потому что он ждал Хряща, вернувшегося из отпуска. Тот с минуты на минуту должен был заглянуть к ним в кабинет. Он курил чаще обычного. И вот этот момент настал. Как всегда в кожаной куртке, не изменяя своему стилю еще с 90-х, Хрящ зашел к ним. Загорелый, крупный, широкоплечий, подтянутый. Лицо уродливое, как у орка в фильме Джексона; Андрей все никак не мог к нему привыкнуть, но не лицо вызывало у него отвращение, а что-то глубокое, что-то личное. Хрящ легко мог надавить, а Андрей этого не любил. Да и кто такое полюбит?

— Что по делу девчонки?

— Карамельки? — спросил Серега.

Хрящ повел бровью, повернувшись к нему.

— Простите, Павел Андреевич, мы так между собой прозвали это дело. Пока вас не было… Ну, вы же про дело с трупом женщины на улице Комсомольцев?

— Да.

— Ну, — протянул Серега, — признаться, ничего и не ясно.

Хрящ прошел к окну и присел на подоконник.

— Личность установить пока не получилось, труп уже больше двух недель в морге, и никто не чешется, никому она не нужна, ни одно заявление о пропаже с ней не сходится. При ней ничего с собой не было, что могло бы удостоверить ее личность. Телефона тоже нет. По отпечаткам нигде не числится. Отравлена. По трупным пятнам однозначно сказать нельзя, была ли она привезена во двор уже мертвой или умерла во дворе. Так или иначе все произошло в течение часа, — Серега, рассказывая, на Хряща не смотрел, он водил пальцем по столу, что-то выцарапывая, но Андрей заметил, как лицо Хряща слегка дернулось, или ему так показалось? — Как и в тех других случаях…

— Подожди про случаи, — оборвал Хрящ. — Как отравлена, чем?

— Это вам лучше в отчете уточнить или к экспертам сходить, — Серега виновато улыбнулся. — Остановка сердца, алкоголь и хрень какая-то.

— Передозировка антигипертензивными средствами, — сказал Андрей в полголоса.

— Она могла сама это сделать?

— Могла, но в любом случае ее кто-то привез и скинул, — сказал Серега.

— Почему привез?

— Ну… — Серега слегка растерялся. Хрящ намекал на то, что она могла же и сама прийти во двор. Но за прошедшие две недели никто уже в эту версию не верил. — Нет никаких следов, сама сцена убийства выглядит так, будто ее туда привезли. И этот чупа-чупс в руке…

— Почему? — настаивал Хрящ.

Встрял Андрей:

— Показания свидетеля, который видел джип, а также то, что никто из ближайших домов ее не видел. Она просто не могла под таблетками прийти сама не из ближайшего дома.

— Продолжай, — сказал Хрящ Сереге.

— Ну, что перед смертью был половой акт, следов никаких нет.

Андрей смотрел на Хряща, на его напряженное лицо. Описание смерти девушки четко соответствовало характеру двух прошлых убийств. Если преступника не остановить или не припугнуть, то будет убивать еще, войдет во вкус.

— Саму Карамельку… простите, девушку никто не видел. Мы с фото обошли весь район, разослали, подключили, пока ничего. Отработали гопоту и сиделых: все пусто. Выходит, залетный. Но девчонку из другого города тоже вряд ли привезли, время смерти приблизительно 9 часов вечера.

— Но она могла быть из другого города.

— Конечно. Что, сейчас мало приезжих что ли? Особенно из соседних сел.

— Ну так там и надо искать, — сказал Хрящ. — Отправьте фото всем.

— Так точно, уже сделали, пока ждем.

— В прошлые разы… — начал Андрей, но Хрящ резко перебил его, махнув рукой.

— Подожди про прошлые разы… Мы сейчас каждую такую шалаву под прошлые разы будем пихать? — он сделал паузу. — Что там с фонарем?

— Да что с фонарем? — сказал Серега, — Обычная поломка, лампочка сдохла, через несколько дней ее поменяли, все дела.

— Мы все проверили, — добавил Андрей, — эксперты не нашли следов, которые могли бы указывать на то, что ее как-то специально потушили в тот день.

— Выходит, — Хрящ взял со стола Константина — третьего опера, который где-то шлялся — кистевой эспандер в виде красного круга и начал его сжимать, — он специально нашел темный двор, или ему так просто повезло?

— Повезло в чем? — не понял Андрей.

— Я хочу сказать, что, раз он скидывал труп не в лесу где-нибудь, а во дворе, значит ему важно было найти именно темный двор. Выходит, он колесил, искал, ездил по заставленным дворам и тут — раз, нашелся темный двор. Но основной вопрос: почему во дворе? Почему не в лесу, не в промзоне?

— Думаю, ему нужен был именно двор, — осторожно сказал Андрей.

Осторожно потому, что в этом предположении отчетливо читался возможный характер серийности и возможная связь с двумя предыдущими убийствами. Андрей чувствовал, что для преступника, следующего своему невыясненному пока мотиву, важен был именно их район.

— Мы не знаем точно, сколько он искал, но времени у него было достаточно, чтобы найти подходящее место в нашем районе, — продолжал Андрей. — И в этом ему действительно повезло, он нашел двор, где не работал фонарь. А ведь мог и не найти.

— В нашем районе, — повторил Хрящ для себя, покачивая головой. — А если бы не нашел в нашем, уехал бы в соседний? А потом еще дальше? За этот час он вряд ли исколесил весь город. А откуда он начал поиски? С нашего района или с одного из соседних? А если не с нашего, то это может означать, что и убийство было совершено где-то в этих местах. Неужели жертву никто не видел?

— Ну, пока не нашли таких.

— Они могли приехать куда-нибудь на квартиру, быстро войти, потом преступник вытащил труп тихо, да в машину, — предположил Серега.

— Значит, надо найти эту квартиру, чья она. Если снимали, кто, у кого?

— Да, сделаем, поищем.

— Что с камерами, с машинами?

— С камерами ничего, во дворе их нет. Здесь убийце снова повезло, — Андрей виновато улыбнулся. — Ну или знал он про это. Следовательно, может и не залетный. Список машин я составил, несколько десятков, в основном опросил жильцов, кто, какие видел. И… — Андрей посмотрел Хрящу в лицо, — Паша, твоя идея с соседними улицами. Думаю, надо попробовать сопоставить списки с соседними улицами. Так мы сможем понять, искал ли он, или проследить возможный путь следования. Может, на соседних улицах где-то во дворах есть камеры.

— Бред, — сказал Хрящ. — Но ты этим и займись.

Андрей лишь улыбнулся, ругнувшись про себя.

Чтобы снять мелькнувший скачок напряжения, да и, понимая, что по основным вопросам вроде как уже пробежались, Серега поспешил с тем, чтобы и про отвлеченное спросить:

— Вы-то как отдохнули? Загорели! Все включено?

— Нормально отдохнул, — Хрящ заулыбался, отворачиваясь, лицо скукожилось, вместо оскала орка показались просто ровные зубы, — Валялся, пузо набивал и грел. Дочку повозил по разным местам, — он положил костянов эспандер на место.

— В Турции сейчас тепло, я там ни столько море, сколько поесть да коктейльчики попить люблю, — поделился Серега.

— Кто ведет это дело? — спросил Хрящ уже в дверях.

— Петрова, — сказал Андрей.

— Петрова?! — Хрящ опять по-орочьи заулыбался, напряжение вдруг совсем спало. — Ну это же висяк очередной, понятно, что из статистики не выбиваемся, можно и прикрыть.

Андрей пристально смотрел на него.

— Могу поспорить, что это будет передоз на лавочке, — сказал Серега, смеясь в голос.

— А вы эту версию тоже проработайте как следует, — сказал Хрящ и вышел, хлопнув дверью.

2

— Не составишь компанию? — спросил Андрей Константина, когда тот завалился уже под вечер забрать свои вещи. Серега как обычно пораньше умотал к жене и двум ребятишкам.

— Да вообще-то домой надо, — Костян улыбнулся, приводя стол в порядок, но его глаза за линзами очков — веселые и озорные — говорили, что он совсем не возражает опрокинуть пару пива. В отличии от Сереги, он был женат уже давно, и вопрос с его графиком, учитывающим специфику работы опера, был с супругой в определенной степени согласован.

— В башке бардак, надо как-то привести мысли в порядок.

— Ты слишком много на себя берешь, Андрюха, — сказал Костян, убирая часть бумаг в кожаную папку. — Надо проще относиться к делам, ты не Господь Бог, чтобы за всем уследить.

— Не знаю, что с собой делать, — сказал Андрей, улыбаясь. — Я бы рад забить на все, но мысли так и лезут.

— Пойдем, расскажешь, что у вас там.

Андрей быстро собрался, догоняя Константина.

Пивная с незатейливым названием «На углу» была недалеко — только Первомайский проспект перейти. Обычная добрая затененная пивнушка, занявшая помещение бывшего книжного магазина. Впрочем, тот книжный, как и множество других магазинов в 90-е, торговал не только литературой и канцтоварами. Константин хорошо помнил, как сто лет назад, еще ребенком бегал сюда за диковинными тогда «Сникерсами».

Ассортимент в «На углу» тоже был незатейливый — разливное местное пиво и привозное марочное. Никаких модных крафтовых сортов, зато и аудитория нормальная, безо всяких молодых гиков, на которых без слез не взглянешь.

Народу было немного, они уселись на диван за столик в углу под окном, увешанным гирляндами из мерцающих лампочек.

— А ты чего еще не женился? — невпопад спросил Костян и, закатив глаза, просмаковал первый глоток доброго местного разливного.

— Я не знаю, — честно ответил Андрей. Он подумал о Лене, с которой встречался уже достаточно долго, чтобы это можно было назвать серьезными отношениями. Но тут же одернул себя — нет, кто угодно, только не Лена.

— Ну вот и ответ. Все твое беспокойство от того, что тебе нечего делать. Куча свободного времени, ценный сотрудник.

— Да не, времени не так и много.

— Конечно, потому что все работе отдаешь, — поддразнил его Костян. — Рассказывай, что у вас там?

Андрей готов был рассказать, что у него со временем и сколько он уделяет работе, но, действительно, зачем было говорить об этом? Он хотел поделиться с Константином мыслями о Карамельке и о связи этого дела с теми двумя, которые прикрыли как самоубийства. Переговорив утром с Хрящом, он понял, что тот не торопился замечать связь между ними, хотя она была очень уж очевидной.

— Короче, — начал Андрей, посмотрев на пиво — стеклянная кружка с темным янтарным оттенком запотела, но он так и не отпил от нее, — это дело, скорее всего, подвесят. Сдадут в архив. Хуже, если Петрова натянет версию с самоубийством, как и в предыдущих двух случаях. Но меня не оставляет уверенность, что это серия.

Костян кивал, наслаждаясь пивом, и с пузырем пены под носом водил взглядом по небольшому залу.

— Ну… — Костян наконец слизал пузырь. — Довольно очевидно, конечно. Не помню, что было в первом случае, но во втором был журнал.

— Да, — сказал Андрей. — Все три дела объединяет, во-первых, причина смерти — передоз, во-вторых, полное отсутствие следов, в-третьих, место — наш район, в-четвертых, всех девушек мы долго не можем опознать… И эти предметы.

— Да-да, — покивал Костян, отпивая пиво.

— В первом случае была пряжка «Монтана»…

— Точно, — Костян щелкнул пальцами, продолжая смотреть в зал, а не на Андрея.

— … девушка была одета современно, но в руке зажимала эту пряжку. Джинсы и ремни «Монтана», помнишь, наверно, вожделели все молодые модники 90-х. Потом этот журнал. Это было уже при мне, как сейчас помню — он был у жертвы под джинсовой курткой, за пазухой. Журнал древний, девчоночный, 95 года, что ли.

— Почему девчоночный? Я тоже, помню, любил его полистать, — улыбаясь, сказал Константин. — Тогда это были единственные журналы о музыкальной культуре — западной и нашей. Тогда «Кул», «Йес» и прочих еще не было. Назывался «Попкорн». Вообще издание немецкое, но и на русском тоже печатался.

— Да, — подтвердил Андрей, отпивший, наконец, из своей кружки.

Беседа пошла легче, чем он предполагал. Он думал, Костян не захочет обсуждать дело.

— А сейчас этот чупа-чупс. Они ведь тоже на нашем рынке появились где-то в 90-е? Очевидная же связь — убийца явно какой-то маньяк, который оставляет нам знаки.

Константин кивал, пил пиво, но уже без улыбки. Андрей тоже сделал два больших глотка.

— Я понимаю, что копаться в этом никому не хочется, но ведь он будет убивать дальше…

Это был плохо замаскированный запрос на поддержку — Андрей ждал, что Костян хоть как-то отреагирует, но тот, всегда имевший, что сказать, молчал.

Андрей продолжил:

— Ну, закроем мы сейчас это дело, а через полгода, а то и раньше, найдем новую девушку с какой-нибудь куклой Барби под мышкой, или… Еще с чем-нибудь, я не знаю… — пиво зашевелилось в голове Андрея, мысли стали быстрыми, слова легко заскользили с языка. — Я знаю, о чем ты думаешь, Костя. Ты думаешь: «Пока еще те полгода пройдут… А сколько бытовухи за это время будет». И ты прав, уже завтра какой-нибудь бухой хрен на кухне проломит башку собутыльнику канделябром…

— Канделябром, — Костян засмеялся, снял очки и заученным движением потер переносицу, хотя ему очевидно было не смешно. — Скажи еще «жирандолью».

— А послезавтра в драке забьют двоих, — не унимался Андрей. — Зачем сейчас беспокоится о каком-то убийстве через полгода? Дожить еще надо. И головой я с тобой согласен. Но успокоиться почему-то не могу. Нутром чую — нельзя закрывать эти дела. Мы же можем предотвратить…

— Можем ли? — перебил Костян, перестав, наконец, бегать глазами по залу и пристально посмотрев на Андрея. — Я тебя понимаю, хотя сам таким никогда не был.

Он снова отвел глаза и помахал рукой бармену:

— Лёнчик, повтори нам!

Костян залпом допил остатки пива и продолжил:

— У нас же все по силам — работаем с тем, что есть. А тут нет ничего. Ну, то есть, ты пойми, Андрюх, мы, конечно, можем начать копать: проверим каждый волосок, перетрясем всех жителей района, потом соседних районов, потом всего города, потом соседних городов… Может даже и найдем что-то. И что потом? — Костян отвлекся, увидев какого-то знакомого, и сделал ему приветственный жест рукой. — Представь врача, который оперировал сутки без перерыва, выжал себя как лимон, вывернулся наизнанку, но спас тяжелого пациента. А еще через сутки у него целая очередь таких. И с которого начинать? С самого тяжелого? С самого старшего? Или, наоборот, с молодого? Как из больных с равными правами на оказание медицинской помощи выбрать самого равного? Вот врач и берется за того, который раньше занял очередь. Притом, что и от самого доктора уже толку немного. Потому что устал, потому что человек. И у нас, пойми, то же самое. Работы уже сейчас по горло, а впереди еще Новый год — эта ежегодная ярмарка нелепых смертей, — Константин иногда выражался очень витиевато. — Знаешь, в древнем Риме уже на закате Республики, праздновались Сатурналии. Несколько дней и плебеи, и патриции, и граждане, и рабы славили бога Сатурна, а к вершине праздника надо было насвинячиться вдрызг — вот прямо чтобы выблевать все нутро и ничего не помнить. Так вот эта кульминация выпадала как раз на наш современный Новый год. Возвращаемся к этим страшным языческим традициям, так сказать.

— То есть, что? Предлагаешь ждать, пока убийца ошибется? — Андрей не дал сбить себя с темы.

— Я человек совести, — весомо сказал Константин. — И если бы я был следователь… Ну, или, если бы Хрящ попросил, я бы вел это дело до самого конца, каким бы сложным оно ни было. Но опять же, работал бы по силе — настолько, насколько реально могу это делать.

«Человек совести… — повторил про себя Андрей. — Значит, верующий». Они никогда не обсуждали вопросы религии, но он неоднократно замечал, как Константин крестится перед едой.

— Но, Андрей, я не следователь. Мне здесь, — он выразительно постучал по кожаной папке с документами, — проще. Хотя и здесь заморочек хватает. Ты, конечно, бойкий пацан, взлетел до капитана, к нам перевели, в райцентр. И я, повторю, понимаю, что тебя беспокоит и почему. Но… Короче, жениться тебе надо.

Андрей вежливо посмеялся над этой дежурной шуткой, допил свою первую кружку (Костян к этому времени успел почти приговорить вторую), опять подумал о Лене. Может пойти к ней сегодня? Нет.

— Так вот, пацан ты пробивной и сыщик толковый, но выше головы не прыгнешь, — продолжал Константин. — Хрящ тоже не за так на своей руководящей должности сидит — зам Вадима Борисовича, куча заслуг… И, если ничего не случится, быть ему совсем начальником. Не приведи Господь, конечно.

— Да и не собираюсь я никуда прыгать! — фыркнул в пену Андрей. — Мне просто в целом от этой истории не по себе. А система буксует.

— Ну, — Констян дернул головой, — хочешь, чтобы не буксовала, тогда надо ее возглавить. А для этого, уж извини, придется прыгать. И не только выше своей головы, но и через чужие головы, — он снова засмеялся.

— Ну не! Не собираюсь я никого подсиживать, — возмутился Андрей. — Что за разговор пошел?!

— Да ладно, шучу, — Костян положил руку ему на плечо. — А ты знаешь, что Хрящ в свое время был жестким пацаном? Мы, помню, с ними даже дрались стенка на стенку, кварталами. Он был паханом, главшпаной, его боялись все соседние районы. Ему прямая дорога была возглавить ОПГ — умный, бандитски красивый, взгляд резкий и блескучий, в глазах отражается огонек сигареты, широкий рот всегда улыбается… Он был как кобра — красивый и опасный: только расслабишься, вопьется в горло и не отпустит, пока не проглотит. Что он творил… Хотя мы все тогда творили.

Андрей вдруг понял, что именно напрягало его в Хряще больше всего: именно этот взгляд — уверенный, не допускающий никаких возражений.

— А потом он изменился, и если бы не это, его бы давно уже с нами не было, как и многих тех, кто сейчас на кладбище, — продолжал Костян. — Однажды он как-то странно подрался. Подробностей не знаю, но до этого он всегда всех валил одной левой, а тут… С тех пор у него комок вместо носа, с тех пор он и Хрящ… Это, ты знаешь, как Иаков, который боролся с Богом и стал Израилем…

Андрей отвлекся, уйдя в свои мысли, он допивал пиво и хотел взять еще. А Костян рассказывал что-то не очень понятное и не особо интересное из Библии. Кто боролся с Богом? Причем здесь Израиль? Даже злость слегка разбирала. Он хотел махнуть Лёнчику, чтобы тот принес еще, но Костян его остановил:

— Андрюха, прости, мне хватит. Я уже пойду, семья, дети. Заходи, кстати, к нам как-нибудь! Будем очень рады. И не забывай: тебе надо жениться!

— Да, все, ладно, иди, — Андрей махнул рукой и опустил голову. В башке шумело, но еще литр он определенно выпьет.

— Давай, приятно было пообщаться, — они пожали друг другу руки, и Костян ушел своей обычной быстрой походкой, махнув на ходу Лёнчику.

Андрей же закончил пить уже в «Капельке» и уже не пиво. Он совсем не помнил, как пришел домой.

3

В отдел он завалился рано, потому что проснулся и уже совсем не спалось. Голова все еще кружилась, хотя похмелья как такового и не было. Он был еще молод и крепок, и его организм пока еще давал ему в долг, готовясь лет через пять-десять неожиданно потребовать возврат. Андрей наливал себе кофе и забавлялся осознанием того, что его мозг не успевает за глазами.

Идея искать машины, которые ездили по соседним улицам за час до убийства и после, была настолько безумной и бессмысленной, что вызывала смех. Разве можно вспомнить, какие машины ездили во дворе две недели назад? Про номера вообще спрашивать не имело смысла. Но все равно надо было что-то делать.

В папке с делом Карамельки были только дежурные отчеты о проведенных оперативных действиях и пустые заключения экспертов — ровно столько, чтобы закрыть дело за недостаточностью улик или сдать в архив. И не было ни одной бумажки, за которую можно было бы зацепиться. Но все же, чем сидеть в кабинете и думать, лучше было пошататься по улицам, поискать: вдруг что-то бросится в глаза, вдруг кто-то что-то вспомнит. К тому же после вчерашнего ему надо было проветрится.

Кофе был мерзким, Андрей сморщился, но допил — организму нужен кофеин.

Только-только перевалило за половину восьмого утра — самое удачное время, чтобы поймать как можно больше возможных свидетелей. Посмотреть на них, расспросить. Сейчас родители только выходят из дома, чтобы развезти детей по школам и садам. Толпятся на остановках те, кому предстоит долгая поездка на работу общественным транспортом. Прогревают своих железных друзей автовладельцы. Рабочий день еще не начался, но горожане уже на улицах, готовятся исчезнуть в недрах офисов, магазинов, предприятий, заводов…

Здание отдела полиции было совсем рядом от места преступления. «Начну прямо с улицы Пахомова, пробегусь по дворам», — решил Андрей.

Он вытряхнул из упаковки две подушечки «Орбита», кинул в рот.

«А ведь это еще один важный элемент всех трех убийств, — сообразил вдруг Андрей. — Тела девушек найдены не просто в нашем районе, а прямо на соседних с отделом улицах. Он их нам буквально подкинул. Намеренно. Он с нами играет…»

Найдись на любом из мест преступления пара пустых флаконов или блистерных упаковок от таблеток, мысль о суициде ни у кого не вызвала бы сомнений, а дела бы закрывались за время выкуренной сигареты. Но вместо улик, способных отвести от него все подозрения, убийца подсовывает им эти послания из 90-х…

Выйдя на улицу, Андрей сразу свернул налево и, обойдя здание отдела, двинулся вглубь дворов, туда, где высились рядом две панельных девятиэтажки. Во дворах царила утренняя суета: много людей, много машин, мамы с детьми, школьники с рюкзаками, мужчины с сумками через плечо… И все куда-то спешат.

Кого тут спрашивать? В прошлый раз, когда он составлял список машин, въезжавших во двор на улице Комсомольцев и выезжавших из него, в первую очередь он опрашивал собачников. Они обычно выводят собак на вечерний выгул как раз в районе девяти. В день убийства был сильный дождь, но для питомцев удовлетворение физиологических потребностей важнее прогноза погоды. И собаководы же обычно первыми появляются на улицах утром, спеша дать любимцам сделать свои дела до того, как из подъездов повалят сограждане, не обремененные заботой о братьях меньших.

Сейчас время утреннего выгула уже прошло, но Андрей все же углядел одного мужика, который, еще толком не проснувшись, таскался на полуавтомате за мелким бульдогом. Одет он был как форменное чучело, а в снулом взгляде, которым он скользил по суетящимся соседям, читались превосходство и торжество человека, которому этим утром никуда не надо спешить. «Суетитесь, смешные несчастные людишки, спешите на свои работы», — сигнализировали его мутные глаза.

«А на деле, самый смешной во дворе сейчас ты, — мысленно сказал Андрей собачнику. — Напялил что первое под руку попалось, лицо опухшее, щеки висят, ноги кривые косолапые — вылитый твой бульдог. Поди еще пойми, кто тут кого выгуливает».

В подтверждение последнего тезиса бульдог потащил хозяина через газон к аптеке на торце дома. Андрей двинулся наперерез этой нелепой парочке, светанул удостоверением. Мужик, не желая вылезать на свет, вжался в тень аптеки и натянул поводок так, что собака захрипела и встала на задние лапы.

— Капитан Смирнов, оперуполномоченный, — Андрей махнул через плечо, указывая на отдел полиции и одновременно убирая удостоверение во внутренний карман куртки.

— Здрасьте.

— Вы часто здесь гуляете с собакой? Каждый день?

Мужик молчал. Андрей не очень хорошо видел его скрытое в тени лицо, но очень живо представлял, как на нем отражается напряженная работа мысли: «Зачем спрашивает? Почему? Что там моя собака могла натворить?» Мгновение назад этот мужчина был королем двора, над которым не властна всеобщая суета, а сейчас его самого бесцеремонно допрашивает полиция. А как же бульдог? Неужели, его косолапый пес совсем не страшный? Собака тем временем продолжала хрипеть и дергать поводок — бульдогу очень нужно было на дорогу, где стоял еще не меченный сегодня фонарный столб.

— Ну, нет, как… — замямлило наконец чучело. — Иногда жена гуляет, дочка, я гуляю.

— Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить: в последнее время вы не видели во дворе по вечерам подозрительных машин?

— Машин?

— Подозрительных, — напомнил Андрей. — Внедорожников с тонированными стеклами, например. Или, возможно, они ездили по двору как-то странно, будто не местные? Или, может, заметили, что водитель долго сидел в работающей машине?

Мужчина свернул губы и закатил глаза, от этого и без того вислые щеки опустились еще ниже, а сходство с бульдогом стало почти фотографическим. У мужика явно отлегло, когда он понял, что полиция не по его душу и не за его ненаглядной псиной, и сейчас он напряженно копался в памяти, искренне желая помочь.

— Да вы знаете, все машины как машины… — наконец разродился собаковод. — Такси очень много, вечно заедут и стоят, заторы создают. И все таксисты того, приезжие в общем, ну вы поняли…

— С такси понятно. Интересуют частные авто. Не торопитесь, думайте, вспоминайте, — Андрей достал сигарету.

— Ну да, бывает. Заезжают всякие крутые. Джипы там, стекла тонированные, колеса большие… Но эти больше мимо, у нас тут двор проездной, машина на машине, собачку выгулять невозможно, — мужчина ткнул пальцем туда, где стоял манящий бульдога фонарь.

— Попробуйте назвать какие-то, которые запомнились больше всего за последние две недели.

— Ох, — мужчина, наконец, сдался питомцу и шагнул на свет, явив Андрею многодневную щетину, растрепанные волосы и вылезшую из-под ворота плаща высокую горловину свитера. — Да, знаете, была одна черная «БМВ», такая маленькая, хэтчбек, стояла дня четыре. У нас тут и так с парковками туго, а она место занимала, потом правда пропала.

— Номер запомнили? Водителя, может, видели?

— Да ну, что вы, какой номер. Мы, так, пообсуждали ее с… ну, с другими, кто тут с собаками гуляет, что, мол, чья она, может, к кому приехала?

Андрей записал в блокнот.

— Когда это было? Водителя вспомните?

— Так, это было недели две назад. Водитель? Я не видел, но вроде бы девчонка какая-то, — бульдог сдвинул хозяина еще на шаг в сторону заветного столба.

— Две недели назад — это точно? — в голове Андрея вспыхнула новая версия, путанная и дурная — так всегда бывает, когда много неизвестных и нечем отсеивать всякую глупость.

А что если, действительно, самоубийство? Приехала, напилась, вышла из машины, шла-шла, пока не свалилась во дворе на лавочке. Правда, потом поднялась и уехала. Он полез в карман за фотографией.

— Ну, может, дней десять, — замялся хозяин бульдога.

Было сомнительно, что эта информация могла быть полезной, но запись о машине Андрей все равно оставил в блокноте.

— Скажите, эту девушку вы когда-нибудь видели? — Андрей показал фотографию.

Что себе представил мужчина, когда услышал слово «девушка», было не ясно, но к фотографии трупа он точно был не готов. На щекастом лице отчетливо обозначился страх.

— Это… нет, не видел.

Не врет, понял Андрей.

— Еще что-нибудь помните?

Тут бульдог совершил очередной рывок, оказавшийся победным. Мужик запрыгал за собакой к столбу. Андрей воспринял это как сигнал к окончанию разговора. Он достал визитку и подошел к собаководу.

— Обязательно поговорите с другими людьми, которые тут гуляют с собаками. Повспоминайте вместе подозрительные машины, это очень важно. И если кто-то что-то вспомнит, пожалуйста, позвоните.

Мужик опасливо взял визитку, а Андрей с тоской подумал о бдительных бабушках, которые раньше в изобилии водились на приподъездных лавочках. Они с точностью компьютеров фиксировали в памяти все, даже самые незначительные события дворовой жизни. Эти бдительные наблюдатели сообщили бы ему все: марку и цвет машины, номерные знаки, особые приметы водителя и пассажиров, верил Андрей. Но сегодня они исчезли как вид. Андрей и сам их не видел никогда, знал только по мемам да по рассказам старших. Впрочем, и собачники вполне могли дать более подробную информацию.

Он двинулся дальше по проезжей части мимо аптеки и фонаря, орошаемого счастливым дорвавшимся бульдогом. Впереди маячили панельные пятиэтажки, слева была небольшая высадка деревьев, за которой прятался бывший детский сад, в котором сейчас расположились многофункциональный центр «Мои документы» и офисы каких-то еще социальных служб. Народу на улицах становилось все больше. Светало.

Принципиально новой и важной информации опрос собаковода не дал, но Андрей уже был окончательно уверен — серия. Хрящ упорно отказывался связывать три случая, и его можно было понять. Для Андрея же преступления стали единым целым.

Какой-то тип играет с ними, издевается, намеренно и нагло исключая все аргументы в пользу несвязанности убийств друг с другом. Андрей в очередной раз честно попытался прикинуть альтернативные версии. Ну допустим, это какой-то сговор или секта девушек-самоубийц, члены которой трижды за четыре года покончили с собой одинаковым образом: обожрались таблеток, запили алкоголем, взяли по артефакту из начала 90-х и заснули под дождем на лавочке. Но это же куда больший бред, чем один убийца с ярко выраженным почерком. Андрей не мог в такое верить. Он опять как наяву увидел Карамельку, лежащую под дождем: огромные глаза, раскрытый рот, полный воды, синие губы, мокрые пряди волос прилипли к щекам.

Каждое убийство было зашифрованным посланием, понимал Андрей. Понимать-то понимал, но никак не мог это послание расшифровать и прочесть. Когда он думал об этом, появлялось странное чувство, вроде как от трехмерных картинок, на которые надо смотреть, расфокусировав взгляд. Только что перед глазами были лишь цветные пятна, а вот ты моргнул, и начало прорисовываться что-то объемное. Кажется, вот еще чуть-чуть, и картина прорисуется целиком, но ты снова моргаешь и опять видишь цветные пятна.

Вспомнив это чувство, Андрей опять ощутил его. Он даже остановился и поморгал, чтобы лучше видеть. По тротуарам шел народ — люди как люди: женщины с детьми, мужчины с сумками через плечо… Собачников видно не было. По проезжей части мимо Андрея прокатился черный «лэнд ровер дискавери», задние стекла тонированы. Он проводил машину взглядом. Странное ощущение, что сейчас получится разглядеть что-то очень важное, не покидало его. Внедорожник проехал вдоль панельной пятиэтажки и свернул направо. Андрей точно знал, что машина едет к школе. Там за домом была хорошая элитная школа, в которую как раз сейчас состоятельные родители везли детей на своих дорогих машинах.

И провожая взглядом черный «диско», он увидел мужчину.

Мужчина был одет в темно-синюю пуховую куртку, старую и заношенную, потертые джинсы, стоптанные ботинки. На вид ему было лет тридцать, давно небритый и худой настолько, что это не мог скрыть даже объемный пуховик. Взгляд опущен, руки в карманах.

Странное чувство указывало на него, мужчина светился среди спешащих на работу горожан как та самая трехмерная картинка.

Андрей подумал, что этот худой человек в синем пуховике одинок и живет в этом районе с самого детства. Откуда наплыла эта не совсем очевидная мысль, Андрей не понимал. Никогда ничего подобного он за собой не наблюдал. Это слегка смахивало на вывод в духе Шерлока Холмса, только без объяснения всей цепочки фактов и умозаключений, к этому выводу приведших. Следом Андрей подумал, что не провожай он «лэнд ровер» взглядом, он бы этого тощего никогда бы и не заметил. Мужик вообще был из тех, которых вечно никто не замечает. Вдобавок в нем было что-то неуловимо отталкивающее. Что-то такое… жалкое что ли? То, как неуверенно он шел, переставляя ноги будто на автомате, весь то ли в себе, то ли, наоборот, где-то очень далеко. При этом он не казался больным или пьяным. «Да, — подумал Андрей, — этот мужчина одинок, задушен сетями кризиса среднего возраста и питается преимущественно бич-пакетами».

Значит, все-таки Шерлок Холмс?

Может это признак его профессионального роста как сыщика? Догадка, обросшая логическими объяснениями как скелет мясом, стала фактом и уже не вызывала у Андрея никаких сомнений. Он улыбнулся собственной нескромности и решил, что стоит опросить этого тощего типа хотя бы даже ради прикола. Да и вообще тип явно был очень интересным.

Он перехватил тощего на углу пятиэтажки, когда тот завернул направо, явно намереваясь двигаться в сторону Парковой.

— Извините, можно вас на минутку? — спросил Андрей, трогая его за рукав куртки. — Капитан Смирнов, оперуполномоченный уголовного розыска.

— Что? — мужчина повернулся и смерил Андрея умным, но каким-то отрешенным взглядом.

Андрей видел, как мужчина выбирается откуда-то из глубины спального мешка своего сознания. Он смотрел на Андрея и будто совсем не понимал, что происходит вокруг.

«Он все еще там, — вдруг понял Андрей, — где-то глубоко в прошлом». Что это была за странная мысль? Чувство, что в тот момент происходило что-то особенное, усилилось. Андрей почувствовал невольную власть над этим мужчиной: такого обидит, кто хочет. Андрей прогнал эти чувства. Опасные чувства.

— Я хотел бы задать вам пару вопросов, вы не торопитесь?

— Нет, — мужчина опустил голову, потом посмотрел куда-то в сторону. — Да, конечно.

Игорь, когда его остановил полицейский, очень сильно разнервничался. Такое происходило с ним постоянно, стоило только оказаться в фокусе чьего-либо внимания. Лицо тут же заливало краской, сердце начинало колотиться, ноги дрожали. Игорь подумал, что со стороны он выглядит виновнее всех, а то, что он нервничает, его откровенно компрометирует. Его голос и так тихий и слабый, теперь стал вообще еле слышным, дрожащим — будто не желающим вообще ничего говорить.

А Игорю и не хотелось ничего говорить. Он подумал: «Верните меня в мой мир угрюмого спокойствия, и не впутывайте меня в эти ваши расследования». Как вообще такое могло произойти, что к нему подошли? Да не обычный полицейский, а опер из уголовного розыска.

— Вы, думаю, понимаете, почему я к вам подошел? — спросил оперуполномоченный.

В голове Игоря возник образ лампового усилителя «Корвет». Новенького, только-только купленного в магазине «Радиоэлектроника», с заводским запахом, с гладкой, ни разу не открывавшейся книжечкой инструкции.

Уловку опера Игорь прочитал сразу. Еще бы, как не взять на испуг того, кто еле на ногах стоял. Удостоверение. Только сейчас Игорь подумал об удостоверении, которое полицейский показывал ему. Удивительно, но мысль об уловке пришла быстрее осознания того, что надо было бы повнимательнее изучить удостоверение. А что там было? Игорь вообще ничего не помнил: ни фамилии, ни фотографии, ни звания. А может, это вообще липа?

Тощий откровенно нервничал, это было видно невооруженным глазом. Андрей, разумеется, не верил, что вот так вдруг на улице случайно вышел на убийцу, но определенно этот тип что-то скрывал или что-то знал. При этом мужчина выглядел абсолютно бесхитростным, и беспомощным, во всем его облике читалось единственное и заветное желание — скорее бы все закончилось. На такого чуть надави, сам все расскажет, даже то, что не спрашивали.

Впрочем, возможны были варианты.

Например, этот нервный мог оказаться из тех людей, которых Андрей относил к типу жуликов обыкновенных. В большинстве случаев такие, если в чем и были замешаны, то максимум — в переходе на красный свет. Но при этом они до жути, до икоты, по какому-то воспоминанию (возможно даже генетическому) боялись представителей власти. И выглядели каждый раз так, будто их поймали за руку в момент совершения чего-то ужасного.

Нескольно хитрее были жулики пятнистые. Эти могли вести двойную игру, обманывая всех, в том числе — себя. В разговоре с такими главным было сохранять спокойствие и дать им высказаться обо всем, что их беспокоило. Андрей знал, если у такого есть что-то за душой, то в ходе спокойного разговора это шило неминуемо высунется из мешка. Рано или поздно, тем или иным образом.

Но мужчина перед ним явно был умным. А значит, это мог быть самый редкий и опасный тип жуликов — высокогорные жулики или гроссмейстеры. Эти могли сами навязывать тебе свою игру, переиграть их в которой шансов было немного. Андрей с такими на практике дела не имел и сильно сомневался, что сможет справиться с ними.

Мысли путались. Игорь хотел сказать, что ему надо на работу, но сам понял, что это была полная чушь. Авантюра с «Корветом» была изначально плохой идеей. Ну какой из него торгаш и воротила?

— Да. Понимаю, — засуетился Игорь. — Но деньги я проверил. Ну, то есть так — быстро посмотрел…

В голове у него красно-белым смазанным пятном мелькнуло удостоверение опера, на смену ему пришел образ покупателя «Корвета». Тогда ему хотелось одного — чтобы этот толстый бритый мужик дал денег и поскорее свалил. Потом вспомнились сами деньги — четыре рыжих хрустящих купюры.

— Я был уверен, что они подлинные, — продолжал Игорь, сам не понимая зачем. Но его уже несло. Он чувствовал, что когда говорит, с каждым словом ему становится легче — голос крепчал, дрожь спадала. — Он расплатился четырьмя пятитысячными. Я пошел с одной в магазин. Я не знаю, была ли она фальшивая или нет, но мне дали сдачу, и я ушел. Но уже с другой… Мне сказали, что деньги фальшивые. Женщина просто не приняла их, проверив на машинке. Я был очень удивлен…

Игорь замолчал. Его продолжало потряхивать, но уже не от неуверенности, а от нахлынувшего адреналина.

Андрей слушал внимательно. Первый и второй тип жуликов отпали сразу. Взгляд мужчины не обманывал, он был трезвым и ясным, к тому же мужчина уже стал успокаиваться. Из-под облика жалкого мерзкого типа, которому хотелось вмазать по морде, стал проявляться другой облик. Трезвого и глубоко мыслящего человека, запертого в ментальную тюрьму собственных фантомов. Андрею это не понравилось, прикола не выходило.

Налетел порыв холодного ветра. Они очень неудачно стояли, прямо в косом проулке между двумя зданиями. Рядом проходили люди, торопящиеся в обе стороны.

— Оборот фальшивых денег? — спросил он.

— Нет, — ответил Игорь. — Я продавал через «Авито» ламповый усилитель «Корвет» 87-го года. За двадцать тысяч. Откликнулся мужик из Москвы. Довольно быстро приехал — на следующий день. Расплатился четырьмя пятитысячными. После того, как одна купюра оказалась фальшивой, я две другие выбросил.

«Во молодец какой, — подумал Андрей, — десять тысяч взял и выбросил».

— Я уверен, что и первая тоже была фальшивая, — продолжал Игорь, — просто продавщица не заметила. Мне было так неприятно, ведь ей же, наверно…

Игорь замолчал, что тут скажешь?

— Когда это было?

— Так уж год назад, летом.

Андрей задернул воротник куртки. Хотел закурить, даже полез за сигаретой, но остановился: он курил совсем недавно — старался ограничивать себя.

— Пройдемте в отдел, напишем заявление.

— Заявление?

— Ну да, опишете все подробно, — Андрей невозмутимо посмотрел в глаза типу, ждал его реакции.

— Да, я, честно сказать…

— Надо, пойдемте, — Андрей слегка взял мужчину под локоть, развернувшись в сторону отдела полиции. — Здесь недалеко.

— Да я знаю, живу здесь.

Андрей намеренно шел не спеша, хотя мужчина явно хотел ускорить шаг. План был прост: если за мужиком что-то и было, он попытается убежать, ну или как-то попробует отмазаться. Само по себе посещение отдела полиции ни к чему не обязывало, ведь он даже не был задержан. Андрей испытывал его, наблюдал за ним, аккуратно давил. Он уже понял, что перед ним не болван какой-то, на понт или испуг такого не взять. Точнее давануть-то можно, но эффект может быть совершенно непредсказуемым. Поэтому грубые методы здесь не пройдут, придется действовать деликатно. Фактически Андрею нечего ему предъявить. Да, что-то странное есть в этом мужике, но странность — не преступление.

Андрея не оставляло какое-то непонятное волнение. Снова появилось ощущение трехмерной картинки, на которую он никак не мог правильно посмотреть. Тут явно что-то было. Что-то связанное с тремя смертями и с предметами-посланиями из 90-х. Но это что-то было спрятано где-то очень глубоко, где-то за границами обыденного понимания, в слепой зоне, которую надо было проявить как старую фотографию.

Поэтому просто так отпускать этого типа было нельзя. Его надо было прощупать. Тщательно, но осторожно, потому что мужик, очевидно, тоже все видел, чувствовал, понимал и, скорее всего, вел какую-то свою осознанную игру. Взять хоть этот «Корнет», или как его?.. Что это за — как он сказал? — усилитель звука? Андрей не очень понял, что это за устройство, марка тоже была незнакомой. Но в целом история выглядела вполне обыденно — очередного терпилу кинули на «Авито». А мужик попался совестливый, переживает до сих пор. Да, двадцатка для него, судя по потасканному виду, деньги приличные. Вон бредет, голову свесил, губы кусает.

— Вы слышали о недавнем происшествии здесь? — спросил Андрей.

— Происшествии? — тип перестал кусать губы и поднял голову.

Взгляд был ясный, но напряженный. Его явно раздражало, что он вынужден идти за опером и не может никак изменить ситуацию.

— Вы сказали, что живете здесь. И ничего не слышали о том, что произошло здесь две недели назад?

— Нет, простите, не в курсе.

— Убили молодую девушку, — сказал Андрей. — Точно ничего не слышали?

Андрей намеренно запутывал тощего, следя за его реакцией. На самом деле последнее тело нашли в соседнем квартале. А вот предыдущее убийство — то, с журналом — было совершено именно здесь, за школьным стадионом, рядом с небольшим двухэтажным зданием, в котором расположились несколько магазинчиков.

Мужчина изобразил на лице напряжение, вроде бы честно пытаясь что-то вспомнить.

— Нет. Не помню.

— А девушку эту никогда не видели? — Андрей достал и показал ему фотографию Карамельки.

Мужик остановился, внимательно посмотрел на фото.

— Нет. Точно не видел.

«Спокоен, фотография трупа не смущает, — сделал мысленную заметку Андрей. — На лице никаких признаков, которые могли бы его выдать. Хотя может и выдавать нечего, а он действительно ничего не слышал?»

— Может, что-нибудь подозрительное видели? Машину, например, какую-нибудь неместную?

Они прошли мимо помеченного давешним бульдогом столба, Андрей повернул корпус, стараясь его не касаться, слева проехала машина. Отдел полиции был уже совсем рядом.

— Нет, — ответил его спутник почти без выражения.

И не понятно было: то ли он действительно ничего не видел, то ли просто хочет, чтобы от него отстали и не задавали больше никаких вопросов.

«Даже не так, — подумал Андрей. — Он точно ничего не видел, но вопросы при этом заставляют его сильно нервничать. Почему?»

Они вошли в отдел полиции. У левой стены, под окнами стояли скрепленные друг с другом деревянные стулья. На одном из них, утопив голову в руках и завывая вполголоса, сидел какой-то взлохмаченный парень. Андрей с привычным, выработанным службой безразличием (мало ли идиотов в мире?) прошел мимо него к турникетам, сделав спутнику знак следовать за ним. Обменявшись кивками с дежурным за стеклом, он провел визитера через турникет и дальше по лестнице на второй этаж. Здесь Андрей уже шел быстро, а вот посетитель еле волочил ноги, затравленно оглядываясь по сторонам.

«Впервые в полиции, — понял Андрей, глядя на испуг и растерянность мужика. — Есть же люди на земле, которые живут и не знают, что происходит у них во дворах по ночам».

Он завел его в кабинет и указал на стул.

Константина, как всегда, не было, Сергей пялился в экран монитора.

— Привет, Андрюха, что случилось? — спросил он, поднимая глаза от экрана.

— Да заявление надо накатать, — он подмигнул Сереге, тот понял намек, поднялся и ленивой походкой прошел к столу Костяна.

Андрей сел за стол напротив мужика. Серега, оказавшийся у посетителя за спиной, присел на край Костиного стола и начал лениво собирать цепочку из лежащих на нем скрепок.

Мужик заволновался, ему было некомфортно от того, что за спиной кто-то шуршит непонятно чем, а повернуться мешала необходимость смотреть на Андрея. На то и был расчет.

— Давайте еще раз, для протокола, что у вас там произошло с этим «Корнетом»? — Андрей достал лист бумаги, взял ручку и приготовился писать.

— «Корветом», — поправил Игорь и улыбнулся.

Андрей понял, что дал маху. Посетитель, которому следовало нервничать, наоборот успокоился, и даже Серега за спиной его уже не напрягал.

— «Корвет» — это советский усилитель такой, — пояснил он. — Хороший, ламповый. Правда устарел и уже давно не выпускается, но любители звука за такими охотятся.

Серега отработанным движением смахнул со стола ручку, она покатилась по полу и остановилась почти у самой ножки стула, на котором сидел мужик. Сергей подошел к стулу и резко наклонился за ручкой. Резкое движение за спиной рассчитано было напугать мужика, но тот даже не дернулся, только глянул краем глаза на Серегу, поднимающего ручку, и вернулся взглядом к Андрею.

— Ну, давайте, сначала и по форме. Представьтесь. Я тот и тот, проживающий по адресу, номер паспорта, хотел продать усилитель «Корне…», то есть «Корвет» и так далее.

— Степанов Игорь Михайлович, — послушно начал мужик. — Я хотел продать усилитель, совсем новый, я разместил объявление на «Авито»…

Игорь сбивчиво рассказывал, а Андрей быстро записывал, Серега вернулся за свой стол и наблюдал. С момента продажи усилителя за фальшивые деньги прошел уже год. Конечно, никто этим заявлением заниматься не будет. Но для Андрея важно было придержать Игоря Михайловича, понаблюдать за его реакцией. Пусть вот в коридоре пошатается. Андрей обратил внимание, что ему было 38 лет, хотя с виду ему столько он бы и не дал. Степанов вообще выглядел жалко: худой, держался неуверенно, сутулился, вжимался в стул… Жалко, но не как бездомный, которого отпинали мальчишки, и не как маленький человек перед нависшей над ним катастрофой, в виде штрафа, а как… Как подросток что ли? Андрей подумал, что это подходящее сравнение. Степанов Игорь Михайлович, несмотря на свои 38 лет, выглядел и вел себя как подросток. Уже лысоватый, потасканный жизнью, но подросток, а то и вовсе ребенок на самой грани пубертата. Эта характеристика исчерпывающе объясняла странные приступы волнения Игоря — именно так волнуется школьник, общаясь с незнакомыми взрослыми дядями. Андрей мысленно поздравил себя с тем, что попал прямо в «десятку», поняв основу его психологического портрета. «Кажется, действительно расту как сыщик, — с удовольствием подумал Андрей. — Дедуктивный метод капитана Смирнова… А что? Неплохо звучит… А может, просто выпил вчера лишнего, поэтому сегодня такой самоуверенный?»

Андрей закончил писать и протянул Степанову бумагу и ручку:

— Прочтите. В конце своей рукой: «С моих слов записано верно, мною прочитано, дата, подпись».

Игорь, даже не читая, подписал документ.

— Сейчас подождите в коридоре, надо все проверить по заявлению, — Андрей указал на дверь, Игорь вышел.

Коридор был длинный, пустой, полутемный. По нему медленно, пошатываясь, ходила взад-вперед невысокая молодая женщина с круглым размалеванным лицом. В одной руке она держала сумку, похожую на саквояж и даже с виду тяжеленную, другая рука была отставлена далеко в сторону — для равновесия. В этой сумке, похоже, хранилась вся ее жизнь, долгие годы копившаяся там в виде различных побрякушек.

Вдоль стены стояло три стула, сцепленных железными перекрытиями. Игорь собрался было присесть, но на одном из стульев уже сидел какой-то мужик, и он передумал. Не то чтобы он боялся этого мужика… Просто не хотел возможных вопросов, да и вообще какого-либо контакта.

Игорь прислонился к стене, чтобы, если из дверей будут выходить, никому не помешать, достал телефон и написал в «Телеграме» Олегу Сергеевичу, что опоздает на работу. Причину указывать не стал, опять же, чтобы не привлекать лишнего внимания и шума. Пойдут потом разговоры. Хотя какие могут быть разговоры? Что-то он слишком много о себе возомнил. Подымаешь, событие года — Игорек загремел в ментуру. Сто лет жил, никого не трогал, а тут попался на обороте фальшивых денег. Он не боялся и даже не волновался, что его могут как-то наказать за это. Конечно, нет. Что доблестной полиции заниматься нечем, чтобы накручивать палочки такими вот историями? Когда после неприятного инцидента с продавщицей он понял, что его кинули, стало немного страшно. Он даже ждал, что со дня на день к нему нагрянут. Но ничего не произошло тогда и вряд ли произойдет сейчас. Это была просто неприятная история, которую следовало запомнить, сделать выводы и больше не ввязываться в подобные авантюры. Это Игорь себе и пообещал.

А ведь тогда ему казалось, что это будут просто легкие деньги. Как с монетами, только здесь он решил, что сможет справиться сам. А чего сложного? Добыл по легкому советский антиквариат, продал понимающему аудиофилу за нормальные деньги. Все через «Авито» — даже из-за компа выходить не нужно, сидишь, работаешь, кофе пьешь, а усилок сам себя продает.

Обжегшись на первой же продаже, Игорь мгновенно решил, что это не его. Конечно, были попытки убедить себя, что нельзя так легко сдаваться, что на том же «Авито» есть куча механизмов по защите продавцов и покупателей, что, обжегшись на молоке, надо дуть и на воду — требовать только безналичный расчет и только через услугу «безопасная сделка»… Пусть это занимало бы больше времени, пусть пришлось бы платить комиссию «Авито», все равно — потенциально это был стабильный дополнительный доход, причем немалый… Но стоило ли оно того? Особой острой нужды в деньгах не было, зарплаты хватало, а такие неприятные истории его угнетали.

— Закурить есть? — снизу-вверх на него смотрело круглое, слегка опухшее лицо женщины с саквояжем, которая остановилась рядом с ним, прервав свое бесконечное дефиле.

— Извините, не курю, — сказал Игорь, как обычно разволновавшись.

Женщина что-то пробормотала и пошла дальше.

«А зачем мне деньги? Зачем вообще людям деньги?» — вернулся Игорь к своим мыслям.

Затем, чтобы хорошо жить? Красиво, нарядно, вкусно, широко, безгранично, громко, с шумом вокруг и с шумом в голове? Трезвонить об этом на всех каналах, чтобы люди смотрели и завидовали? Чтобы люди следили и восхищались, чтобы комментировали и одаривали вниманием?

Или просто хорошо жить, в хорошем доме, чтобы все было, все были здоровы, сыты, одеты? Чтобы не было проблем? Ведь в наше время любую проблему можно решить за деньги. Чтобы была уверенность в завтрашнем дне?

Или работать над проектами, инвестировать, нанимать работников, расширяться, справляться с вызовами, поглощать конкурентов, выходить на мировой уровень, хапать и наслаждаться успехами? Чтобы по ночам в уме перебирать черепки прибыли? Чтобы творить и восхищаться красотой творимого?

Тщеславие, уныние, гордыня.

Или деньги нужны, чтобы помогать тем, у кого их нет? Игорь вдруг вспомнил о пансионате для инвалидов. Опять пришла мысль, что Ваньки давно уже нет в живых, и стоило бы прекратить ежемесячно платить пансионату. Да и кому помогут эти несчастные десять тысяч? Но Игорь отбросил эту мысль — пока у него есть возможность, он будет отчислять. Какое-то глубокое внутреннее неопознанное чувство не давало ему оставить это дело, хотя разумной логики он в этом и не видел. Он был верен своим зарокам и считал это верностью своей совести.

— Закурить есть? А да, я уже у вас спрашивала, — вновь прервала его мысли слоняющаяся женщина.

Она вновь развернулась и продолжила свой бесконечный и безрадостный поход.

«Память, как у аквариумной рыбки…», — подумал Игорь.

Вдруг со стороны лестницы послышались шаги, и на этаж бодрой походкой вошел крепкий мужчина в кожаной куртке и с папкой в руках. Он направлялся прямо в кабинет к операм, откуда недавно вышел Игорь.

Они пересеклись взглядами лишь на краткий миг, но у Игоря мгновенно сперло дыхание, а сердце тяжело забилось. Он провожал его взглядом, пока мужчина не скрылся в кабинете и не прикрыл за собой дверь.

«Надо же, а вот и Пашка-пахан», — подумал Игорь.

— Это что за хобот там болтается? — спросил Хрящ с порога.

Андрей улыбнулся. Серега засмеялся.

— Добрый день, — поздоровался Андрей. — Это так, терпила один, кинули через «Авито» год назад с фальшивыми купюрами. Вот заявление оформляли.

Хрящ молча развел руками: вам заняться нечем?

— Я с утра обходил район, поспрашивал о девушке, ну и нарвался на него, показался подозрительным, решил оформить, — пояснил Андрей.

— Оформил?

— Да. Решили еще потомить слегка. Может, проявит как-то себя, может, другое что обнаружится.

— Отпускайте, — махнул Хрящ рукой, закрывая тему. — Где Костян?

— Не было с утра еще, — ответил Серега. — По оперативке, наверно.

— Ладно. Там с трупами на рынке что?

— Работаем, Павел Андреевич. Есть задержанные, уже дают показания.

Хрящ осмотрел кабинет.

— Давайте, — сказал он. — Не тупите.

И вышел из кабинета.

4

Июль, 1994 г.,

Июль, 1989 г.

Они шли в лес к ручью. Опять жечь костер, но на этот раз настоящий — натаскают дров, разожгут и будут печь хлеб и сосиски, которые Ванька по такому случаю вынес из дома, сказав маме, что им нужен был перекус во время футбола. Никто не сказал родителям, что они идут в лес. Говорить об этом было бы настоящим безумием — им бы просто запретили. Поэтому они пошли тайком, что придавало этому предприятию приятный аромат нарушения запрета, а следовательно — еще больше эмоций и волнения. Они как настоящие взрослые шли в настоящий взрослый лес жечь настоящий взрослый костер.

Такой мысли никогда бы не пришло в голову им самим, автором идеи был Илья — старший брат Игоря. Ему было тринадцать — сам почти взрослый. И когда он предложил пойти в лес — это звучало солидно и так буднично, будто он ходит туда каждый день, как в школу. Сначала идея не понравилась. Идти в лес тайком было запрещено, неправильно. Особенно против был Сашка, который точно знал, что если родители узнают, наказание будет куда суровее, чем, если не доесть кашу или не прибрать комнату. Это будет, самое малое — запрет на мультики на целый день!

Но постепенно идея становилась все более притягательной, и вскоре ребята буквально горели ей. Родители ведь не узнают! К тому же Илья выглядел таким уверенным и взрослым… Сдался даже Сашка — ему совсем не улыбалось прослыть трусом, чтобы над ним опять смеялись и тыкали в него пальцами.

Чтобы попасть в лес, нужно было сначала выйти из своего квартала, перейти Парковую улицу и двигаться вдоль гаражного городка к железной дороге. За «железкой» начиналась промышленная зона, которую нужно было пересечь и выйти к объездной дороге — туда, где неслись на бешеной скорости машины, не сдерживаемые светофорами и зебрами пешеходных переходов. А за объездной начинался лес… И перебежав шоссе и пройдя еще немного до ручья, ты оказывался в новом мире, полностью спрятанном от городского шума. Но сейчас они были только в начале своего путешествия.

— … и представляете, не забил! — по пути Илья, размахивая руками с драматизмом, доступным только подросткам, приобщал малышню к большому футболу.

— Не забил? — ахнули хором Ванька и Сашка.

— Ага, прикиньте! 3:2 по пенальти, Италии проиграла! Но все равно Роберто Баджо мой любимый игрок!

Ребята завернули за угол дома, в котором жили они все, кроме Мишки (тот был из соседнего двора), и двинулись вдоль ряда панельных девятиэтажек. Пацаны залюбовались новой только построенной и еще не видевшей и так никогда и не увидевшей льда хоккейной коробкой, а также полноразмерным футбольным полем, правда, не с травой, а с грунтом. Все это великолепие относилось к новой школе. И это была очень хорошая школа, Саша гордился, что учится в ней. Хотя в ней учились все они, кроме Мишки. Как говорили Сашкины родители, это потому что «Мишка туговат», а его школа «для дурных детей». Возможно, и Илья тоже ходил в их школу, но Саша его там не встречал. По правде говоря, они вообще сегодня видели Илью впервые. Они зашли за Игорем, но, видимо, тот еще болел, и гулять с ними пошел его старший брат.

— А мы в школе тоже в лес ходим, — похвастался Ванька. — Вместо уроков, всем класс…

— И мы тоже, — перебил Сашка.

— И мы, — сказал Миша.

В первую субботу сентября многие учителя устраивали походы с классами в лес. Родители заботливо собирали детям маленькие рюкзачки, специально купленные на такой случай. Клали туда колбасу, сыр, яйца, куриные ножки, завернутые в фольгу, и, конечно, термосы с горячим чаем. Тем самым, со слоном. Несколько классов объединялись в один отряд, а для уверенности с отрядом отправлялись и несколько родителей. В лесу жгли костер, а содержимое рюкзачков выкладывалось на большой общий «стол», которым служило постеленное на траве покрывало или одеяло, а затем весело поедалось. Правда, в основном взрослыми, потому что школьникам куда интереснее было совать в огонь сосиски и хлеб на палочках. Какой же это поход, если ешь в лесу ту же курицу и ту же колбасу, что и дома?

— А еще мы жгли костер, и я умею собирать дрова, — снова похвастался Ванька.

— И я тоже, — не отставал Сашка — я принес воооот такую ветку, она потом еще долго горела, — он раскинул руки широко в стороны, демонстрируя масштаб своих достижений.

— А я волков не боюсь, — сказал Ванька, — я ем горелки.

— Ой, ой, — сказал Сашка, — а волков и нету.

— Смотрите, что у меня есть, — вдруг сказал Илья, и вытащил из кармана джинсов пластмассовую игрушку, изображающую акулу, но с руками.

Точнее вместо одной руки у нее был крюк, а вот вторая была как настоящая — даже с отверстием в крохотном кулачке, в которое можно было запихнуть какое-нибудь оружие: бластер, меч или просто спичку.

— Ого! — воскликнул Ванька, впившись в игрушку глазами и потянув к ней руки.

Он взял протянутую Ильей акулу, но даже не успел ее толком рассмотреть, как Мишка перехватил игрушку из его рук.

— Ух ты! Руки крутятся!

— Не сломайте только! — прикрикнул Илья.

— Дайте мне тоже посмотреть, — вклинился Сашка.

— Меняешь? — деловито спросил Мишка.

— Я не успел посмотреть, дай мне! — возмущался Ванька.

— И мне! И мне посмотреть! — вопил Сашка.

— Огоооо! — Ваньке наконец удалось заполучить игрушку в руки и нормально рассмотреть. — Такая классная! А это что?

Илья забрал акулу у Вани и передал Сашке. Ванька обиженно сопел, ему явно не хотелось передавать игрушку. А Мишка и вовсе водил руками за акулой, будто выбирая момент, когда ее снова можно будет перехватить. «Мне!» — читалось у него на лице.

— Это киборг-акула, — пояснил Илья. — Полуакула, полуробот. Видишь, у нее вместо руки крюк, она цепляет им врагов.

Илья согнутым пальцем схватил Ваньку за ворот футболки, показывая, как именно работает крюк киборга. Ваня дернулся, вжал голову в плечи и, улыбаясь, начал выворачиваться.

— А в другую руку можно вставить оружие какое-нибудь: бластер или автомат, — продолжал Илья.

— Серьезно? — спросил Саша.

— Ага, у меня для него оружий пять штук разных.

— Ого! — охнули хором мальчишки.

— А покажешь? — спросил Ванька.

— Конечно! — сказал Илья. — Мы ими с Игорем играем.

— У вас их много?

— Да, они все разные! — Илья очень оживился. — Есть лев, жираф, конь, заяц, олень, но мне акула больше всего нравится.

— Давай меняться! — не унимался Мишка.

— А дашь поиграть? — глаза Ваньки горели — показав киборга, Илья лишил его покоя на многие дни.

— А я попрошу папу купить мне такого же, — сказал Саша.

Игрушку у него уже отобрали, и ему оставалось только смотреть, как Мишка жадно разглядывает киборга, крутит его пластмассовые руки, а рядом застыл напряженный Ванька, готовый перехватить игрушку, как только товарищ на мгновение утратит бдительность.

— Ладно, хватит, — Илья забрал у малышни киберакулу и спрятал обратно в карман.

Дети проводили игрушку жадными глазами — никто не наигрался, но как возразишь старшему?

Они вышли к Парковой улице, оставив за собой жилые дома. Впереди слева был троллейбусный парк, направо же вдоль улицы Строительной протянулся гаражный городок, за которым располагался домостроительный комбинат с большим горизонтальным краном. Они остановились на пешеходном переходе, осматриваясь по сторонам, нет ли машин.

— Пойдем, — скомандовал Илья.

Троллейбусный парк был в низине, и за забором были видны два сломанных троллейбуса, по которым всегда так хотелось полазить. Они стояли в стороне с разбитыми стеклами, спущенными шинами и печально свешенными в стороны усами. В кабине, обильно усыпанной стеклянной крошкой, виднелся огромный коричневый руль, который когда-то крутили водители, и Ваньке тоже невыносимо хотелось его покрутить. А возможно, троллейбус можно было даже завести и поехать… Троллейбусы очень манили своей заброшенностью, а значит, доступностью.

У гаражей справа от дороги была плохая репутация: там вечно шатались хулиганы, а еще были бродячие собаки, вечно голодные, злые, кидающиеся с лаем на всех проходящих. Но с ними был Илья — большой и почти взрослый. Так что, если их и страшили ужасы гаражного городка, то лишь самую малость.

Они вышли на Строительную и уже приближались к троллейбусному парку, как вдруг поняли, что впереди происходит что-то неприятное и пугающее.

К троллейбусному парку примыкал небольшой сквер — пара скамеек в тени нескольких раскидистых деревьев. Из сквера доносились громкие голоса и неприятное хихиканье, иногда перераставшее в раскаты наглого хохота. Сомнений быть не могло — на скамейках расположилась местная шпана, скучающая и поджидающая кого-нибудь в нужной степени беззащитного, чтобы на него можно было безбоязненно напасть. То чего они опасались больше всего, все-таки произошло. А могло ли не произойти?

— Я не хочу туда идти, — заявил Мишка.

И все разом остановились, только Илья и Сашка по инерции сделали еще пару шагов.

— Может, не пойдем туда, а? — спросил Ванька.

Чтобы попасть в лес, в сквер заходить было необязательно. Можно было пройти вдоль гаражей по другой стороне улицы, но и это было рискованно. Улица Строительная была неширокой — по одной полосе в каждую сторону, да обочины по краям, на ней даже разметки не было. Как ни крадись вдоль гаражей, все равно из сквера тебя видно как на ладони. Был, конечно, еще обход за гаражами, но там могла шастать точно такая же шпана, да вдобавок злые дворняги. Была, правда, слабая надежда на взрослых. По улице иногда ходили взрослые, они всегда помогут, случись что.

Вернись они тогда в свой двор, ничего бы не было… Но Илья, решительно двинулся вперед к скверу.

— Ну, давайте не пойдем, — сказал Ванька.

— Илья, может не надо? — Мишка тоже попробовал остановить старшего товарища.

Но тот уверенно шел вперед. И Сашка рядом с ним. Что-то подростковое, что уже начинало заигрывать в Илье, заглушив голос разума, влекло его вперед, навстречу неминуемой стычке, а то и самой настоящей драке. Он шел спокойно и уверенно, он не просто не боялся драки (в своих фантазиях, основанных на кунг-фу боевиках, он не раз справлялся со злодеями, куда опаснее, чем пара уличных хулиганов!), он в нее просто не верил — что может случиться, когда тебе тринадцать, и ты считаешь себя взрослым?

Чем ближе они подходили к скверу, тем отчетливее им открывалось происходящее там. На скамейке расположились три парня лет пятнадцати и две девчонки того же возраста.

— Там Пашка, можно я не пойду? — жалобным голосом попросил Мишка.

— Пойдем, — сказал Илья. — Все нормально.

Они двинулись вдоль гаражей. Илья наблюдал, что происходит в сквере, как и шедший рядом с ним Саша. Ванька смотрел куда угодно, только не через улицу — не дай Бог пересечься взглядом с кем-то из этих! — а потом и вовсе спрятался за товарищей. Мишка приотстал от остальных на шаг и делал вид, что его интересуют только висящие на гаражах замки.

Как назло, все гаражи, выходящие воротами на улицу, были закрыты. И ни одного взрослого вокруг. Ни одного доморощенного механика со спрятанной от июльского солнца под грязной тряпкой головой, шурующего перепачканными в масле руками под капотом своей «ласточки». Ни случайного рыбака, заскочившего в гараж за удочкой для завтрашней ранней рыбалки. Никого.

А события в сквере тем временем сменили эмоциональную тональность. Смех резко смолк, и на фоне этой внезапной тишины громыхнуло агрессивное:

— Ты куда меня послала?!

Теперь не только Илья с Сашкой, но и двое остальных во все глаза смотрели на происходящее. А происходило следующее. Только что кричавший парень держал за рукав джинсовки красивую высокую девушку. На ней была короткая джинсовая же юбка, а из-под сползшей на плечо куртки выглядывала белая майка, облегающая приподнятую грудь.

Парень тоже был видный. Невысокий, но крепкий, с фигурой бойца и уверенного покорителя турника. На нем была майка, эффектно обтягивающая мускулистый торс, и недорогие темные джинсы. Одной рукой он тянул девушку за куртку, вторую держал наизготовку — только дай повод, ударит, бросится на добычу как голодный зверь.

— Отстань, я сказала! — крикнула ему в ответ девушка.

Она дернулась, оступившись и согнув ногу в колене, джинсовка выскочила из пальцев парня.

— Юля, пойдем отсюда!

Спутники парня — двое таких же крепышей с идиотскими ухмылками на лицах — обошли девчонок, перекрывая им отход. Девушки только сейчас поняли, куда вляпались, решив перекинуться парой слов с парнями на лавочке.

Илья и малышня почти физически ощутили, как скопившееся в сквере напряжение достигло и их. Все, забыв дышать, смотрели через улицу. Конфликт висел в воздухе, как шаровая молния, готовая взорваться смертоносными разрядами.

— Ты че, сука, — сказал парень, сверля девушку взглядом. — Иди сюда, хуже будет!

— Отстань! — громко крикнула девушка, уже балансируя на грани истерики и надеясь привлечь хоть чье-то внимание.

Два полуидиота, перекрывшие выход из скверика, с опаской заозирались, но улица была пуста, а их главарь — сосредоточен и абсолютно уверен в себе.

— Оставьте ее, пожалуйста, — умоляюще сказала Юля.

Она была не такая высокая и красивая как ее спутница, но тоже вырядилась в мини-юбку и облегающую футболку. Один из спутников красавчика — бритоголовый и короткошеий — крепко прихватил Юлю за локоть и оттащил в сторону. Она умоляюще смотрела на него. Не лезь, а то и тебе достанется, — читалось у него во взгляде.

— Ты куда меня послала? — снова переспросил красавец — тот самый Пашка, одного голоса которого хватило, чтобы вогнать Мишку в ужас.

Его взгляд был наточенным ножом, медленно, но неотвратимо ползущим между ребер прямо к сердцу.

— Куда слышал! — дерзко ответила девушка.

— Катя, не надо! — взмолилась Юля.

Бритый парень, державший ее за руку, сжал пальцы еще сильнее. Юля скривила лицо от боли — будет синяк во весь локоть. Третий их спутник, из-за уха у которого торчала сигарета, растопырил руки и следил, чтобы намеченная Пашкой жертва никуда не убежала.

Катя честно попыталась выдержать взгляд красавца. Она вспотела, кожа пошла красными пятнами, из моргающих глаз бесконтрольно катились слезы, уголки рта дергались, мешая говорить. Она уже понимала, что сейчас случится страшное, и не могла ничего с этим поделать.

Резким движением Пашка схватил ее за волосы и заломил голову назад. Она взвизгнула, попыталась вырваться. Куда там! Он был в разы быстрее и сильнее… Она сама не поняла, когда он успел повернуть ее задом к себе и согнуть пополам. Он пнул ей по внутренней стороне щиколотки, каблук скрежетнул по асфальту, ноги разъехались, а рука красавчика уже была у нее под юбкой.

У Кати кончились слова, она просто громко и отчаянно кричала.

— Оставьте ее! — завопила Юля, но когда бритоголовый заломил ей руку за спину, этот крик сменился отчаянным воем боли.

И тут красавец увидел мальчишек, тщетно пытавшихся от ужаса слиться гаражами.

— Бежи-и-им! — заорал Мишка и рванул в сторону родного двора. Ванька припустил следом, на бегу отправляя в полет припасенные для костра хлеб и сосиски. Бумажный сверток с едой смачно шлепнулся в пыль на обочине.

А красавец смотрел на Илью с Сашкой взглядом змеи, выбравшей себе добычу. И они застыли на месте, словно загипнотизированные этим ужасным взглядом.

— Че уставился?! — крикнул Пашка, обращаясь к Илье.

— Ты че нах?! — подключился к разговору парень с сигаретой за ухом. — Представление увидел?! Иди сюда, нах!

Он двинулся было через улицу, но увидел что главарь толкает жертву к нему в руки, поймал Катю и остался на посту.

А к Илье шел сам. Шел быстро и уверенно, не отпуская гипнотизирующего взгляда.

Катя оттолкнула парня с сигаретой и метнулась к подруге. Движение вышло неуклюжим — мешали стянутые почти до колен белые трусики. Она поспешно подтянула их. Бритоголовый тоже отпустил Юлю, и подруги прижались друг другу, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

Девушки парней, казалось, больше не интересовали. Все их внимание переключилось на салаг, которые обломали им весь кайф и теперь были приговорены. Сейчас пахан их просто уроет, закопает прямо здесь, прямо в асфальт.

— А ну стоять! — скомандовал главарь, настолько властно и резко, что даже убегавший Ванька замер на месте и развернулся.

Мишка же продолжал бежать, не слыша и не видя от страха ничего вокруг.

Ваня слегка успокоился, когда понял, что, во-первых, успел отбежать на достаточное расстояние, чтобы быть вне досягаемости, а во-вторых, что он совсем не интересует страшного Пашку.

Но Пашку интересовал Илья, который будто вкопанный в землю застыл под его гипнотическим взглядом. А рядом с ним, чуть в стороне таким же истуканом застыл с прижатыми к груди руками Сашка… Ванька, не долго думая, рванул вглубь гаражного городка за взрослыми.

В голове взорвалось. Вспышка окутала всю голову, уши заволокло гулким звоном, в глаза изнутри впились острые осколки. Илья даже не успел осознать, когда и как ему в переносицу впечатался каменно жесткий набитый кулак. Боли не было, она придет потом, когда пройдет шок. Просто голова откинулась назад, а потом упала на грудь, глаза закрылись, ручьем брызнули слезы, рот нелепо растянулся. Второй удар пришелся в живот, ноги подкосились, Илья упал. Боли по-прежнему не было.

В голове билась лишь одна мысль: «Как? Как такое могло произойти?»

— Ты какого хрена здесь делаешь? — процедил Пашка смачно с оттягом — будто хлестал плетью.

Он с силой пнул Илью в лицо. Подбежал пацан с сигаретой за ухом. Он явно считал, что без его помощи главарю с лежачим не справиться. Он тоже пнул Илью, но отнюдь не так четко и мастеровито как Пашка. Удар попал в живот, но пришелся по касательной, а сам горе-боец чуть не упал, еле удержав равновесие.

Следующий пинок Пашки был в плечо. Илью передернуло, изо рта и носа текла кровь вперемешку со слюной и соплями. Окружающий мир тонул в розовом тумане, и он даже не видел, как из-за гаражей выходят двое мужиков, в руках у одного — монтировка, из-за спин боязливо выглядывает Ванька.

Мужики остановились в проходе между гаражами, не спеша подходить ближе — от подростков всего можно ожидать.

— Эй, ты! А ну-ка, отошел от него! — рявкнул тот, что с монтировкой, топорща пышные рыжие усы. — Чего устроили тут?! А ну оставь пацана!

— Сейчас милицию вызову! — крикнул второй, в пляжной кепке и с напряженным лицом.

Мужики старались говорить уверенно и грозно, но в голосе и на лицах пусть не слишком явно, но читался страх.

— Вы че, нах?! — Пашка приостановил занесенную для пинка ногу и посмотрел на взрослых.

Как всякий хищник, он чуял страх за километр, суровым тоном его было не обмануть.

— Че вылупились? Валите обратно в свою свинарню!

— Да ты как со взрослыми разговариваешь?! — рыжеусый дернулся было к подростку, но передумал. — Я тебя запомнил! Родителям скажу!

— Завали хлебало, деревня. Это я тебя запомнил, — твердым спокойным голосом сказал Пашка.

— А ну пшли отседова! — снова подключился дядька в кепке, срываясь на фальцет.

— Ты труп, дядя, — процедил парень с сигаретой за ухом, оттаскивая Пашку в сторону.

К ним подтянулся и третий подельник. Пашка дернул кулаком, не то показывая, что готов драться дальше, если надо, не то смахивая боль от удара Илье в переносицу, сплюнул под ноги мужикам и махнул головой, давая своей маленькой стае команду вернуться в сквер.

Девчонки к своему счастью, сообразили удрать в сторону Парковой улицы. И сейчас с безопасного расстояния, прижавшись друг к дружке, следили за происходящим.

Илья же остался лежать посреди улицы, прижав руки к животу и рыдая.

Сашка за время драки так и не сдвинулся с места, просто стоял в промокших от страха шортах и хлопал глазами. Сейчас, когда рядом были взрослые, к нему вернулась способность шевелиться, и он опустился на корточки у скрюченного всхлипывающего Ильи, заглядывая в разбитое лицо. Лицо было все перемазано в крови, натекшей из носа и из ссадины на щеке.

— Малой, ты как? — подошли мужики.

Илья с трудом перевел себя в сидячее положение. Шок проходил, приходила боль, голова гудела. Но самое странное, даже сейчас, размазывая по щекам кровь из собственного разбитого лица, он никак не мог поверить, что это произошло с ним. Этого не могло быть просто потому, что не могло быть никогда! Он сотни, нет — тысячи раз расправлялся с такими хулиганами в своих фантазиях. Что сейчас пошло не так? — задавал он себе немой вопрос и не находил на него ответа…

Потом он еще долго ощущал последствия этой неудавшейся прогулки в лес. Обошлось без переломов, но болело все. Но дольше всей боли держались синие «очки» — след того самого первого удара в переносицу…

А потом молодой организм восстановился, и побои прошли, не оставив на память о себе никаких последствий.

Глава 3

Декабрь, 2019 г.

1

Пришел подробный ответ из психоневрологического диспансера на запрос, который Андрей сделал несколько дней назад на Степанова Игоря Михайловича, 1981 года рождения. В полицейской базе на него ничего не обнаружилось, зато запросом из психушки Андрей сорвал джек-пот: материала оказалось столько, что Андрей закопался, просто просматривая его. Пришлось даже утащить часть документов домой, чтобы в относительно спокойной обстановке попробовать понять хоть что-то, выцедить хотя бы капли полезной информации из этого океана медицинских заключений, постановлений и выписок…

Как оказалось, под наблюдение врачей Игорь Михайлович попал еще в далеком 1990 году. И это было отдельной проблемой: абсолютное большинство документов 90-х заполнялось от руки и, разумеется, тем особенным «врачебным» почерком, читать который умеют только работники медучреждений.

Расшифровывая эти каракули, Андрей узнал, что хотя на учет к специалисту Степанов встал в девятилетнем возрасте, симптомы психического расстройства наблюдались у него, что называется, задолго до — возможно, что и с самого рождения. По словам родителей, проблемы у сына начались после того, как его восьмилетнего положили в больницу из-за не проходящей высокой температуры.

Примечательно было и то, что за годы наблюдений Степанова психиаторы умудрились во всех подробностях описать и зафиксировать симптомы его болезни, но так и не поставили конкретного диагноза. Понять все это было просто невозможно. Хотя, может ли быть иначе в случае с психами?

— А ты слышал, что, оказывается, у многих людей сердце на правой стороне? — спросил Андрей Серегу, сидя в отделе уже под вечер.

Серега пялился в монитор, на его лице играла непринужденная улыбка, о которой он и не догадывался. Андрей давно раскусил, что в эти моменты Серега делает вид, что работает с отчетами, но на самом деле смотрит «Ютуб». Соответственно и вопрос Андрея сейчас пролетел мимо уха.

— Что? — переспросил Серега, вздернув на коллегу глаза.

— Помнишь того хобота?

— А, этот странный, которого ты приводил.

— Да. Представляешь, у него оказывается какое-то изысканное психическое расстройство, есть справка из психушки и даже инвалидность третьей группы.

— И что?

— Не, ничего. Я просто немного изучил историю его болезни, и, ну, просто удивлен, что такое может быть.

— Что может быть?

— Так вот. Прикинь, у него каждый день какие-то приступы. Как по расписанию: где-то с четырех дня и до девяти вечера. Как я понял, что-то вроде эпилепсии. Типа может выражаться по-разному, но он ничего не контролирует, и во время приступа находится в отключке.

— И что? — честно попытался вникнуть Серега. — Ты же сам сказал, он больной.

— Нууу… Во-первых, его болезнь действительно уникальна, и, насколько я понял, в 90-е им даже заинтересовались некоторые ученые, но потом с развалом страны, все это заглохло. Официально везде он фигурирует как эпилептик. А во-вторых, есть еще такая тема — чтобы избежать приступа, ему надо изолироваться от всех — забиться в какое-нибудь максимально тесное пространство и сидеть там в одиночестве.

— Это же эта, клаустрофобия, — блеснул эрудицией Серега и вернулся к своему монитору.

— Как раз наоборот. Клаустрофобия — это боязнь замкнутого пространства. Запри клаустрофоба туда, где наш хобот приступы пересиживает, так его перевернет всего. А этот сам в темноте и тесноте запирается и сидит, пока приступ не кончится. Понимаешь?

Уже опять погруженный в свой «отчет» и с не осознанно застывшей улыбкой, Серега посмотрел на Андрея. Но глаза выдавали, что не надо ему рассказов про тихого психа-уникума Степанова, который даже не подозреваемый. А хочет он досмотреть видео про то, как мужики достают из болота трактор, который попал туда, пытаясь вытащить их внедорожник.

— Короче, — продолжил Андрей. — Где-то с 1989 года, то есть с восьмилетнего возраста, он каждый день запирается в шкафу у себя в комнате. Так он сам себе решил, и так ему комфортнее всего. Его несколько раз запирали в дурку, пробовали все от химии до электрошока, ну, разве что, кроме лоботомии. Но результат был всегда один — у пацана начинались припадки, от которых он несколько раз едва не помер. Потом давали ему отсидеться в шкафу, и он опять нормальный. Ну то есть, до четырех часов следующего дня, когда опять приходит время.

— Ну, понятно, — сказал Серега, хотя ничего не понял и даже не стремился.

— И есть еще несколько совершенно странных, если не сказать аномальных моментов, которые фиксировали врачи. Например, он лунатик. То есть, пока он в отключке, он может выбраться из шкафа и по безсознанке куда-нибудь свалить. Врачи еще в детстве Степанова пробовали выяснить, что происходит в шкафу, пока он там сидит. И обнаружили, что если открыть шкаф, то может произойти буквально две вещи: первая — пациента там не обнаружится…

Тут впервые у Сереги появился интерес в глазах.

— … вторая — пациент будет на месте, но у него из-за нарушения изоляции немедленно начнется очередной смертельно опасный припадок.

— А уходил он куда, выяснили? — спросил Серега.

— Камер наблюдения в дурках тогда не было. Пробовали санитаров сажать стеречь шкаф, но те ни разу не видели, чтобы он вылезал. Пробовали каждую изоляцию подглядывать, так он пару раз такой припадок схватил, что чуть не загнулся. Поэтому, видать, и прекратили эксперименты. Ну, вот лунатиков тех же взять, куда они ходят, когда во сне гуляют?

— Вот как встречу ночью на улице такого, так и поинтересуюсь сразу, — пошутил Серега. — Особые приметы: стеклянный взгляд и вытянутые вперед руки.

— А ты представь, каково это — каждый день запираться в шкафу на пять часов, чтобы тебя не начало колбасить по полной. И в таком режиме тридцать лет.

— Так он спит там, поди. Залез в шкаф, да спит. У меня кот так делает. По первому разу полдня его искали. А он все это время в шкафу дрых, на Танькиной кофточке. Вот она вопила потом, — засмеялся Серега, вспомнив семейный эпизод.

— Может и спит. А может и по городу шастает.

— Так он может быть опасен? — спросил Серега уже серьезно, разворачиваясь к Андрею на стуле.

— Ну, по заключению врачей — нет.

— Хотя, мало ли психов на улице. Этот с виду вообще безобидный.

— Ну да, — кивнул Андрей и добавил про себя: «До поры до времени все они безобидные…»

— Подожди-ка… — вдруг сообразил Серега. — Слушай, а ведь у всех трех наших клиенток время смерти с 16:00 до 21:00 — точно тогда, когда этот твой луноход сидит в шкафу.

Серега смотрел на Андрея с ужасом от охватившей его догадки — видео с трактором уже не казалось ему таким занимательным. Когда Андрей просматривал историю болезни Игоря, он много раз задумывался об этом, и сейчас кивал Сереге.

— Да, тоже внимание обратил.

— Надо присмотреться к нему получше, — сказал Серега. — Странно все это.

— А как тут присмотришься?

2

Хрящ перехватил Константина вечером в коридоре:

— Не желаешь после работы немного…?

— Паша, к семье надо, — виновато ответил Константин, но сам при этом улыбался.

— Пойдем.

Едва Костян успел захлопнуть дверь «рэндж ровера», Хрящ рванул как на пожар, и они понеслись в центр, к «Царской Охоте». Костян знал, что Хрящ предпочитает заведения не ниже определенного уровня. Любимую сотрудниками пивную «На углу» он не просто игнорировал, Константин был уверен, что майор про нее даже не знает — слишком мелко для него.

— Что можешь сказать про эту девушку, — спросил Хрящ.

За окном слились в одну смазанную светящуюся линию фонари Первомайского проспекта — соблюдать скоростной режим тоже было слишком мелко для Хряща.

— Паш, ты же знаешь, я не занимаюсь этим делом, у Андрея надо…

— Просто скажи, что слышал. Вы же обсуждаете дела, я точно знаю. А Смирнов, я уверен, мне не все сообщает.

— Ну, после того, как установили личность Карамельки, у Андрея совсем не осталось сомнений, что это серия.

Хрящ кивнул, не отрывая взгляда от вечерней дороги.

— Характер убийств один и тот же во всех трех случаях, — продолжал Костя. — Насколько я знаю, у всех девушек одно имя — Оля. Все они из сельской местности, малообеспеченные, из неполноценных семей, без работы, круг общения небольшой, поэтому и заявления о их пропаже подавали так поздно. Андрей считает, что и на удочку они попались, потому что искали легкой жизни в городе. Мало ли таких, которые в Москву едут за счастьем, раз в родном селе не сложилось.

— Мы не Москва.

— Ну, как говорится: из деревни и станица — столица. Эти, считай, просто поскромнее. И победнее, в ту Москву еще поди доедь. А к нам-то что: сел на электричку, и готово.

— Ну, и что Смирнов дальше думает? А что Серега?

Хрящ резко перестроился, от чего «рэндж ровер» присел на бок, и обошел на скорости «БМВ-пятерку».

— Да ничего они пока не думают, слишком мало улик. Сам же знаешь, Петрова ради такого материала даже задницу со стула не поднимет.

Хрящ кивнул:

— Ну, фигово че.

Константин понял, что и начальник уже не видит смысла дальше скрывать серию.

— Ты не согласен?

— А что тут хорошего, если прикроем?

Костян молчал, давая Хрящу возможность продолжить. Они почти доехали до центра и остановились на красный свет в нескольких перекрестках от «Охоты».

Хрящ повернулся к Константину и посмотрел в его глаза. В темноте его улыбающееся уродливое лицо выглядело зловеще.

— У нас в городе маньяк, — вдруг сказал Хрящ.

Это должно было прозвучать как шутка, но Костяна прошиб холодный озноб, глядя на него. Он не успел ничего больше сообразить, как Хрящ дал газу, и машина рванула с места, вдавливая их в кресла.

Какое-то время они молчали. За окнами мелькали огни города.

— Этот вирус из Китая уже до Москвы добрался, — сменил тему Константин. — Скоро и у нас будет.

— Я слышал, что скоро всех, возможно, закрывать будут.

— То есть?

— Эпидемические меры. Комендантский час, сотрудники на дистанционной работе. Школа по скайпу…

— Да ну, ты что? — Константин засмеялся. — Все же встанет.

— Не знаю. Посмотрим.

Они подъехали к ресторану, вкатились под шлагбаум на парковочную площадку. Машин было битком, но Хрящ чудом умудрился найти место в самом конце парковки. Хотя в ресторане свободных столиков уже не было, но для Хряща таким же чудом столик вдруг нашелся. Для него столик находился всегда. И не только здесь. Они сдали одежду в гардероб, и улыбающаяся девушка в белой блузке и облегающей юбке учтиво проводила их в зал, к столику. Хрящ жадно смотрел на девицу, предвкушая приятный вечер. Константин же решал в уме задачу со звездочкой: как побыстрее смыться домой и не навлечь на себя неминуемый гнев начальства.

— Литр водочки, закуски, для начала, — скомандовал Хрящ официантке, даже не заглянув в меню.

Зал был полон: деловые люди вальяжно — под стейк и коньячок — решали дела, нарядные состоятельные пары просто ужинали, по залу лебедями скользили официанты, разнося блюда от которых веяло не только приятными ароматами высокой кухни, но также респектабельностью и стилем. Константин вдруг понял, что голоден. С кухни аппетитно потянуло мясом и чесноком.

— Вот это все будет закрыто, — сказал Хрящ, обводя глазами зал.

— Что? — не понял Константин.

— Кафе, рестораны — все в случае эпидемических мер закроют. Только доставка и «Пятерочка» останутся.

— А, ты про этот вирус! Да ну его! Ты сам-то в это веришь?

— Нет, но разговоры ходят.

Константин махнул рукой. Будет — так будет, не будет — так не будет. В его христианской системе координат все варианты развития событий были волей Господа, чьи пути, как известно даже атеистам, неисповедимы. Следовательно, и все исходы представлялись в одинаковой степени оправданными и ожидаемыми. Несмотря на то, что охватывающая мир эпидемия была для Костяна новым опытом, он не видел в ней чего-то необычного, способного нарушить устоявшийся мировой порядок. Кроме того, он продолжал верить, что приход нового вируса в родной город — событие крайне маловероятное.

Официантка принесла запотевший графинчик с водкой, тарелки с мясной нарезкой и различными соленостями. Высокая, стройная с умным взглядом, блузка едва выдерживала давление груди. Она не испугалась лица Хряща, значит, уже не раз видела его в этом ресторане, а возможно, и постоянно его обслуживала. Он улыбался, пожирая ее взглядом.

— Готовы заказать? — спросила она профессиональным хорошо поставленным голосом с игривыми нотками.

Она смотрела на мужчин слегка прищуренным взглядом, пухлые губы были чуть приоткрыты. Константин подумал, что это тот самый голос из индустрии развлечений, которым приглашают в мир безграничных удовольствий. Вечер обещал быть просто превосходным. Для тех, кто этого искал, конечно.

— Стейк с кровью, все как обычно, — сказал Хрящ.

— Простите, я еще совсем не выбрал, — сказал Константин, улыбаясь.

Он еще как и Хрящ не открывал меню. Но в отличие от майора, знавшего здешнюю кухню и винную карту на зубок, для него выбор блюда был еще одной задачей со звездочкой.

Константин посмотрел на официантку снизу вверх, снова утонув в огромных глазах, в которых отражались вечерние огни ресторана.

— Я тогда чуть позже подойду, — сказала она и улыбнулась, отчего отражения ламп в ее глазах закачались.

Константин открыл меню и понял, что ему и заказать нечего. Шел Рождественский пост, а «Царская охота» была мясным рестораном.

— Бери стейк, не пожалеешь, — посоветовал Хрящ. — Здесь все парное, на любой вкус: рибай, стриплойн, тибон…

— Да, все хорошо, — сказал Константин, улыбаясь.

Он закрыл меню. Зачем было ломать голову, если тут сплошь мясо? Но Константин уже знал, что в таких ресторанах всегда есть постный, но абсолютно абсурдный по своей цене вариант.

Хрящ уже налил водку в стопки.

— Давай, за нашу семью, — сказал он.

Константин услышал в этом тосте очень много смыслов. Он перекрестился перед едой, они выпили, чокнувшись. Хрящ зацепил вилкой ломтик буженины и тонкую прозрачную стружку прошутто, кривясь, засунул в рот. Костян взял соленый огурчик. Рождественский пост запрещает есть мясо, но в остальном он далеко не самый строгий. Тем более, сегодня не среда и не пятница, а во вторник даже алкоголь позволяется, если не напиваться. Именно напиваться-то Константину и не хотелось, да и засиживаться с Хрящом в ресторане — тоже. Он в очередной раз перебрал в голове возможные планы побега, но не один из них не выдержал бы столкновения с авторитетом Хряща. Водка ударила в голову — мягко и приятно, незаметно, как-то издалека, будто это обслуживающая их официантка нежно посмотрела на него из-за угла.

— Вот у тебя четверо детей, — сказал Хрящ, жуя мясо. — И сейчас Настя беременная. Какой месяц?

— Уже пятый.

— Вот видишь, а у меня дочка Наташенька. Ты знаешь, как я ее люблю?

Константин не успел ответить.

— Давай, за детей!

Они выпили по второй, и тут снова подошла официантка.

— Вы определились с выбором? — спросила она Константина, заглядывая ему в глаза.

Две стопки сделали ее еще красивее.

— Овощи-гриль, пожалуйста.

— И все?

— Да, спасибо.

— Хорошо, — официантка закрыла блокнот, даже не записав.

— И повторите нам… — Хрящ указал на графинчик.

— Да, конечно, может еще что-то?

— Пока все, — Хрящ улыбнулся ей.

Если бы не его нос, он бы сразил ее наповал своей улыбкой. Константин заметил, что она разглядела эту улыбку.

В зале стоял негромкий приятный гул, но их столик он странным образом обходил. «Или это водка так действует? — подумал Константин. — Делает нас двоих обособленным островком особенных людей среди моря обычных».

Они сидели друг напротив друга, Костя откинулся на стуле, а Хрящ властно нависал над столом, сидя на диване у окна.

— Ты понимаешь, — говорил он, — я в семье только из-за Наташеньки. Понимаешь? Ольга совсем края попутала, она все мозги мне вытрахала. Ее все не устраивает. Вообще все. Я не понимаю, вроде бы все есть — машины, дом, одежда, бери что хочешь — нет, ходит ноет. Меня все раздражает в ней, понимаешь?

— Понимаю, — сказал Константин, — у нас так же.

От этого ответа Хрящ слегка опешил, он всегда считал, что уж у Костяна-то образцовая семья. «Поди, просто подыгрывает мне, подхалим», — подумалось ему.

— Это у всех так, — мягко продолжал Константин. — По-другому и быть не может. Иначе это и не семья, а просто партнеры до поры до времени, пока не надоедят друг другу. Или компаньоны. Или еще что-то. Называй, как хочешь — сейчас много слов для таких отношений придумали.

Хрящ откинулся на мягкую спинку, давая Костяну продолжать. Он пристально смотрел на него своим умным взглядом из-под массивных надбровных дуг.

— Ты хочешь, чтобы Оля полностью и гармонично была вписана в твой мир. Заметь, в твой. Но ведь она — точно такая же личность, у нее свое представление о ее мире и о том, как ты должен быть туда вписан. И у всех так. Мир соткан из противоречий. А они во многом от страстей. Страсти создают скорби, потому что мы не можем простым хотением добиться того, чего хотим. Поэтому, чтобы сохранить семью, будь готов к тернистому пути, на котором будут недопонимания, ссоры и обиды. В том числе на пустом месте.

— Я не хочу сохранить семью, — вставил Хрящ. — Я же тебе говорю, я не ухожу только из-за Наташеньки.

— Да, это очень важно, чтобы у нее была полноценная семья.

— Да даже и не поэтому. Просто эта стерва, скорее всего, увезет ее от меня. И я догадываюсь, на каких основаниях она уверена, что суд будет на ее стороне. Я, знаешь ли, далеко не святой. А у нее и власть тоже есть. Ведь формально она занимается всем нашим бизнесом. Да и знаешь… Не нужно мне все это, вся эта судебная морока, — Хрящ скривил и без того кривое лицо. — Я хочу, чтобы Наташенька всегда была рядом, когда я дома, и это железно, поэтому развод ей и не даю, как бы она не просила.

— Все так плохо?

— Даже хуже.

Принесли овощи. Немного болгарского перца, пару колесиков баклажана, кабачок, чесночок, помидорки. Все выглядело и пахло очень вкусно.

— Ваш стейк скоро будет, — сказала официантка и ушла.

— Давай, за красивых женщин! — сказал Хрящ, поднимая рюмку.

— Нет, — сказал Константин, — давай, за жен.

Хрящ засмеялся, зубы сверкали белизной и были ровными.

— Давай, Паша, за жен! — настаивал он.

Они выпили. Хрящ снова нацеплял на вилку без разбора мясных нарезок, скривился закусил. Он мог бы настоять на своем, но он был умным, а не упертым. И он пригласил Константина в этот ресторан, чтобы пообщаться с ним и найти решение, а не плакаться, как баба.

— Апостол Павел говорил, что жена — это немощный сосуд, — сказал Константин. — Ну, то есть, она требует очень бережливого и осторожного обращения, может разбиться от любого неосторожного прикосновения или слова, или взгляда или… Разбиться, в смысле — обидеться, тот хрупкий мир, что между вами, он разбивается на мелкие куски.

— Скажите, пожалуйста, — улыбнулся Хрящ, взяв огурчик.

— Но эти отношения с годами крепнут, и уже не разбиваются так просто, — Константин тоже улыбнулся. — Ну, то есть, крепнут не потому, что жена становится толстокожей, а потому что с обеих сторон идет работа над сохранением мира. И от проявления любви друг к другу тоже крепнут.

— Никакой любви давно уже нет.

— Есть, любовь есть всегда. Вот ты любишь Наташеньку.

Хрящ поднял на Константина глаза, тот вступал на тонкий лед.

— И ты хранишь мир, какой бы он ни был. Ради нее.

Периферийным зрением Хрящ заметил, что ему несут стейк. И еще один графинчик водки. Он сразу знал, что разговор может не получиться, затянуться, или вовсе выйти из-под контроля. Но вдруг он поймал себя на мысли, что понимает Константина. А ведь действительно…

— Ваш стейк, — официантка поставила перед ним доску с аппетитно шкворчащим куском говядины и не спешила выпрямляться, давая гостю оценить ее выдающуюся грудь.

Он налил еще по стопке, но вместо тоста в голове вертелась мысль, которая удивительным образом совпадала с тем, что сказал Константин.

— Я действительно порой прикладываю много усилий, чтобы не совершать… Ну, то есть мне периодически приходится сдерживаться… Ради Наташеньки я могу пойти на компромисс с Ольгой, это верно… — Хрящ говорил медленно, как хозяин, которому не было нужды никуда торопиться. — Даже, ты знаешь, в последнее время для меня дом — это как минное поле, сделай я лишнее движение — все может взорваться. На работе я отдыхаю, а дома я в тылу врага. Но у нее есть заложник, и каждый вечер я будто веду переговоры, чтобы все закончилось миром.

Хрящ снова выпил, сморщился. В последнее время он очень много пил, и алкоголь уже перестал расслаблять, пьянить, успокаивать, радовать, щекотать вкусовые рецепторы. Осталось только отвращение. Но и остановиться он уже не мог.

— Но ведь это ненормально, — сказал Хрящ.

— Ненормально, — подтвердил Костян.

Он пропустил выпивку и был рад этому.

— Но вот, в чем беда, — сказал Хрящ, прожевав пару кусков стейка. — Я внутренне с этим не согласен. И не сегодня завтра я могу не выдержать. Ты меня знаешь. Я ни разу не тронул Ольгу, ну то есть по-серьезному. Но ты даже не представляешь, как у меня руки чешутся!

Он для убедительности поднял сжатый кулак — все еще крепкий, твердый и тяжелый как желвак. Набитые когда-то давно на костяшках роговые мозоли за годы сытой жизни успели сойти, но кожа оставалась грубой.

— Я ломаю все в доме, Наташенька уже дерганая от всего этого, но я ни разу не тронул Ольгу. Потому что, если я ее трону…

Константин понимающе кивнул и уставился в свою пустую тарелку.

— Если я ее трону, она же не выдержит удара. А знаешь, что самое плохое?

Костян посмотрел ему в глаза. Он догадывался, что Хрящ хочет сказать.

— Я хочу убить ее, — Хрящ налил еще водки. — Просто очень сильно ударить однажды, — он помолчал. — Но я этого не сделаю из-за Наташеньки.

— Давай, чтобы у нас хватило сил, преодолеть все это, — поднял стопку Константин. Они выпили.

— И иногда, я думаю, чтобы избежать беды, уж лучше развестись. — Хрящ заметно опьянел.

— Нет, это не выход, — сказал Константин. — Себя погубишь и Наташеньку тоже.

— В смысле?

— Нельзя ей лишаться отца. Знаешь, что тебе действительно нужно сделать? Покаяться, Паш. Твое прошлое тянет тебя вниз. Надо порвать с ним. И это проще всего, и это всех спасет…

И тут вдруг Хрящ хищно улыбнулся:

— А я все равно добьюсь своего! Я заберу Наташу себе! — Хрящ с вызовом уставился на Константина, будто это у него он собирался отсудить ребенка. — И пусть она хоть всю Москву на уши поставит, я ее ей не отдам!

Костян понял, что разговор окончен, Пашка принял решение, и теперь его уже не переубедить. «Я буду молиться за тебя», — пообещал он ему мысленно.

Они еще долго сидели, разговаривая о том и о сем, но старательно избегая тем развода, возможной эпидемии и заведшегося в их городе серийного убийцы. Принесли еще графинчик. Хрящ настаивал заказать и еще, но Костя смог настоять, что уже хватит. И все равно вернулся домой уже глубокой ночью и очень пьяным. Хрящ же, как ни в чем ни бывало, укатил в ночь на своем «рэндж ровере».

Константин поднимался на третий этаж наперегонки с постоянно ускользающим куда-то сознанием. В дверях его встретила Настя.

— Костя, ты видел который час? Ты ничего не сказал, не написал. Ужин остыл.

— Мы с Пашей, ну… короче, надо было поговорить.

— С Пашей? А как же я? А как же дети?

Константин отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

3

Это был один из тех немногих вечеров, когда Игорь чувствовал себя… Нет, не прекрасно. «Прекрасно» — это очень сильное слово. А он был просто рад. И это чувство спокойной радости — необоснованное, нерациональное, необъяснимое — согревало его изнутри. А когда он нашел еще и с десяток монет, то почувствовал, как эта радость растет и распускается словно бутон. Он будто выиграл в какой-то несложной детской игре, и за победу ему полагался приз.

Так что он решил побаловать себя и поужинать в пельменной. Нет — в той самой пельменной. Было очень вкусно, а у него разыгрался аппетит… В итоге он взял и вторую порцию рыбных пельменей с лучком, чесночком и фаршем из трески. А потом решил, что заслужил сегодня дополнительную прогулку и чашечку кофе.

Это определенно был очень хороший вечер.

Было уже очень поздно, он вышел на свой привычный маршрут к железнодорожному вокзалу, где круглые сутки работала кафешка. Ему нравилось там быть. Хотя точнее было бы сказать, что он привык там быть. Любое другое кафе отталкивало своей незнакомостью и непривычностью, а на вокзале он бывал часто. Он приходил туда, чтобы посмотреть на людей. Увидеть в них то, что ему никогда не суждено испытать. Он видел радостные и грустные лица. Видел встречи и расставания. Видел ужас и бессилие безнадежно опоздавших. Видел огонь в глазах опоздавших небезнадежно и вынужденных заскакивающих на ходу в последний вагон. Он видел тоску напряженных рационалистов и веселье подвыпивших романтиков. Вокзал был тем местом, где люди представали в своем первозданном виде — живыми и искренними. Здесь для кого-то ломался привычный образ жизни, кто-то выходил из зоны комфорта, перед кем-то открывались новые возможности и начиналась новая жизнь.

Как это просто: сядь на поезд, и твоя жизнь поменяется. Для других просто. Не для него. Он не мог изменить свою жизнь, просто заскочив в поезд. Потому что каждый день с четырех дня и до девяти вечера он был прикован к своей квартире и своему шкафу. Шкаф даже стоял на том же месте, что и 30 лет назад.

Игорь регулярно думал о том, каково это — сесть в поезд, уехать далеко-далеко от своей квартиры, от своего шкафа? Каждый день на вокзале сотни людей садились в поезда и уезжали куда-то, и сотни же возвращались домой, привозя массу впечатлений. А он мог только смотреть на них и пробовать угадать по их лицам, что же они пережили там за пределами его маленького мира. Но как можно угадать то, что сам никогда не видел и не чувствовал? И не увидишь и не почувствуешь уже никогда?

Однажды в молодости, лет в 25, он в порыве безумия и отваги, преисполненный веры в себя и свою исключительность, решился на отчаянный шаг. Он подумал, что сможет подгадать расписание поездов таким образом, чтобы вечером каждого дня оказываться в гостинице или любом другом изолированном пространстве — хоть бы и в туалете. Ему казалось, что у него получится найти, где закрыться и отсидеться, спрятавшись ото всех. Разумеется, ничем хорошим эта авантюра не закончилась.

Вспоминать то, что он пережил тогда, было просто невыносимо. Путешествие продлилось всего один день, но ему хватило — он буквально чуть не умер. Спасла его только крепость молодого организма. Но все равно домой он вернулся больным и разбитым. Оставалось в очередной раз признать поражение.

Но на вокзал он ходил часто, тот будто давал ему какую-то смутную надежду…

Игорь дошел до остановки и дождался троллейбуса номер 4, который шел минут 30 — как раз до вокзала.

Народу в троллейбусе было уже немного, и ему даже удалось сесть на свободное место сзади над колесом. В троллейбусе было тепло, стекла покрывал иней. Игорь дыхнул на окно и растер перчаткой небольшой иллюминатор, хотя за окном было темно и лишь редкие огни пробегали мимо. Сверху над его иллюминатором был отпечаток ладошки, а справа выцарапанный на инее смайлик. Он уставился в салон, привычно погрузившись в свои мысли.

Даже в такие радостные дни как сегодня, он не переставал думать о том, что его неполноценная жизнь как-то все равно отпечатывается и на его настроении тоже, создает в нем какой-то комплекс неполноценности, вплотную упирающийся уже в травму отвержения. А отсюда и все его недопонимания с окружающими: коллегами, соседями, случайными встречными на улице… Люди как собаки чувствовали его настроение и чурались его как прокаженного. И он устал от всего этого, бесконечно устал стараться выглядеть полноценным среди полноценных.

Чуть впереди от него слева сидела молодая пара. Чернявый парень с залысинами повернулся к окну и пялился в такой же, как у Игоря, иллюминатор, а его девушка увлеченно и с большим знанием дела в чем-то его отчитывала. Она делала это нарочито громко, чтобы все в троллейбусе отметили ее ум и правоту. Методично и ритмично, с театральными паузами, которыми позавидовал бы сам Станиславский, с широкой гаммой тонов голоса, которыми она ловко отмечала, где он был не прав, и как надо было поступить, она что-то втолковывала ему.

Парень молчал, и продолжал смотреть в окно. Игорь мог только гадать, в чем секрет его безграничного терпения.

Радостное настроение Игоря и эта забавная пара отвлекли его от мыслей. Какое-то время он наблюдал за ними, пока они не вышли через пару остановок. Игорь заметил, что на остановке нравоучения продолжились, но парень взял девушку за плечи и поцеловал.

Это было неожиданно, хотя, поразмыслив, Игорь подумал, что он поступил бы так же. Хотя как он мог знать, как бы он поступил, если никогда не был в таком положении, в таких отношениях с девушкой? Точнее он вообще никогда не был ни в каких отношениях с девушкой. Но то, как поступил парень, казалось ему определенно правильным.

«Надеюсь, у них все будет хорошо», — подумал Игорь.

До вокзала оставалось еще пару остановок. Они уже ехали по центру, огней за окном стало заметно больше, по улицам все еще гуляло много горожан.

Он давно привык к особенностям своей жизни и налагаемым ею ограничениям. И да, у него тоже случались радостные моменты, и даже целые радостные дни как сегодня. Опять же, не стоит отрицать, в его состоянии было очень много интересного и захватывающего. Он был твердо уверен, что многие дорого заплатили бы, чтобы оказаться на его месте. Не навсегда, разумеется: попробовать, взять самое веселое и увлекательное, а всю остальную тяжесть вернуть Игорю — пусть дальше тащит этот крест сам. Иногда он с тоской вспоминал, те счастливые времена его юношества, когда он действительно получал удовольствие от своего положения. Но это время давно прошло, и сегодня у него были лишь серое настоящее, необходимость с четырех до девяти сидеть в шкафу, тягостные мысли о смысле жизни, да незамысловатые развлечения вроде поиска монет или неудачной авантюры с «Корветом».

А что дальше?

У многих семьи, дети.

А он так и будет запираться в шкаф по вечерам?

Игорь подумал не без улыбки, а разве многие вокруг живут как-то по-другому? Разве многие в вечернее время не залипают перед телевизором или в Интернете? В этом все люди где-то с ним похожи: также бесцельно тратят время по вечерам. Выходит, всем можно раздать справки из психушки? Но все же было одно принципиальное отличие: в их власти было не смотреть телевизор или не читать ленту новостей, у Игоря же никогда не было ни такой возможности, ни выбора… Но зато была надежда, что этот порочный круг можно как-то сломать, как-то заскочить в поезд, который увезет его в счастливые края. Но как? Время шло, ему было уже 38, а все становилось только хуже. И сухое, исхудалое лицо в зеркале каждый день лишь подтверждало это.

Почему он не женится?

Игорь вышел на остановке напротив вокзала и привычно побрел в здание. Скоро должен был прийти поезд из Москвы, и парковка перед вокзалом была заполнена машинами встречающих и такси.

Мысли о женитьбе были еще больней, потому что лишний раз напоминали о травме отвержения. Никакая девушка, да уже и женщина, просто не согласится быть с ним. Кому нужен такой муж, который каждый день запирается в шкафу? Никто не захочет строить настоящих отношений с таким, как он. А найти девку или бабу, которая позарится на его скудный достаток или возможность ходить налево, пока он в шкафу… Таких Игорь и сам не хотел. Ведь когда два сердца объединяются, они ищут в первую очередь любви, а не выгоды.

Игорь вспомнил того чернявого парня, который поцеловал свою женщину-пилу. Со стороны могло показаться удивительным, что они вместе.

Он сел в кафе, взяв латте макиато. Вкус пельменей все еще был во рту — он изрядно объелся двумя порциями — и напиток как нельзя лучше балансировал ощущения.

Женщина за прилавком улыбнулась ему: он часто бывал здесь.

Игорь любил это место. Кафе было старым, оно существовало здесь со дня основания вокзала, и работало до сих пор. Когда-то давно, когда он ходил сюда с мамой и папой, это было единственное кафе на вокзале. Потом эпоха сменилась, и по всем углам, как грибы после дождя, повылезали одинаковые модные кафешки с одинаковыми кофе-машинами, которые обслуживали молодые девушки, украшенные тату и пирсингом. А здесь, как и 30 лет назад, работали женщины в возрасте, будто бы тоже вышедшие из тех давних времен и принадлежащие к древним и гордым династиям тружеников прилавка.

Под кофе хорошо думалось, даже мысли про девушек и женитьбу были не такими болезненными. И конечно, он вспомнил Олю, хотя никогда и не забывал ее. Это была его первая и единственная любовь, так ужасно во всех смыслах оборвавшаяся. Он прикусил губу, чтобы прогнать эти мысли, но как наяву опять услышал мамин голос «…отравилась таблетками, спасти не смогли…», опять вспомнил себя с букетом и тот ужасный день, когда все сломалось… Игорь закрыл глаза, прогоняя воспоминания. Радость улетучивалась, и на ее место приходил тягостный маслянистый мрак безысходности.

Стоп. Нельзя прошлому давать власть над настоящим.

В зале ожидания людей было немного — толпа из московского поезда успела разойтись. Время близилось к полуночи, и сейчас здесь остались в основном те, кто зашел на вокзал погреться или просто потусить. Но были, наверняка, и те, кто ждал следующего поезда. Игорь помнил, что до него еще больше четырех часов, но не раз замечал, что многие пассажиры начинают ждать ранние поезда еще с ночи. В левом ряду кресел, прямо у центрального прохода сидела девушка, и Игорь подумал, что она как раз из таких. Другой причины, по которой она бы сидела на вокзале в такой поздний час, он представить не мог. Разве, что убежала от своего парня, и ей совсем некуда пойти.

Внешность девушки была простой, но очень милой: невысокого роста, ухоженная, аккуратно и не вызывающе накрашенная, светлые волосы сзади собраны гребнем. Одета тоже скромно: в укороченный серый пуховик, черное платье чуть ниже колен, теплые серые колготки и черные сапоги — недорогая практичная одежда, наверняка из местного магазина шмотья с гордым названием «Московский стандарт» и хозяевами-армянами. Она распахнула пуховик и размотала шарф, скорее всего потому, что в зале было тепло, но Игорю подумалось, что таким образом она будто говорит всему миру о своей открытости.

Девушка вяло листала экран смартфона, явно пытаясь убить время. От монотонности действий и совсем не увлекательного контента ее глаза иногда закрывались, и она клевала носом.

Игорь наблюдал за ней, прячась от своих мыслей.

Он уже почти допил кофе, когда в зал ожидания ввалились трое молодых — чуть за двадцать — и очень шумных парней. Багажа при них не было, так что вряд ли они пришли сюда ждать четырехчасовой поезд. На вид обычные студенты, возможно, колледжа или института — возраст подходящий, да и беззаботность истинно студенческая, работающая молодежь редко шатается ночью по вокзалам. Одеты парни были прилично, чего нельзя было сказать об их поведении: они громко смеялись, постоянно подкалывали и задирали друг друга. Матерились они при этом громко, обильно и бессмысленно, будто матросы, только что сошедшие с буксира.

Игорь прикинул, что раньше молодежь так не материлась. Он подумал, что в его молодости мат был своего рода жаргоном определенных групп, так или иначе связанных с риском и тяжестью преодоления себя. Мат выступал казачьей плетью, которой или защищались от других, или занимались самобичеванием. А еще его использовали спившиеся интеллигенты и инженеры, которые с помощью мата презирали всех вокруг, потому что никто их так и не понял. А бесспорными чемпионами матерщины и скабрезности были конченые алкаши, постоянно оттачивающие это «искусство» на своих уличных «совещаниях» под флакон «Тройного» или «Шипра». Среди них попадались и настоящие «артисты», имеющие за плечами какой-нибудь филфак и, подобно Нерону в лавровом венке, жонглировавшие бранью под восхищенными взглядами беззубых и красноносых собутыльников. Сейчас же, благодаря Интернету, коллективный разум настолько «продвинулся» в доступности и вседозволенности мата, что его стали использовать практически все, даже женщины.

Один из студентов сорвал шапку с товарища и закинул ее в зал ожидания. Это вызвало очередной приступ смеха и ругани, который резко захлебнулся, когда парни, проследив полет головного убора, заметили одинокую девушку. С одной стороны резко наступившая тишина принесла облегчение, с другой — было ясно, что это затишье перед бурей, и сейчас начнется что-то нехорошее.

Парни, развалившись, уселись напротив девушки.

— А у него, ну… сегодня день рождения, — сказал вместо приветствия один, показывая на своего друга.

Девушка напряглась, но постаралась быть вежливой:

— Поздравляю, — сказала она.

— Ха! — сказал все тот же парень с наглым взглядом. — На день рождения, ну… принято подарки дарить!

Игорь знал, что линейный отдел полиции работает на вокзале круглосуточно, и здание в любое время патрулирует минимум один наряд, следящий за порядком. Об этом знали и участники развернувшейся мизансцены, так что вряд ли ситуация могла зайти слишком далеко. Однако Игорь заметил, что девушке было не по себе.

— Надо что-то подарить, — не унимался наглец, подбадриваемый смешками друзей. — И не обязательно, ну… какой-то там предмет, ну… или там открытку, или там, ну… носки. Можно и что-то другое подарить. Ну… ты понимаешь?

— Не понимаю, — сказала девушка, хотя прекрасно понимала.

Игорь обежал глазами зал, немногочисленные ожидающие либо были погружены в экраны смартфонов, либо дремали, либо усиленно делали вид, что ничего не происходит. Хотя, пока ничего особо возмутительного и не происходило.

Игорь испытывал странные чувства. Он с самого начала был неким образом вовлечен в эту историю. Хотя бы потому, что рассматривал девушку еще до того, как зашли эти парни. Он чувствовал, что ему надо бы как-то вмешаться. Но как? Он прекрасно понимал сидящих в зале ожидания: даже оторвись он от книги или телефона, услышав громкий наглый голос парня, он бы тоже предпочел сделать вид, что все в порядке, и вряд ли бы решился подойти к нарушителям спокойствия. Но он-то все видел с самого начала, будто вся эта сцена разыгрывалась специально для него.

Игорь, борясь с собой, искал причину не вмешиваться.

«Что я могу сделать? — думал он. — Они же втроем меня так отметелят! Чего я добьюсь? Ведь они же просто разговаривают».

Но что-то толкало его. И этот день — такой радостный — будто придавал ему сил.

— Поехали с нами, — сказал третий парень. — Не пожалеешь! Ты ваще чего здесь сидишь?

— Поезда жду.

— Какого еще поезда! Все поезда уехали давно!

Именинник сказал:

— Мне нужен подарок! А то буду плакать!

— Эй, подруга, ты же, ну… не хочешь, чтобы он, ну… заплакал?

— Не хочу.

— Ну! — он развел руками, его куртка распахнулась, и показалась заткнутая за пояс бутылка пива.

Именинник начал кривляться, изображая, что плачет. Это выглядело глупо и убого, а не смешно, но нукающий все равно захихикал, а затем, пытаясь говорить серьезно, сказал:

— Видишь, ну! Тебе надо ехать с нами!

— Ладно, оставьте ее! — вмешался третий. — Не хочет она с вами.

Девушка посмотрела на него с благодарностью.

— Ты откуда? На поезд опоздала, что ли?

— Ага, я из Песков. Электричка, ты знаешь, прямо из-под носа ушла, — она была рада, что в этой компании хоть кто-то способен на адекватный диалог.

— Ну, ты совсем! И что, ну… будешь всю ночь тут сидеть? — спросил нукающий.

В это время именинник опять сорвал с него шапку и кинул в сторону кафе. Шапка приземлилась в паре метров от Игоря.

— Э! Ну, не кретины ли! — нукающий пошел за шапкой.

— Сейчас бомжатня сюда набредет ночевать, — сказал третий. — Тебе это надо? Вонять будут, приставать.

Он нагло врал. Игорь знал, что бомжей на вокзале давно уже не было — полиция за этим следила.

Но девушка уже успела проникнуться к третьему парню доверием, и в ее глазах мелькнул испуг.

— Нельзя такой девушке одной на вокзале, — вклинился именинник.

Девушка бросила на него брезгливый взгляд, но когда товарищ отвесил ему подзатыльник, невольно заулыбалась.

— Пойдем с нами, пивка попьем, музлишко послушаем. А этих балбесов не бойся, они тебе ниче не сделают. Правда, Толян?

— Конечно! — охотно подтвердил именинник.

Рядом с Игорем наклонился подобрать шапку нукающий. Когда он выпрямлялся, Игорь заметил расфокусированный взгляд и неестественно расширенные зрачки — у парня явно сегодня алкоголем не ограничилось.

— Ну, так что? — настаивал третий, вцепившись взглядом в девушку.

— Э! Ну… что там с подарочком-то? — вернулся первый.

— Заткнись, баклан, — третий толкнул его.

Игорь видел, что они уже почти добились своего, девушка была готова пойти с ними. Ночь на вокзале ее угнетала, а эти парни хоть и вели себя вызывающе, но среди них был один нормальный, который поможет, если что. Игорь также подумал, что и моральные запреты у нее были не такие суровые. Она вполне была готова на приключения, за этим, возможно, и приехала.

Если и была возможность перехватить девушку, то это был последний момент, когда Игорь мог это сделать. И он решился.

— Ну что? — настаивал третий, — Поедем?

Она улыбнулась ему.

— Ну, не знаю…

— Да, ладно, ну… мы нормальные, ну… на самом деле… — начал было нукающий, но девушка смотрела куда-то поверх их голов.

Они развернулись. Над ними стоял Игорь:

— Ребята, от девушки отстаньте.

Он сильно разволновался, был готов ко всему и уверен, что вот сейчас-то его точно отметелят. Но все произошло совершенно иначе.

— А что случилось? — спросил именинник. — Просто разговариваем.

— А мы и не приставали, — одновременно с ним сказал третий. — Вот девушка на поезд опоздала, помочь хотели…

— Ладно, пойдем, ну, — сказал первый, комкая в руке многострадальную шапку.

Они поднялись и двинули к выходу, нукающий даже пару раз боязливо оглянулся. Игорь заметил легкое разочарование на лице девушки.

«Слава Богу, пацаны нынче не те, — подумал Игорь с облегчением. — Но все-таки, чего они так легко сдались, даже не отматерили на прощание?»

Спустя мгновение ответ на этот мысленный вопрос выплыл из-за спины Игоря в виде наряда из двух полицейских. В их взглядах, скользящих по почти пустому залу ожидания, читались профессиональная скука и надежда хоть на какой-то инцидент, способный скрасить тоску ночного дежурства.

Полицейские оценили Игоря и девушку и прошли мимо. Игорь сел напротив девушки.

— Вы на поезд опоздали? — спросил он.

Она кивнула, всматриваясь в его лицо. Обращение на «вы» было ей непривычно.

— А почему в гостиницу не пошли?

Девушка слегка опешила — судя по всему, она и не рассматривала такой вариант, очевидно, что это не входило в ее планы, какими бы они ни были. Да и недешевы нынче гостиницы.

— Вы простите, что я заговорил с вами, но я заметил, что к вам…

— Да нормально все, — перебила она. — Спасибо, конечно…

Она сделала гримасу, по всей видимости, означающую что-то вроде «вы городские все какие-то ненормальные».

Игорь видя, что она готова к разговору, улыбнулся и показал на кафе:

— Хотите, кофе попьем?

— Ну да, можно. Только это… — она улыбнулась, — хватит меня на «вы» называть.

— Договорились, — он протянул руку, приглашая ее. — Меня зовут Игорь.

— А я Оля.

Имя обожгло его, но он постарался сохранить лицо. Он слишком давно вот так запросто не общался с девушками. Очень много времени прошло, и все прошлые попытки — такие жалкие и неудачные — неминуемо спотыкались об воспоминания. Об Оле. О его Оле. Хотя она никогда не была его. А называть ее он начал так, когда полностью перестал верить в успех, решил, что никогда не сможет наладить общение с настоящими девушками. И «его Оля» стала единственной женщиной в жизни. И даже больше, чем просто женщиной — она стала высокой идеей, которой он, как пыль и мусор ковром, закрывал все свои тягостные мысли и настроения, связанные с отсутствием любящей и любимой женщины рядом.

И вот сейчас перед ним сидела еще одна Оля. А вдруг та самая?

Эта Оля с удовольствием пила кофе с молоком, который оплатил Игорь. Она была очень рада общению: все же это было лучше, чем сидеть на неудобном и жестком кресле и клевать носом.

— А почему на поезд опоздала?

— Да загулялась, ты знаешь, зависла в магазинах со шмотками, хотя у меня и денег-то на них нет — вот дура… Но многое понравилось, ты знаешь, я бы все купила.

— А почему муж не покупает?

Это был глупый вопрос, но он ей, кажется, понравился. Она улыбнулась:

— А некому покупать. А тот, что был, объелся груш.

Игорь поддержал ее шутку улыбкой. Оля весь день молчала, и теперь ей хотелось выговориться. Капучино она выпила очень быстро, и Игорь взял ей еще.

— Ты знаешь, я приехала, чтобы осмотреться, — рассказывала она. — Ты знаешь, я тут переписываюсь с одним из вашего города, но он какой-то странный. Важный такой, ты знаешь, встречу не назначает, все ходит вокруг да около. По переписке он нормальный, ты знаешь, подарки мне присылает…

Она засмеялась, как показалось Игорю, немного надменно, как бы сообщая: подарки — это выше ее достоинства.

— Я думаю, ты знаешь, что вы городские, ну, все какие-то… слегка не того, ты знаешь. Он писал, что живет в центре, ну я и решила, ты знаешь, приехать, посмотреть… Может наткнусь на него, узнаю.

Она опять засмеялась.

— Нашла? — спросил Игорь.

— Ага! Щас! Столько народу, поди узнай!

— Так обратный адрес же, наверно, есть, раз подарки присылает.

— Так он заказывает на «Вайлдберриз» да на «Озоне»! — она улыбнулась, в глазах играли искры сарказма, будто она спрашивала: «И кто тут у нас из деревни-то?»

— Ну да, так тоже можно, — сказал Игорь, смутившись.

— Я, ты знаешь, интуицией, думала, почувствую, — сказала Оля, прищурившись.

— Так, может, это я? — пошутил Игорь.

— Ну, нееет! — тут Оля засмеялась в голос.

Игоря кольнула обида: неужели он настолько не подходит под образ ее друга по переписке? А она смеялась, широко открывая рот, и он заметил, что у нее не хватает зуба на нижней челюсти.

— Я не знаю, я не знаю, — повторяла она, мотая головой и заливаясь смехом, будто отвечала на немой вопрос Игоря «Но почему?». Хотя он ничего и не спрашивал, а просто смотрел на нее и глупо улыбался. Вот так с ним было всегда: окружающие воспринимали его совсем не так, как он этого ожидал.

— Он сказал, ты знаешь, что мы встретимся после Нового года, — продолжила она, отсмеявшись. — Я его спросила, почему? Давай вместе Новый год встречать, говорю. А он такой: извини, ты знаешь, я еще не всех преступников поймал. А я такая подумала сразу: «Ты че, мент что ли?», ну, то есть, полицейский. И я его, ну, ты знаешь, спрашиваю: «Ты че, полицейский?» А он говорит, что да, и что, ты знаешь, какой-то там начальник.

Оля опять засмеялась, и Игорю этот смех показался значительно менее обидным. Действительно, все-таки он мало похож на полицейского.

— Так вы созванивались? — спросил он.

— Ну, созваниваемся иногда, но, ты знаешь, больше переписываемся. Он всегда такой занятой и, ты знаешь, очень редко, когда отвечает. Я подумала, вот я дура, вот сдался мне этот мент!

— И ты хотела увидеть какого-то начальника полиции, гуляющего в центре, у елки?

Оля засмеялась, потом махнула на Игоря рукой.

На ее лице читалось, что она сама понимает всю нелепость своей затеи, но, тем не менее, продолжает с детским упорством верить в неожиданную счастливую встречу со своим загадочным корреспондентом.

— Но, мало ли, ты знаешь… — пробормотала она сонно. — Всякое бывает.

Было уже поздно, и Игорь тоже рисковал опоздать на последний троллейбус. Но оставлять Олю ему не хотелось.

— И все-таки. Здесь недалеко гостиница, прям в самом центре. Пойдем, я тебя провожу, ты отдохнешь, а завтра спокойно уедешь домой. Номер я оплачу.

— Не-не-не! — замотала головой Оля. — Это дорого! Я не могу, ты знаешь, чтобы за меня платили.

— Пойдем, все нормально. Я дам тебе свой номер телефона, а ты потом, когда захочешь или когда сможешь, переведешь мне деньги назад.

Оля задумалась, слизывая с губ молочную пену.

— Ну ладно. Но я потом обязательно, ты знаешь, тебе переведу, хорошо?

— Договорились!

Номер в гостинице оформили на нее. Заполняя форму на ресепшене, Оля то и дело довольно игриво поглядывала на своего благодетеля и недвусмысленным жестом убирала за ухо упрямо падавший на бланк длинный светлый локон. Она открыто намекала, что подарок, который так выпрашивал давешний «именинник» может достаться Игорю. От всего этого Игоря заполнило горячее и, как он думал, навсегда забытое ощущение. Оно было таким сильным и приятным, что голова у него поплыла и… И перед глазами снова возник образ «его Оли»…

В эту ночь им обоим суждено было испытать разочарование.

4

Октябрь, 1993 г.

Мамы договорились, что начнут праздновать день рождения Сашки в полдень. Это было очень рано и очень хлопотно — попробуй все приготовить и накрыть стол к 12 часам… Но Настя — мама именинника — сама предложила это, идя навстречу Игорю, которому к четырем надо было железно быть дома.

Весь вечер накануне они с мужем Олегом хлопотали на кухне, а Сашка в это время втихаря тягал из миски пальцем сырое тесто для пирожных-орешков — настоящих домашних, куда там всяким магазинным. Торт тоже был настоящий домашний. Олег предлагал купить главное украшение именинного стола в местном кулинарном цеху, где торты всегда были свежие и очень вкусные. Но жена и дочь Оля были непоколебимы: ни один цех не сделает для Сашки торт вкуснее, чем любящие сестра и мама.

— Таак, и кто это там у нас?

Едва переступив порог, Игорь услышал знакомый голос Сашкиного папы. Но вместо привычного лица дяди Олега, на него таращился объектив домашней видеокамеры фирмы «Панасоник». Игорь страшно смутился, но постарался не показать виду, нагнувшись и сосредоточенно занявшись развязыванием шнурков.

У Сашкиной семьи была огромная квартира, объединенная из двух соседних. Они проломили одну из стен и полностью все перепланировали, сделав из трехкомнатной и однокомнатной квартир шикарные хоромы с двумя санузлами и отдельными комнатами для Саши и Оли.

— Игорь, проходи, — тетя Настя тоже вышла его встретить. — Ребята в зале собираются.

Она была в кухонном переднике, глаза горели — стряпня и подготовка праздника явно ее воодушевляли.

С пластиковым пакетом в руке и самой нелепой прической на голове Игорь вошел в большую комнату, которую называли залом, потому что здесь никто не ночевал, а все собирались вечером после ужина.

Здесь перед телевизором (тоже фирмы «Панасоник») топтались гости — мальчишки и несколько девчонок. Телевизор был выключен, как и подсоединенные к нему приставка «Денди» и видеомагнитофон (разумеется, тоже «Панасоник»). Дети напоминали кошек, которых вот-вот должны покормить.

Только ребята жаждали отнюдь не еды, а заветного разрешения включить телик, видик и «Денди». Но Саша, одетый в костюм с бабочкой, в очках, и с очень умным видом объяснил, что ему папа не разрешает часто играть в приставку, чтобы не испортить глаза. Он дал понять, что это главная и единственная причина, почему телевизор выключен, а вожделенная «Денди» просто лежит в стороне. Но при этом его переполняло и чувство превосходства — у большинства ребят приставок не было, и он прекрасно знал, что многие пришли сюда сегодня именно поиграть. Ему нравилось томить их ожиданием.

Поэтому гостям пока оставалось довольствоваться разглядыванием приставки, которую осторожно, как музейный экспонат, крутил в руках Мишка, и слушать модную музыку в стиле техно, игравшую с компакт-диска из музыкального центра «Панасоник».

— Игорь, ну, что пожелаешь Саше? — Олег с камерой не отставал от него, будто хотел запихать его в объектив целиком.

Все гости как по команде, уставились на Игоря. Оказавшись в центре всеобщего внимания, он покраснел и замямлил:

— Я хочу пожелать Саше, это… хочу пожелать, конечно, счастья… И еще, это… конечно, здоровья, и успехов, и всего, чего он, конечно, сам желает. И это… Саша, это тебе, — Игорь залез в пакет и вытащил подарок — видеокассету фирмы «Басф» с двумя фильмами. — Я хотел купить комедию, мне сказали, что вот этот фильм, «День Сурка» — очень хороший фильм.

— О, какой классный фильм, — сказал Олег, ползая камерой и по кассете, и по Игорю, и по комнате с ребятней.

— О, надо же, а ведь мы недавно… — услышал Игорь голос Оли.

Но она не договорила, а просто кокетливо рассмеялась.

Игорь повернулся и увидел ее. Их глаза встретились. Она стояла в коридоре, на ней тоже был передник, а в руках она держала полную салатницу оливье со сметаной. Невероятно красивая и невероятно взрослая. Тонкое лицо, аккуратный нос, большие губы раздвинуты в улыбке между изящными скулами. А глаза… Этот глубокий взгляд выразительных голубых глаз сражал наповал. Ему казалось, что она как рентген просвечивала его насквозь.

Глупо улыбнувшись, Игорь покраснел еще сильнее. Ему казалось, что, будь они на холоде, сейчас все могли бы подойти к нему и погреть руки, как об батарею. Голова закружилась, и он не сразу сообразил, что смял в комок свой несколько раз стираный пакет со стершимся изображением «лады-девятки». Как сквозь вату он услышал смех ребят, смеялись в основном девчонки. Олег наконец-то начал снимать не его, а что-то другое, но все самое ужасное, конечно же, уже попало на пленку.

«Вот позорище-то…» — подумал он обреченно, не решаясь сойти с места — колени предательски дрожали.

Но он опять посмотрел на Олю, и дрожь в ногах прошла, как и смущение. Он смотрел, как она ставит салат на стол и, улыбаясь, уходит обратно на кухню. Узкие джинсы «Монтана» выразительно подчеркивали ее длинные ноги и тонкую талию. Он даже заметил бретельку ее бюстгальтера под белой футболкой.

Он прошел к телевизору и, все еще под сильным впечатлением, начал здороваться с ребятами. Лицо все еще горело, но всем было уже не до него — перспектива поиграть на «Денди» будоражила ребят гораздо больше, чем смущение товарища.

Игорю тоже хотелось поиграть, но это была не первоочередная цель. Он пришел на праздник в первую очередь, чтобы увидеть Олю. Увидеть вблизи, увидеть в общении, рядом-рядом. Ощутить ее движения, услышать ее смех, почувствовать на себе ее взгляд, угадать ее мысли, ослепнуть от ее красоты, онеметь от ее очарования. Сердце Игоря бешено работало, а голова наоборот — стала вялой и плохо соображала. Как ни странно, эти непривычные ощущения ему нравились. В них была жизнь — та самая настоящая жизнь, которая проходила мимо него, пока он сидел, запершись у себя в шкафу. Игорь почувствовал, что вспотел, и запах пота пробивается даже сквозь дезодорант «Нивея», на котором настояла его мама.

— … вот это, вообще, класс игра! Ты играл?

Игорь вынырнул из омута своих ощущений и сообразил, что Ванька размахивает у него перед лицом желтым картриджем с игрой.

— Это «Нинзя-Гайден» я уже играл в нее, вообще класс! — Ванька почему-то упорно произносил слово «ниндзя», глотая средний звук — нинзя.

«Зачем он спрашивает? — подумал Игорь. — Конечно же, не играл. Будто он сам не знает, что у меня нет „Денди“ и никогда не было, а играю я только здесь, у Саши, и то изредка…»

— Не… Я как-то мало играю, — вяло ответил он.

— Ну да, я тоже, — вздохнул Ванька, убирая картридж в коробку, где таких сокровищ лежала целая куча.

— Так, дорогие ребята, мальчики, девочки, прошу всех к столу, — позвала тетя Настя.

Она успела снять кухонный передник и переодеться в длинное облегающее синее платье без рукавов и с высоким воротом, которое идеально сидело на ее высокой фигуре. На тонкой шее светилась золотая цепочка.

— Ребята, прошу, рассаживайтесь, — еще раз пригласила она и тут же шикнула на мужа: — Олег, может, хватит?!

Отец Саши, улыбаясь во весь рот, наконец-то опустил и выключил камеру. Наверное, во всем их дворе, если не во всем квартале, только у родителей Сашки Свиридова была видеокамера и импортный телевизор, а еще видик, музыкальный центр и многое другое, что появилось в молодой России внезапно как из другого мира. И в этой новой России, в этом стремительно меняющемся мире Свиридовы чувствовали себя как рыбы в воде, не уставая удивлять завистливых соседей. Буквально каждый год, а то и каждый месяц, у них появлялась какая-нибудь очередная сводящая с ума заграничная новинка. Среди таких новинок были, например, шоколадные яйца «Киндер сюрприз». Большинству вчерашних советских граждан это начиненное игрушками лакомство было еще не знакомо, а вот квартира Свиридовых уже тогда могла похвастаться полной коллекцией забавных черепашек и крокодильчиков, которые так нравились Оле.

Источником этого изобилия был Олег Свиридов, частенько летавший в Италию, и привозивший из каждой поездки очередной повод (а то и несколько) для соседской зависти.

Он был одним из тех предпринимателей, которые на заре становления новой капиталистической России так стремительно осваивали первичный капитал. На пользу бизнесу пошли и наработанные еще при СССР связи в администрации города. Не миновала его и обратная сторона стихийного капитализма — недавно он пережил ни то попытку ограбления, ни то покушение на жизнь. Получив в глаза струю из газового баллончика, Олег не растерялся и умудрился, почти ничего не видя, навалять нападавшему. Однако сделал соответствующие выводы и, как по секрету рассказал друзьям Сашка, даже приобрел пистолет.

Игорь был рад, что у него есть такой богатый друг Саша. Это хоть как-то скрашивало его будни и не давало совсем уж приуныть, глядя, как мама с папой пытаются свести концы с концами.

Под стать общему достатку Свиридовых был и праздничный стол — назвать его просто «богатым» было бы преуменьшением. Дело было не столько даже в количестве блюд, сколько в их разнообразии, необычности и недоступности мальчишкам из простых семей.

Где еще, например, мог Игорь попробовать (да хотя бы просто увидеть!) несколько десятков ранее не известных ему сортов колбасы (особо ему запомнился сервелат «Финский» — твердый, с крупно молотым черным перцем и какой-то очень мясной по консистенции) или сыра. Один сыр (как сказали родители — самый дорогой), был весь покрыт плесенью и так странно пах, что никто из ребят не рискнул его отведать. А рыба! Копченая, маслянистая, нежная и необыкновенно вкусная, она буквально таяла во рту. И, конечно, были «пепси» и «кока», причем в неограниченном количестве…

Было, впрочем, и всеми любимое картофельное пюре с жареной курицей. Но кому нужна пусть вкусная, но такая обычная картошка при всем этом изобилии? В итоге кастрюля с пюре так и осталась стоять на углу стола почти нетронутой.

— Надеюсь, еще не сильно наелись? — спросила Настя, сверкая улыбкой и явно затаив какой-то сюрприз. — Тогда сейчас будет жюльен.

И каждому с кухни Настя с Олей вынесли по маленькой алюминиевой корзиночке с чем-то невероятно ароматным (и наверняка — вкусным) под толстым слоем запеченного сыра…

День рождения был у Сашки, но настоящей звездой дня была сегодня Оля. Она ловила ошарашенные взгляды мальчишек, улыбалась их непроизвольно открывавшимся от ее красоты ртам… Они не могли равнодушно смотреть на нее, и ей это нравилось. Двенадцатилетние мальчишки были абсолютно искренними в своей зачарованности. Они еще не вошли в тот возраст, когда на смену настоящему чувству прекрасного приходит продиктованная гормонами похоть. А именно так с бесстыжей похотью смотрели на Олю ее ровесники.

Неравнодушным был и взгляд Сашиной одноклассницы Ларисы. Но неравнодушным совершенно по-другому. Ларису в целом сложно было назвать симпатичным ребенком, она была полноватой, но это было полбеды. По-настоящему неприятной девочку делало вечно напряженное выражение лица. Она глядела на окружающих так, будто вела с ним непрерывную войну и постоянно ожидала от врага какого-то подвоха. Сегодня этим врагом была Оля. Лариса сидела рядом с другой девочкой Аней и, пожирая колбасу, совсем не замечала, как на ее лице играет гримаса зависти и злобы по отношению к старшей сестре именинника. Оля подумала, что, несмотря на существенную разницу в возрасте, ей бы не хотелось встретиться с Ларисой в темном переулке.

Тем временем Олег включил, наконец, вожделенный телевизор и поставил видеокассету с мультфильмами про Тома и Джерри. Гости мгновенно прилипли к экрану, в голос смеясь над героями и обпиваясь газировкой.

Мультики были классные и смешные, но Игорь все равно куда чаще, чем на экран, поглядывал на Олю. И вдруг заметил, что и она на него посматривает. Определенно! Не показалось! Больше и чаще, чем на других!

Все хохотали над тем, как Том снова и снова попадал в разные передряги: врезался в стену, получал по голове палкой или метлой, а Игорь ловил взгляд Оли, и пытался выдержать его. Или отводил глаза и тут же резко возвращал, цепляя ее на свой взгляд как на крючок, или наоборот — сам ловясь на крючок ее взгляда.

От этой странной игры в гляделки по его телу разливалось тепло, а голова становилась легкой как воздушный шарик. Он уже был абсолютно уверен, что Оля к нему неравнодушна.

Вдруг Ванька упал под стол, держась за живот и гогоча так, что все начали смеяться уже не над мультиком, а над тем как хохочет Ванька. Коллективный приступ смеха охватил всех: Мишка вытирал текущие из узких глаз слезы, звонко заливалась даже вечно угрюмая Лариса, успевая, правда, при этом, жевать кусочек сыра.

Игорь и Оля опять пересеклись взглядом, им было смешно, но теперь между ними была и тайна.

— Мороженое будем? — спросила Настя так, будто решила перешутить мультфильм «Том и Джерри».

Кто ж такое спрашивает? Очень интересно было посмотреть на таких, которые откажутся.

— Конечно! — закричали ребята хором.

Олег выключил видеомагнитофон, и принесли мороженое. Не в стаканчиках, а клубничное в трех пластиковых коробках. Просто обалденное. Все ели с наслаждением и даже побаивались, что не хватит, но Олег принес еще коробку на добавку.

— А теперь давайте играть в фанты, — скомандовала Оля.

Все возбудились, особенно девочки. А Игорь сильно напрягся. Все взяли по листочку бумаги и по игрушке из «Киндер сюрприза» и стали писать желания. Эти листочки потом перемешают в мешочке или шапке, а Сашка будет выбирать фигурку фанта и наугад доставать по одному желанию, которое фант обязан будет исполнить.

Игорь ничего не хотел писать, что он мог придумать? Ничего не приходило в голову. Он вообще не хотел участвовать, ему на сегодня хватило позора. Но отказываться было еще глупее, да и ребят было много. Он надеялся, что, может, всем надоест играть быстрее, чем выпадет его фигурка.

Он взял из коробки маленького зеленого крокодильчика в яйце с наклеенными глазами, и заметил, что Оля взяла желтого цыпленка из той же серии игрушек. Разумеется, Игорь посчитал это знаком.

Вдруг он понял, что хочет написать. Мысль возникла из ниоткуда и была ужасно глупой. Но он, поддавшись порыву, не удержался и написал «поцелуй Оли». Он намеренно коверкал буквы, чтобы никто не узнал его почерк, и, уже написав, вдруг устыдился и передумал. Он уже хотел смять и выкинуть бумажку, но тут Оля с улыбкой и озорным взглядом выхватила листочек у него из пальцев так быстро, что он ничего не успел сообразить.

Оля сложила все бумажки в мешочек из-под лото, тщательно перемешала и отдала Саше.

И тут же откуда ни возьмись появился киборг Олег с камерой вместо глаза. Сердце Игоря упало в пятки… И все же. Вдруг именно его фанту достанется то самое желание?

— Та-а-ак, — Сашка был просто в восторге, что может безнаказанно издеваться над всеми. — Вот этому фанту… — он взял оловянного солдатика. — Этому фанту… — забравшись рукой в мешок, он достал клочок бумаги. — Так, вот этому фанту надо на одной ноге спеть песню «Итцмалаф» доктора Албана!

Все засмеялись, Андрей, одноклассник Саши, бодро вышел в центр комнаты справа от стола, встал на одну ногу и начал петь на детско-английском языке, даже припрыгивая. Было очень смешно.

Настя хлопала в ладоши, лицо сияло неподдельным счастьем. На щеках играл румянец от волнения и трудов.

— Так… — Саша взял красный гоночный автомобиль. — Так, этому фанту… — он полез в мешок, — … этому фанту надо десять раз отжаться.

— Э! Это я для себя написал, — сказал Денис, крупный парень со своеобразным чувством юмора.

Но в центр комнаты вышла хрупкая девочка Лиза в огромных очках, желтом платьице и серых колготках. Она смеялась, на лице вместе с озорством читалась неуверенность: она никогда еще не отжималась и собиралась делать это впервые в жизни. Кое-как уперевшись руками в пол, она попыталась опуститься на руках. Все поддерживали ее хлопками и криками «Давай-давай!», но Лиза все равно упала, попробовала подняться, но у нее так ничего и не вышло, все силы ушли на смех. От напряжения лицо под очками сильно раскраснелось.

— Так, Денис, давай, помоги Лизе, и отожмись сам, — сказала Настя.

Денис вскочил со стула, помог Лизе подняться и уверенно стал отжиматься. Он мог бы делать это долго, но его остановила Оля. Он красный, как рак, но гордый вернулся на свой стул.

Игра продолжалась, задание следовало за заданием. Ване досталось с набитым ртом рассказать какой-нибудь анекдот. Он, набрав в рот колбасы, попытался рассказать анекдот про Вовочку, но так и не смог дойти до конца, смеясь сам надо собой и заражая смехом всех гостей.

Мишкино задание на первый взгляд было очень легким. Ему нужно было просто не смеяться какое-то время. Но попробуй не смеяться, когда тебе напрямую это запретили! Он, конечно, очень старался, все его лицо ходило ходуном вокруг плотно сжатых губ, но очень скоро он не выдержал и засмеялся под общий хохот.

С каждым заданием фантов становилось все меньше, а крокодильчик Игоря так и не выпадал. И с каждым фантом росло и напряжение Игоря — ему казалось, что вот именно сейчас, что вот на этот раз точно Сашкина рука вытащит его фант. А ему очень этого не хотелось. Когда Сашка взял Олиного желтого цыпленка, сердце Игоря бешено заколотилось, будто это был его фант. Его сочувствие к Оле отдавалось в нем его собственными переживаниями и сильным волнением. Он затаил дыхание, чтобы узнать, что же у нее будет.

— Спеть любимую песню, — прочитал Саша, ища глазами того, кому принадлежал этот фант.

Оля стояла у подоконника и улыбалась. Смех заметно стих, все смотрели на Олю с почтением и восхищением. Она легко и уверенно вышла в центр комнаты и запела «Куда уходит детство».

— Ах, какая хорошая песня, — не выдержала Настя, даже не думая, что может помешать певице.

Но Олю было так просто не сбить, она уверенно и чисто спела первый куплет и припев, концовка которого утонула в аплодисментах.

— Прямо Алла Пугачева! — воскликнула Настя, сверкая улыбкой. — Олег, ты заснял?

Не отрываясь глазом от объектива, отец показал ей жест «ОК», замкнув большой и указательный пальцы в кольцо.

— Браво, браво! — кричали мальчишки.

Певица изящно поклонилась и вернулась к окну. И Игорь был уверен, что первый, на кого посмотрела Оля перед поклоном, был он. Они снова сцепились взглядами, будто ей было очень интересно именно его мнение, именно его реакция, именно его аплодисменты… Тогда он впервые и подумал о ней «моя Оля».

Саша взял огромного орла с бумажными крыльями.

— Ну, дальше, так… Этому фанту… — он полез в мешок с бумажками, — … этому фанту…

Сердце Игоря теперь готово было вырваться наружу, он уже чувствовал, что сейчас будет его бумажка.

— Этому фанту… — Саша вытащил листочек и стал напрягать взгляд под очками, чтобы прочитать, что там было написано. — Этому фанту, поце… Чего? Что это за каракули?

Игорь сидел красный как рак, выдав себя с потрохами. Он очень надеялся, что Оля не взглянет на него. Пусть хотя бы не в этот раз… Он отвернулся, но услышал пару смешков, сразу понял, что смеются над ним.

— Поцелуй Оли, — наконец расшифровал Саша и завертел головой в поисках владельца фанта.

Игорь думал, что сейчас сгорит со стыда. Мальчишки сильно возбудились, хохоча и восхищаясь одновременно. И всем было очень интересно, кто же этот счастливчик!

— Чего? — спросила Лариса так, будто ей предложили сделать что-то плохое.

Все просто взорвались смехом, глядя на Ларису и ее лицо полное недоумения и отвращения. Подвох, которого она опасалась, все же вскрылся. Оля тоже весело смеялась, так, как ни разу еще за этот день. И Игорь понял, что она, конечно, все заметила и уже обо всем узнала.

— Не надо меня целовать! — сказала Лариса и закрыла лицо пухлыми ладошками, но Оля подошла и поцеловала ее в макушку под общий смех.

— Ооо! — кричали мальчишки, явно раздосадованные, что это желание не досталось их фантам.

Игорь очень расстроился, что выдал себя и, что, вообще, все так глупо вышло. Он хотел уйти, все бросить, сбежать. И когда пришла очередь его фанта, он отказался его выполнять. Прочитать стишок, ну что могло быть легче? Но нет, Игорь забрался в свою скорлупу, прямо как его крокодильчик из яйца.

— Ну ладно, не приставайте, — сказала Настя, заступившись за Игоря. — Мы никого не заставляем, не хочет и ладно.

Настало время чая с тортом. Все с нетерпением вернулись к столу, Настя с Олей и еще двумя девочками все убрали и начали сервировать к чаю. Лариса, сидя в кресле, успела схватить кусок колбасы, прямо с тарелки, которую уносили.

Можно было слегка расслабиться, и Игорь вышел в туалет. На обратном пути он наткнулся на Олю, которая выходила из своей комнаты уже в зеленой футболке. Он успел заметить плакаты музыкантов, которыми была завешана вся стена в ее комнате.

Они застыли, глядя друг на друга, и что-то невидимое, какое-то еще не описанное физиками поле не давало им сдвинуться с места. Оля улыбалась, понимая, что ее красота разит Игоря наповал.

Первым тишину нарушил Игорь:

— Я это… хотел сказать, ну… что ты очень хорошо пела. У тебя очень красивый голос.

Оля засмеялась, явно польщенная, и смущенно отвернулась.

— Да ну, что ты…

В двенадцать, да и в шестнадцать лет невозможно полностью понять смысл песни «Куда уходит детство». Однако у Игоря были свои причины по-особенному к ней относиться.

— У тебя так много плакатов.

— Да, мне нравится музыка, хочешь посмотреть?

Оля отошла в сторону и открыла дверь, приглашая Игоря к себе в комнату. Он некоторое время колебался, не решаясь войти. Комнаты девочек, да еще тех, которые старше, были полны секретов. Игорь еще не мог определить, что это были за секреты, но он подумал вдруг о женском туалете.

— Да проходи, не тушуйся!

Комната Оли была большой и светлой, в ней царили порядок и чистота. Оля схватила лифчик с подлокотника кресла и быстро убрала его в шкаф. У дальней стены стоял большой письменный стол, а на нем — белая настольная лампа с электронными часами и будильником. Вся стена была увешана плакатами зарубежных исполнителей. Правда, кроме Бон Джови, он никого из них не знал.

— Красиво, — сказал наконец Игорь. — Ого!

Его внимание привлек валяющийся на диване журнал «Попкорн». На обложке была изображена группа «Металлика» в полном составе. «Из Америки в Европу» — гласила надпись. Была еще и очень откровенная фотография Мадонны, грудь которой прикрывало лишь ожерелье.

Игорь взглядом попросил разрешения, взял журнал и принялся рассматривать фотографию «Металлики». Информации о любимых исполнителях было так мало, что сейчас возможность чуть больше узнать о них затмила для него все.

— Тебе нравится «Металлика»? — спросила Оля, поймав его взгляд.

— Да! «Черный Альбом» очень хороший, как у Цоя.

— Тебе рок нравится?

Игорь немножко замешкался с ответом: а вдруг он не совпадет с предпочтением Оли? Поэтому он решил ответить вопросом:

— А тебе?

— Я все слушаю, но больше танцевальную музыку.

— Мне тоже нравится танцевальная музыка, — зачем-то соврал Игорь.

Он попытался вспомнить хоть одного исполнителя и не смог. Будет неловко, если Оля спросит. И, разумеется, она спросила:

— А кто тебе нравится?

Сердце Игоря екнуло.

— Ну, эта… Мадонна, — сказал Игорь, опустив голову и увидев ее на обложке. — Майкл Джексон еще…

Игорь немного выдохнул. Хотя если Оля сейчас спросит про любимую песню, это будет провал. Если ему и доводилось слышать что-то из Мадонны и Джексона, то вряд ли бы он узнал то, что слышал.

— Тебе еще рано на такое смотреть, — сказала вдруг Оля, намекая на обнаженную Мадонну. Она выхватила у него журнал из рук, заигрывая.

Игорь не понял, шутит Оля или говорит серьезно. Он взглянул на нее, глупо улыбнувшись.

— Да ладно, — Оля тоже улыбнулась, — возьми почитать, если хочешь.

— Домой? — спросил Игорь.

Такого он не ожидал. Сама Оля давала ему почитать такой ценный журнал. Да ведь, кто в классе узнает — упадут на месте!

— Ну, конечно! Потом, когда прочитаешь, Сашке вернешь.

«Лучше бы лично ей…» — с досадой подумал Игорь, но вежливо улыбнулся и взял журнал:

— Спасибо большое, я аккуратно! — заверил он.

— Пойдем к столу, там торт, который я сама испекла, — пригласила Оля.

А Игорь услышал это так, будто она испекла торт специально для него. Но ему страшно не хотелось уходить из ее комнаты. Он понимал, что такое больше никогда не произойдет, он больше никогда здесь не окажется. Ни одного мальчишку в мире не приглашали сюда в Олино личное царство, а он, вот он — стоит здесь, как победитель телевизионного шоу «Звездный час». Но такое везение бывает только раз в жизни. Он искал какой-то повод задержаться, уцепиться за что-то, не уходить… Но какая-то еще не описанная физиками сила тянула его из комнаты вон.

— Пойдем, — сказала Оля, держась за дверь и протягивая ему руку.

И уже когда они вышли, она слегка наклонившись, поцеловала его в щеку.

Оля засмеялась и убежала, оставив Игоря в головокружительном мире полного недоумения и счастья. Он улыбнулся. Все вокруг заиграло всеми цветами спектра как в рекламе «Скиттлс» и даже какими-то вовсе не существующими цветами. Ему так сильно захотелось жить и радоваться, словно перед ним открылось бесконечно счастливое и благополучное будущее, и в свете которого померкли все глупые проблемы. Он почувствовал себя рыцарем на коне в блестящих доспехах, только что сразившего соперника навзничь. В нем заиграл адреналин, и в зал к остальным мальчишкам Игорь возвращался с чувством подавляющего превосходства над всеми ими, ведь Оля, его Оля, отметила именно его.

Потом Игорь понял, не без восхищения, что Оля все-таки исполнила его желание.

— Игорь, садись скорей. Оля испекла такой чудесный вкусный торт, сейчас его уже съедят!

Настя разрезала последний оставшийся кусок надвое и положила половинку в тарелку Игорю. Торт был, безусловно, вкусным, но Игоря сейчас занимали совершенно другие мысли — наивные, но будоражащие. Игорь думал о том, что он и Оля почти одного роста, а значит, он может за ней ухаживать…

— Ну что, время «Денди»? — скаламбурил Сашка, предвкушая реакцию.

— Дааа! — хором заорали гости и рванули к телевизору.

Игорь тоже дернулся, но в голове была каша. Он очень хотел с ребятами поиграть в «Баттл Сити», но… Но как же Оля?

Он посмотрел на часы, они показывали 15:30…

Цифры ввергли его в пучину уныния. Пора было идти домой. И именно сейчас, именно сегодня ему совершенно не хотелось уходить. Ведь так много всего еще необходимо было выяснить. Столько всего сделать…

Хотя бы еще полчасика!

«Наверняка у Оли уже были ухажеры, да еще и старшеклассники», — подумал он, чувствуя подступающую панику.

— Игорь, будешь играть? — спросил Сашка, записывая очередь игроков для мини-турнира.

— Я… — Игорь посмотрел на него, а потом еще раз на часы, мечтая, чтобы они вдруг снова показали полдень.

Паника нарастала.

— Давай за нас! — крикнул Мишка.

— Да, я… — чувство счастья стремительно сменялось холодным страхом.

Хотя бы еще двадцать минут!

Он отчетливо чувствовал в себе силы добиваться ее. Да, не так, как старшие, не по-пацански… А по-другому, по-своему — за счет обаяния и интеллекта, что ли…

Игорь, вспотев, увидел, как тетя Настя подходит к дяде Олегу и что-то очень тихо ему говорит. Он не слышал ни слова, но в точности знал, что сейчас Сашкина мама просит мужа напомнить Игорю, что ему пора домой.

Эх если бы, еще десять минут… Да даже пять!

Но дядя Олег уже шел к нему.

А ведь он мог бы обойти всех ее ухажеров на повороте, объявившись однажды в нужное время и в нужном месте…

— Так! Первые играют Ваня и Аня! — важно объявил Сашка.

Все уселись на полу перед телевизором в спортивном азарте.

Игорь наблюдал за ними будто откуда-то из другой вселенной. Паника стучала в ушах басовым барабаном.

Над ним башней вырос Олег. Игорь точно знал, что ему сейчас скажут. Он искал глазами Олю, но она скрывалась где-то там — в недрах огромной сдвоенной квартиры.

— Игорь, твоя мама попросила тебе напомнить… — начал Олег.

— Да-да, я знаю, я помню, — торопливо перебил Игорь.

Его душили поступающие слезы. Ну, хотя бы еще минутку!

Где Оля? Где она, именно в тот момент, когда ему так много надо ей сказать?

Начала болеть голова. Он прикусил губу.

Настя показывала Олегу жестами, чтобы он был настойчивей.

— Игорь, к сожалению, надо…

— Да знаю, знаю! — голос Игоря сорвался, и все гости резко повернулись к нему.

С кухни показалась Оля — судя по мокрому переднику, она мыла посуду.

Он уставился на нее. И он так много хотел ей сказать. Но в голове ничего не укладывалось.

— Мне пора, — сказал он.

— Игорь, я так рад, что ты пришел! — подбежал Сашка, обнял его.

Олег взял Игоря за руку и мягко, но настойчиво попытался вытянуть его из-за стола.

— Ты че, уже уходишь? Все только начинается! — сказал здоровяк Денис.

— Игорю очень срочно надо домой, — объяснила Настя. — Игорь…

Она перехватила его взгляд с немой просьбой, будто сообщала: «не надо доводить все до критической точки».

Игорь поднялся из-за стола. Олин журнал он крепко прижимал к груди.

Провожать его в коридор высыпали все гости, образовалась толпа. Большинство ребят смотрело на него с недоумением: чего так рано? А он стоял в шапке с помпоном, в дутой болоньевой куртке, в одной руке скомканный пакет с «девяткой», в другой — журнал, и смотрел только на Олю. Она стояла за спинами у всех и была выше всех. Оля. Его Оля. «Мы обязательно с тобой еще встретимся», — сказал он ей глазами…

И меньше, чем через два года, он будет стоять с тремя красными розами в стороне за деревьями, ожидая ее. Но, увидя ее заплаканное, перепачканное размазавшейся косметикой лицо, так и не решится подойти к ней.

5

Февраль, 2020 г.

Они мчались на вокзал.

С момента вызова прошло уже несколько часов, но звонок, разбудивший его ни свет ни заря, будто все еще звучал в голове. Андрей поручил участковому обход квартир, хотя прекрасно понимал, что тот ничего не узнает. Не было особой надежды и на криминалистов — начавшийся ночью мелкий снег запорошил все следы, если и были какие.

Но криминалисты работали. Андрей был уверен, что они ничего не найдут. Поэтому ждать результата смысла не было, надо было прорабатывать другие направления.

Во-первых, он мог поспорить с кем угодно, что найденную девушку звали Ольга, во-вторых, она умерла от передозировки медицинскими препаратами, а в-третьих, она была приезжая. А значит, ее могли видеть на вокзале.

Шанс, что на вокзале найдется что-то стоящее, был невелик — убийца доказал свою способность не оставлять следов. Но, по факту, сейчас это была единственная реальная зацепка — если девушка там побывала, то хотя бы камеры могли ее зафиксировать. И в любом случае, делать хоть что-то было лучше, чем просто болтаться на месте преступления, выслушивая чужие версии и строя домыслы.

— Бубен не на шутку разошелся, — вспомнил Серега, держась за ручку над окном пассажирского сидения.

Никто, кроме Хряща, обычно не осмеливался называть начальника отдела Бубном, даже за глаза. Для всех он был Вадимом Борисовичем. Андрей подумал, что, говоря так, Серега не показывает смелость, а просто подмазывается к Хрящу, занимая его спокойную позицию — мол, опять ничего серьезного не произошло.

На месте преступления сегодня были все шишки, включая Бубна. Ему и ехать далеко не пришлось — тело было найдено в соседнем квартале, в том же самом, где было найдено и тело прошлой жертвы, в десяти минутах ходьбы от районного отдела полиции. Вадим Борисович был крупным абсолютно лысым мужиком с круглым лицом и забавно оттопыренными ушами. Когда он орал, он мог бы сойти за Хрущева, если бы не его громовой голос, от которого звенели стекла в соседних пятиэтажках. Где это видано, скажите, пожалуйста, милостивые господа, что убивают уже прямо перед отделом полиции?!

Приехала и Петрова. Андрей вспомнил, как она блуждала в предутренней снежной темноте на каблуках, в накинутом поверх кителя плаще, с папкой, за которой она будто пряталась от непривычной и неприятной обстановки. А на лице ее была маска отрешенности, в которой, как в миксере, смешались фиолетовая апатия, синяя заторможенность от недосыпа и серо-зеленая неуверенность. Было видно, что ее больше заботили мысли о горячем кофе, чем все происходящее вокруг.

— Ты сфоткал нормально? — спросил Андрей.

— Нормально, разобрать можно.

— Ты тогда на автовокзал, а я на железнодорожный. Спрашивай всех: в кафе, кассиров, уборщиков, водителей, кондукторов. И про камеры не забудь.

— Да норм все будет.

Убитую обнаружили ранним утром у старых, еще советских времен гаражей. Когда-то здесь был большой гаражный массив, но потом основную его часть снесли, а на освободившемся месте построили детскую площадку и разбили скверик, непосредственно примыкающий к кафе «На углу».

Нашел тело дворник, убиравший снег и заметивший, что у гаражей кто-то лежит. Тело успело уже изрядно припорошить снегом, но дворник определил, что это совсем молодая девушка, что одета она не по погоде легко, и что снег на ней не тает. А значит, надо звонить в полицию. В итоге, еще до того, как родители повели детей в школы и сады, вся округа была заставлена полицейскими машинами.

Андрей отметил, что место было выбрано убийцей более тщательно — куда менее открытое, чем в прошлые разы. Хотя и тогда эта открытость никак им не помогла: свидетелей толком не было, а все возможные следы уничтожил дождь.

И время между убийствами сократилось, сообразил вдруг Андрей. Прошло всего четыре месяца. Неужели преступник, чувствуя бессилие полиции, входил во вкус?

Был, разумеется, и предмет из прошлой эпохи, на этот раз — черепашка из «Киндер сюрприза» из серии 1993 года, у Андрея в детстве тоже такие были. Мертвая девушка крепко, будто не желая расставаться, сжимала в кулаке фигурку из пластика. Это была одна из редких черепашек серии, которая прислонила к уху желтую морскую раковину, а на ее шее красовалась лея.

— Что, думаешь, из Москвы теперь понаедут? — прервал его мысли Серега.

— Не знаю, — ответил Андрей, давя на газ. — Не все ли равно?

— Ну, не скажи, — Серега мотнул головой. — Всех на уши поднимут.

— Это забота Вадима Борисовича и прокуратуры, нам-то что?

— Ну как что? Работы прибавиться — вот что. И так уже…

— Работы боишься? — спросил Андрей, улыбнувшись.

— Тебе легко говорить — ни семьи, ни детей. А я домой прихожу и так полуживой, а там дети с папкой поиграть хотят, и Таня внимания хочет… А у меня одна мысль: как бы поскорее свалиться перед телеком.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь.

Мысли Андрея вернулись к делу. Он думал о нем постоянно: днем на работе, вечером дома, даже проводя время с Леной, он думал о деле. Возможно, будь у него настоящая семья, как у Сереги, сил на эти мысли уже не хватало бы. Но Лена, он убеждался в этом постоянно, принципиально не подходила на роль жены и будущей матери его детей.

Итак, у их убийцы уже четыре жертвы. Точнее, они знают о четырех, а серией это дело признали и вовсе только на третьей. И с момента обнаружения первого тела вопросы только множатся, а ответов на них как не было, так и нет. У убийцы есть почерк — способ убийства и сувениры из 90-х почвы для сомнений не дают. Между жертвами есть связь — имя, возраст, все приезжие. Но, по сути, это все, что они знают достоверно. Остальное — вопросы. Почему он убивает именно так? Почему именно Оля? Есть ли у него какой-то мотив, кроме психопатической потребности убивать? Почему, совершив четыре убийства, преступник нигде ни разу не ошибся, не оставил им никакой даже маломальской зацепки, никаких следов? «Он будто знает, как именно мы работаем, как, что и где ищем… Будто знаком с системой изнутри», — подумал Андрей.

И тут он вспомнил, как на место преступления прикатил «рэндж ровер» Хряща. Они с Серегой уже сидели в машине, и шеф их не заметил, сразу двинувшись к начальнику отдела.

— А разве Павел Андреевич не в отпуске? — спросил он у Сереги.

— Точняк, — подтвердил тот. — Еще дней пять отдыхать должен. Вроде в Красную Поляну кататься собирался, если правильно помню.

— Вот и я думаю, рановато он на службу вернулся.

— Ну, может там с погодой швах, вот и приехал пораньше, — предположил Серега. — А раз он в городе, то по такому жесткому делу могли и из отпуска выдернуть.

«Или опять с женой разругались», — подумал Андрей. Он старался не лезть в чужие дела, но весь их отдел неоднократно слышал, как Хрящ разговаривает с женой по телефону, и не надо было быть следователем, чтобы понять, что в семье у начальника все, мягко говоря, не очень. Андрей опять примерил ситуацию на себя. Ну да ему тоже приходилось ругаться с девушками. Даже с Леной, с которой он продержался уже довольно долго, у него регулярно возникали недопонимания и ссоры. Но зачем быть вместе, когда взаимная ненависть зашла уже настолько далеко, Андрей искренне не понимал. Да, девушки, случалось, нарушали границы его эгоизма, да и он сам, бывало, хватал лишнего. И это неизменно заканчивалось тем, что они рвали отношения. Где-то было больно, а где-то он наоборот чувствовал облегчение. Он честно попытался представить, каково это — жить каждый день, с человеком, которого терпеть не можешь, которого ненавидишь всеми силами души, всем нутром… «Нет, это невозможно, — решил Андрей. — Может, поэтому я не женюсь?»

— А как его жену зовут? — спросил он у Сереги?

— Павла Андреевича? Так это… Оля, кажется. А дочку — Наташа. Мои с ними под Новый год на елке вместе тусили.

И здесь Оля… Андрей опять ощутил то же чувство, как тогда, когда остановил на улице Степанова. Как будто у него в голове спаялась какая-то связь, будто потянулась из спутанного клубка возможностей, следствий и совпадений какая-то путеводная нить. А по этой нити, высвечивая факты, побежал огонек понимания. И вдруг этот огонек вырвал из темноты портрет Хряща.

— Оля? — переспросил Андрей машинально.

— Ну… Вроде да. Но я точно не помню. Надо у Тани спросить, они с ней болтали.

У вокзала Андрей воткнулся на последнее свободное парковочное место прямо перед машиной такси. Выходя, он видел через лобовое, как у таксиста красноречиво шевелятся губы. Водитель уже потянулся открыть дверь и вылезти, но увидев два красных удостоверения, последний раз беззвучно матюгнулся и уехал искать другое место.

Серега перебежал через улицу к автовокзалу, а Андрей пошел на железнодорожный. Его переполнял адреналин, это была его инициатива, его версия, и он понимал — версия хоть и слабая, но рабочая! Все убитые девушки были не из их города, а из сельской местности, значит — они в этот город на чем-то приехали. Если на поезде, их точно могли видеть работники вокзала, кассиры, проводники, продавцы в киосках и кафе, сотрудники линейного отдела полиции… А это уже какая-никакая, но зацепка, которая может вывести на потенциального убийцу. Но Андрей четко понимал и то, что в его версии было и слабое место. Сколько женских лиц видит за день продавец кофе на вокзале? А скольких он запоминает?

Но если вдруг получится установить личность девушки сегодня, они выиграют так необходимое им время. Тогда они смогут по горячим следам раскрутить ее круг общения и последние контакты. А это позволит сделать перекрестный запрос на круг общения всех четырех жертв и найти тех, с кем общалась каждая из них. А это уже готовый список подозреваемых.

Первой целью Андрей наметил кассы, хотя особой надежды на них не было. Сейчас пассажиры пользовались в основном электронными билетами, но ему подумалось, что сельская девушка могла приобрести и более привычную бумажку в кассе. Разговор не дал ничего, кроме охов гоняющих чаи кассирш и повода для сплетен на ближайшие недели. Мертвую девушку на фото никто не опознал. Андрей переключился на кофейни, но опрос молодых украшенных пирсингом девчонок, принес тот же неутешительный результат: они только пугались фотографии мертвого лица, качали головами и ничего не могли вспомнить.

Он подошел к старому вокзальному кафе, где за прилавком была женщина лет пятидесяти.

— Скажите, вы не видели здесь вот эту девушку, — он увеличил масштаб фотографии на телефоне и показал женщине лицо убитой.

Андрей был готов, что и она сейчас начнет мотать головой, скривит рот и скажет, что ничего не видела. Но ему повезло.

— Ой, батюшки! — охнула продавщица.

И тут же затараторила, будто давно ждала, когда к ней подойдет полицейский с этим вопросом:

— Конечно, видела! Очень хорошо ее помню, сидела во-от там, — женщина указала рукой на кресло в зале ожидания буквально в нескольких метрах от кафе.

— А что такое? — спохватилась она. — Убили, что ли?

— Расскажите подробнее, пожалуйста, когда вы ее видели?

— Так это, давно уже, перед Новым годом было. Она сидела там, где я вам показала, а он вот тут сидел, кофе пил, — женщина ткнула пальцем в столик справа от Андрея.

— Он? — переспросил Андрей, уже чувствуя охотничий азарт. — Кто «он»?

— Да мужик один, сидел пил кофе, а потом они вместе здесь кофе пили. Смеялись. А потом в гостиницу пошли. Я все слышала.

— Вы хорошо его запомнили, сможете описать?

— Хорошо. Ну, такой… Высокий, тощий, неопрятный такой, небритый, очки носит. И взгляд, ну… потерянный такой. Я его хорошо знаю, он к нам часто приходит кофе пить, — добавила она доверительно.

— Часто?

— Да, чуть не каждый вечер! Я его уже хорошо запомнила.

— И это очень хорошо. Еще один важный вопрос, вы не помните, как имя этой девушки, может, слышали?

— Так… — женщина закрыла глаза и зажала пальцем бровь. — Она точно ему представилась. Юля или Оля… Точно не помню, но, наверное, Юля.

— Оля, — машинально поправил Андрей. — Расскажите, пожалуйста, как можно подробнее, что тогда происходило.

— Ну, так я и говорю: она сидела там, ждала поезда, а он здесь сидел, кофе пил. И я сразу смотрю, он как-то поглядывает на нее не так. Нехорошо поглядывает, понимаете? Пьет кофе, а сам на нее пялится. А потом ребята пришли… Ну, молодые такие, навеселе. Стали приставать вот к ней… — женщина ткнула пальцем в фотографию на телефоне Андрея.

Она явно так и рвалась помочь следствию и рассказать все максимально подробно.

— Давайте, мы проедем в отдел, и вы там нам еще раз все подробно расскажете, — решительно прервал ее Андрей. — Прямо сейчас, собирайтесь.

Он ликовал — его версия оказалась верной. Он понимал, что нить расследования уже в его руках, и главное теперь — ее не упустить. Тщеславие уже нарисовало в голове одобрительные взгляды товарищей, оценивших его успех.

— Ой, а я прям щас не могу, — спохватилась женщина. — Мне надо сменщицу вызвать.

Андрей открыл было рот, чтобы возразить, но она уже вытащила из кармана передника простой кнопочный телефон и звонила.

— Она тут рядом живет, щас быстро прибежит, — прошептала она Андрею и тут же закричала в трубку:

— Женечка, беги на работу срочно! У нас тут милиция, меня в отделение везут, показание давать. Тут, в общем, одну девочку…

— Тише! — шикнул на нее Андрей, поднося к губам палец.

— Ладно, в общем, ты прибегай. Я тебе потом все-все расскажу.

Женщина не соврала — не прошло и десяти минут, как явилась Женечка. За это время Андрей успел позвонить Сереге и дать отбой по автовокзалу. Обе женщины красноречиво переглядывались, было видно, что обеих так и распирает: одну рассказать невероятную историю, другую — послушать свежую сплетню. Но Андрей решительно прихватил свидетельницу за локоть и повел к машине.

На парковке ждал Серега.

— Это Елизавета Васильевна, свидетель, — представил женщину Андрей.

— Да ладно?! — сказал Серега так, будто ему показали настоящего Деда Мороза.

— Ага. Мы в отдел. А ты здесь собери все, что есть, с камер, — попросил Андрей.

— Договорились.

В их кабинет, на опрос первого нормального свидетеля по этому делу, набилась целая толпа. Разумеется, здесь было начальство — заглянул (правда, ненадолго) даже сверкающий лысиной Бубен. Здесь была и следователь Петрова, и, разумеется, Хрящ, пугавший свидетельницу своим вечно озлобленным взглядом поверх скомканного носа. Елизавета Васильевна вначале заметно нервничала (как, впрочем, и проводящий опрос Андрей), но затем быстро вошла во вкус и все подробно рассказала.

— Взгляните, пожалуйста, вы никого не узнаете среди этих людей? — Андрей пододвинул к ней стопку фотографий, а Елизавета Васильевна с важным видом нацепила на нос очки для чтения.

— Так вот же он! — сказала она. — Он с ней был!

Ее лицо горело от жары и возбуждения, а палец решительно указывал на потрет Игоря Степанова.

Часть 2. Поиски Бога

Глава 1

1

Март, 2020 г.

В помещении он еще пытался как-то сохранять спокойствие, хотя сердце уже рвалось наружу так, будто кто-то вколол ему лошадиную дозу адреналина. Но едва выйдя за ворота базы, он рванул так, будто сама смерть гналась за ним. И это совсем не было метафорой. Игорь-то понимал, что начальство, затянув совещание, которое должно было закончиться еще в три, обеспечило ему спринт, соперник в котором — смерть. И ведь они знали, что ему надо в 16:00 быть дома!

Часы показывали без десяти четыре, валил снег, дорожный трактор деловито толкал к обочине растущий на глазах сугробик. Еще не совсем стемнело, но из-за снегопада казалось, что ночь уже вступила в свои права, и даже в этом просматривалась ухмылка смерти.

Задыхаясь, Игорь бежал домой. Он даже не стал одеваться. Как только совещание закончилось, он в чем был пулей вылетел из здания — приступ мог накрыть в любую секунду. Только бы добежать до дома!

Игорь споткнулся о рельсы и упал горящим лицом в свежевыпавший снег.

Совещание у генерального началось в час, народу собралось столько, что даже не хватило стульев: большие начальники, начальники чуть поменьше, совсем мелкие начальники, заведующие, руководители проектов и, наконец — ответственные специалисты, к которым относился и он — системный администратор. Мест за столом хватило только для женщин и больших начальников. Последние, будто предвкушая накал страстей, принялись деловито разливать по стаканам воду из графина и обмахиваться блокнотами от духоты. Начальников поменьше рассадили по стульям, которые принесли из соседних кабинетов. Стул предложили и Игорю, но он отказался, пристроившись у окна, подальше от центра событий. Ему, конечно, было лестно, что и его позвали, но он не собирался выступать с предложениями или задавать вопросы. Спросят — ответит, но не более.

Повестка была важная и беспрецедентная, Игорь понял это по нервным перешептываниям коллег и повисшему в воздухе напряжению. Происходило что-то по-настоящему историческое — слухи о переводе ни то на четырехдневную рабочую неделю, ни то вовсе на удаленку, ходили из кабинета в кабинет уже не первый день. И от этих слухов было действительно страшно.

Наконец Иван Иванович, генеральный директор хлопнул ладонью по столу, и кабинет притих, в волнении ожидая, что скажет.

— Значит так, коллеги! У нас начинают действовать новые эпидемические нормы и требования. Я о них позже подробно расскажу, но самое главное, что персонал, не занятый непосредственно на производстве, переводится на удаленную работу…

— И как вы это себе представляете? — прорезался сквозь общий гомон голос Елены Петровны, главного бухгалтера — немолодой, но все еще красивой и статной женщины, все притихли. — Работать дома — это вообще как? А как планерки проводить? А у кого дети, куда их? Нет, я решительно не представляю…

— Совершенно недопустимо, — поддерживал главбуха начальник цеха Олег Сергеевич. — У меня работа — единственное место, где я от семьи отдохнуть могу! Я ж с ума сойду дома с ними сидеть!

— А с дисциплиной как быть? — донеслось откуда-то из угла. — У нас же все без пригляду работать перестанут!

— Неужели, все так серьезно? — не унималась главный бухгалтер.

— Серьезнее некуда! Мы же с вами уже все это обсудили! — ответил гендир Елене Петровне. Потом он повысил голос, обращаясь уже ко всем: — А теперь довожу до общего сведения: любое нарушение, даже маленькое — это огромные штрафы! Я сам не хочу в это верить, но сейчас есть прогноз, что далеко не все предприятия смогут пережить пандемию! Поэтому еще раз обращаю ваше внимание: я никого не хочу и не собираюсь увольнять. Мы — подчеркиваю! — постараемся сохранить как можно больше сотрудников. Но перед нами стоит очень большой вызов, на который пока непонятно, как отвечать. Поэтому прошу всех отнестись к этому очень серьезно. Елена Петровна, — сказал гендир, обращаясь уже только к главбуху, — а вас я очень прошу с особым вниманием отнестись и ко всему, о чем мы говорили.

Игорю было забавно наблюдать за коллегами. Он даже ощутил какое-то чувство превосходства над ними. Удаленка не представляла для него вообще никаких сложностей — как в том анекдоте про айтишника, у которого работа и отпуск отличаются лишь компьютером и стулом, на котором он сидит.

Тем временем атмосфера в кабинете накалялась. Никто толком не понимал, что происходит, но у каждого оказалось мнение по этому поводу, и каждый же считал своим долгом это мнение донести до коллег.

Но сходились все в одном — перемены предстоят серьезные. Кого-то эти перемены откровенно радовали — можно будет, наконец, нормально пообщаться с детьми, посмотреть давно отложенный сериал, дочитать книгу, заняться самообразованием… Кого-то, наоборот, разбирала паника от осознания, что его работа на самом-то деле не такая уж необходимая, а сокращение даже одной ставки, возможно, позволит предприятию остаться на плаву…

А главное было в том, что в этот момент никто даже близко не понимал реального масштаба предстоящих перемен. Кто-то стоял и улыбался, предвкушая возможность посмотреть сериальчики, а потом вдруг осознавал, что компания может обойтись и без него, но его зарплата поможет им сохранить баланс. Кто-то в возбужденных чувствах и с улыбкой на лице был даже рад, что сможет видеть своих детишек почаще, но уже через месяц со звериным оскалом в приступе нервного срыва осознает, что только чудо не дало ему совершить ужасное. Кто-то из начальников, похихикивая над простым народом, вдруг узнает о себе, что он такой же спитый алкоголик, если не хуже…

Люди продолжали шуметь, возмущаться, спорить, не замечая времени. А время неумолимо шло.

— Коллеги, я прошу не говорить всем вместе! — в очередной раз призвал сотрудников к порядку гендир. — Пожалуйста, по одному и по существу!

На снегу осталось что-то красное. Он бежал, задыхаясь, и мысль догнала его, что, когда он впопыхах поднимался, он заметил что-то красное. Но боли не было. Ни боли, ни холода — вообще ничего. Только пульс в висках и тяжесть. И эта тяжесть с каждым шагом росла, замедляла бег и прижимала его к земле.

«Остановись, брось все, упади на землю, ты не успеешь…» — глумливо шептала ему в ухо смерть. Ей даже не надо было гнаться за ним — достаточно было держаться рядом и ждать. А Игорь бежал. Бежал вопреки всему. Бежал, хрипя как придушенный ошейником взбешенный пес. Бежал, не видя ничего, кроме знакомых ориентиров на пути к дому. А сил уже совсем не было. Он махал руками, загребая густой заснеженный воздух.

Вот слева серые гаражи в белых снежных шапках, вот справа троллейбусный парк — еще бежать и бежать…

Впереди был переход через Парковую улицу, и зеленый сигнал светофора сменился красным.

Около часа ушло только на то, чтобы пройтись по повестке, заявить и донести до общего сведения те необходимые меры, которые требовались от компании вообще и от их производственного цеха в частности. Когда первое напряжение ушло, и стало ясно, что перемены неизбежны, все немного расслабились. Те, кто стоял вдоль стен и был в меньшей степени обременен ответственностью, даже начали шутить вполголоса и баловаться как школьники на «камчатке». Грядущая неизвестность не только пугала, но и будоражила, и даже, как сейчас казалось многим, открывала новые возможности.

Ужасное началось, когда слово взял Андрей Николаевич — заместитель генерального директора. Это был толстый самодовольный нарцисс, который очень любил говорить долго и пространно, делая в речи бесчисленные отступления и драматические паузы, за которыми совершенно терялась суть сказанного. Он прекрасно понимал, что его должность и вес (во всех смыслах) позволяют ему выступать столько, сколько ему хочется, и перебить его может разве что сам гендир. И еще он любил поспорить. Даже когда он был не силен в теме, и его позиция трещала по швам, он умудрялся находить нужные слова и аргументы, отстаивая свою точку зрения с упорством прущего на таран быка. И, как правило, он добивался своего, потому что все просто уступали ему, не видя смысла двигать эту гору.

— Конечно, цех мы закрыть не можем, — говорил Андрей Николаевич. — Как уже отметил уважаемый Иван Иванович, это наша корова и мы ее доим. Ну, то есть, вы понимаете, не доим буквально, а из ее мяса делаем колбасу. А люди всегда есть хотят, и в магазинах всегда должна лежать вкусная колбаса. Свежая колбаса. Да, сегодня в магазин можно не ходить. Просто достань из кармана… — тут он полез в карман, достал телефон и выразительно потряс им перед лицом. — Набери службу доставки, а сегодня этих служб так много. Бегают по улицам эти разноцветные человечки, как… я не знаю, как… ну, как… разноцветные букашки, везде, куда не глянь. И это удобно. Вам не надо идти в магазин, вам все сами принесут. Просто набери номер, и привезут что хочешь: пиццу, пельмени, колбасу. Прямо из магазина.

— Получается, на доставщиков не будут распространяться меры изоляции? — спросил кто-то от стены.

— Так они же на улице, — сказал Андрей Николаевич, и улыбнулся, показав редкие зубы.

В его глазах читалась застывшая злоба на судьбу, вынуждающую работать с такими вот идиотами.

— Они же на улице, — повторил он для тех, кто в танке. — Доставщик взял свою сумку и побежал, масочку одел…

Он сказал именно «одел», а не «надел».

— И от кого ему изолироваться? А вот если, представьте, мы не ушли на изоляцию и сидим полным офисом, и что придет один больной…

Игорь посмотрел на часы, была уже половина третьего, совещание должно было скоро закончиться. Он даже успевал еще чайку попить перед уходом домой. Андрея Николаевича он слушал вполуха и надеялся, что зам не коснется темы компьютеров и их обеспечения. Тогда Андрей Николаевич мог бы обратиться непосредственно к нему, и пришлось бы отвечать. Но в остальном бубнеж заместителя гендира был предельно занудный, скучный и неинтересный.

— Мы о вас заботимся! О вас! Вы хотите заболеть? Мне рассказывали, что там в Китае, да уже и у нас есть примеры…

Минутная стрелка перевалила за отметку нового часа, но как будто никто не собирался прекращать совещание. Даже наоборот — беседа была в самом разгаре. Андрей Николаевич продолжал бубнить, о том, как важно соблюдать правила изоляции. Главбух зачем-то полезла с ним спорить. Причем на ровном месте, зацепившись за какую-то его оговорку. Потом зачем-то подняла вопрос о премиях цеховикам, который вовсе не требовал обсуждения при всех.

Игорь, конечно, и Елену Петровну понимал, она тоже устала. Но он уже начал нервничать. Он в очередной раз глянул на часы, понимая, что попить чаю перед уходом уже не получится, как вдруг услышал голос Андрея Николаевича:

— Игорь, ведь ты же проводил семинары, как подключаться по удаленке и как вообще все это делается?

К светофору на пешеходном переходе гнал грузовик.

Игорь его видел, как видел и красный сигнал, призывающий пешехода остановиться. Но у него не было времени пропускать грузовик. Нельзя было сбавлять темп и скорость — если он остановится, уйдут такие бесконечно долгие и бесконечно ценные секунды. И он бежал. Опять наперегонки со смертью, наперегонки с грузовиком. Слева краем глаза он видел, что машина летит на скорости на свой свет. И он подумал о водителе, который рад проскочить на зеленый… Впереди он видел горящий красным светофор, он припустил на него как на высокий костер, который он вознамерился перепрыгнуть. Игорь услышал, как смерть хохочет над ним.

«Да и пусть он меня собьет, — подумал Игорь. — Мне уже совсем нечего терять».

Сквозь хохот смерти и стук крови в ушах прорвался скрежет тормозов и визг резины по асфальту. Боковым зрением Игорь видел как грузовик ведет боком — водитель пытался остановить машину и спасти бегущего на красный идиота. Но уже было ясно, что тормозной путь будет слишком длинным и закончится далеко за зеброй пешеходного перехода.

Но это подарило Игорю то драгоценное мгновение, которое позволило проскочить прямо перед разъяренной, пышущей жаром мордой радиаторной решетки. Спину обдало горячим ветром, вслед за которым полетели маты водителя. Но Игоря это уже не волновало. Он выскочил на дорогу, уходящую вглубь квартала, и продолжал бежать на дрожащих заплетающихся ногах. Люди смотрели на него, как на ненормального. «Спокойно, я и есть ненормальный!» — мысленно пояснил прохожим Игорь. Его подъезд был уже совсем рядом — пробежать вдоль двух девятиэтажек, обогнуть свой дом… Так близко. И так долго!

Но странным образом Игорю стало легче бежать. Маленькая победа над смертью придала ему сил, он будто получил ускорение от грузовика, с которым чудом разминулся. Он задыхался и стонал, но верил, что успеет. Он сможет. Осталось совсем чуть-чуть. Да, он добежит, он не может себе позволить просто сдаться и рухнуть здесь замертво. И всей этой гонки со смертью не было бы, если бы не Андрей Николаевич, этот самовлюбленный хрыч, который…

Вопрос застал Игоря врасплох. Время и так стремительно утекало, словно песок сквозь пальцы, а тут это… Ответить коротко на этот вопрос Игорь при всем желании не мог. Здесь требовались длительные обстоятельные разъяснения, требовалось время. А именно времени у Игоря и не было. Он молчал будто шарахнутый по голове тяжелым пыльным мешком, в кабинете повисла тишина, и все уставились на него.

В этот момент он особенно остро ощутил все свое одиночество и весь груз своей незаменимости. Он был здесь единственным айтишником, державшим на своих сутулых плечах, как Атлант — небо, всю огромную ИТ-систему предприятия. Именно сейчас ему жизненно необходима была хоть какая-то команда: помощник, зам, младший специалист — хоть кто-нибудь, кто мог бы прикрыть его уход. Кто мог бы вместо него объяснить самодурам-начальникам то, что они все равно либо не поймут, либо забудут сразу по окончании объяснений. Но никого не было. Все приходилось делать одному.

Игорь снова посмотрел на часы, и вместо привычного циферблата увидел ведущий в бездну портал, а вместо тиканья услышал издевательский голос самой судьбы: «Чайку, говоришь, хотел попить?»

Он еле слышно выговорил:

— Я провел все семинары, создал документашки, гайды, все доступно к скачиванию…

— Я, например, ничего не поняла, — перебила его ноющим голосом начальник финансового отдела.

— Между прочим, я тоже! — подхватила женщина на другом конце стола.

— Этих семинаров совсем недостаточно, — сказала Елена Васильевна. — Я, конечно, поняла, но я знаю, что…

— Я попробовала войти, но у меня этого зуна вообще на компьютере нет, — сказала бухгалтер с третьего этажа.

— А нам с Аней Игорь все настроил, — похвасталась Ирина Викторовна.

— Так! Давайте без балагана, — вмешался Иван Иванович, и Игорь посмотрел на него с надеждой. — Елена Петровна, мы же обсуждали: Игорь не может к каждому прийти домой и все настроить. Так что давайте подключайте коллективизм и взаимовыручку внутри отделов!

— Ой, Иван Иванович… — главбух только махнула рукой.

Игорь ощущал себя старой статуей, за которой перестали следить, и она начала разваливаться. Вот отвалилась рука, вот рассыпался нос, вот опала на землю ставшая гипсовой крошкой нижняя половина лица… Он не хотел ничего говорить, точнее — уже не мог. Он мог только считать ускользающие в бездну секунды, он ощущал их физически, как капельки самой жизни, покидающей его. Сердце замерло, а ноги налились свинцом. Хотя нужно было что-то говорить, чтобы побыстрее закрыть этот вопрос, а с ним и все это бессмысленное совещание, которое должно было закончиться еще десять минут назад.

И почему, в конце концов, этот хряк столько времени уделил монологу про разноцветных букашек-доставщиков, а серьезные и действительно важные вопросы решил уточнить под самый занавес? Именно сейчас, когда для Игоря это стало не просто рабочим вопросом, а буквально вопросом жизни и смерти.

Он напряг окаменевшие связки и выдавил:

— Я думаю, мы можем решить эти вопросы завтра в рабочем поря…

— А я считаю, молодой человек, что эти вопросы очень важные! — перебил его, повышая голос, зам. — Мы с коллегами должны сейчас, если есть какие-то недоразрешенности, эти недоразрешенности доразрешить! Это очень важно! Поэтому коллеги, я настаиваю прямо сейчас зафиксировать все по пунктам, что осталось непонятного!

Игорь почувствовал, как упертая дурость Андрея Николаевича придавливает его к полу стотонным грузом. И он понимал, что ему только что вынесли смертный приговор. И этот приговор будет немедленно приведен в исполнение.

— Итак, коллеги, давайте зафиксирует все по пунктам, — повторил Андрей Николаевич, будто скомандовал «Пли!».

Расстрел начался.

— Вообще ничего не понятно… — донеслось из угла.

Игорь физически ощутил, как первая пуля входит в его плечо, разрывая мышцы и дробя кость…

— Ну, вот допустим, я сделала в одинэске отчет, а потом-то куда его? По почте высылать всем? — спросил кто-то из бухгалтеров, и в Игоря влетела следующая пуля. Она пронзила руку, чуть выше локтя, превратив ее в болтающуюся плеть.

А дальше посыпалось очередью:

— У меня и компьютера-то нет… — третья пуля застревает в ноге.

— Я вхожу, а там пароль все время какой-то… — несколько пуль в живот превращают внутренности в фарш.

— Игорь, ну, я думаю, что надо бы как-то поответственнее отнестись к этому! — это Андрей Николаевич — две пули: в сердце и в голову — наповал…

Для неподготовленного бегуна последние сотни метров, которые он вытягивает изо всех сил, всегда кажутся невыносимыми. В голове Игоря была полная каша, какой-то плотный туман от миазмов сжиженного сознания, будто кто-то вытащил у него мозг и наполнил череп гнилой ватой, но остатки мыслей все же сконцентрировались на усилии пробежать эти последние сотни метров. Было невыносимо, но Игорь подбадривал себя тем, что осталось совсем чуть-чуть, он сможет.

Когда-то давно он вот так же, с судьбой наперегонки, бежал домой. Но ставка в том забеге была куда меньше — ему просто очень надо было в туалет. Тогда он был уверен, что не добежит, что прямо на ходу пустит струю в штаны. Но тогда он успел. И на всю жизнь запомнил тот спринт на пределе сил от автобусной остановки до туалета, где его ожидало блаженное чувство облегчения. Он тогда подумал, что даже олимпийские бегуны, разрывая грудью финишную ленточку, не чувствуют подобного экстаза.

Но одно дело было бежать от риска мокрых штанов, и совсем другое — пытаться обогнать смерть. Обиднее всего было сознавать, что пароксизм может начаться уже сейчас, когда до цели, до шкафа, осталось совсем чуть-чуть. И была слабая надежда на то, что даже, если приступ накроет его прямо сейчас, Игорь не умрет. Но это будет тот случай, когда живые позавидуют мертвым. Во-первых, его будет какое-то время ломать, и это будет сопровождаться сильными болями, рвотой, бессонницей и риском для жизни. А во-вторых, за годы сосуществования со своим экзотическим недугом, Игорь твердо уяснил: если хоть раз не отсидеться в шкафу, начинаешь буквально гнить живьем. А этот запах… Он был просто невыносим…

Спотыкаясь, задыхаясь, хрипя от бессилия, ничего не видя перед собой, с болью в висках он продолжал бежать по узкому тротуару вдоль девятиэтажек. Перед ним в недоумении расступались прохожие, а он бежал, протискиваясь между ними и стеной припаркованных машин. Бежал без шапки, в сером свитере и с бледно-красным лицом, скользя и буксуя, но каким-то чудом не падая, на присыпанных снегом ледяных пятаках.

Он прорвался по тротуарам мимо девятиэтажек и обогнул торец своей хрущевки. Чуть не соскользнул с тротуара под колеса проезжающей мимо машины, замахав руками. И тут на него обрушилась темнота. Будто кто-то выключил свет в комнате без окон.

Циферблат часов, которые когда-то подарил ему отец, смеялся над ним. Стрелки зашлись в каком-то безумном танце, вертясь с бешеной скоростью. Часы будто превратились в черную дыру, засасывающую целиком его разорванное пулями окровавленное тело. Балаган усиливался. Все почувствовали, что сейчас-то могут по существу поговорить о реальных сложностях, а не о мнимых вызовах и букашках-курьерах. И ведь все были предельно основательны! Каждый считал, что рационален в своих рассуждениях и говорит максимально доходчиво. Что все аргументы и претензии сейчас дойдут не только до Игоря, но и до начальства, а то и взлетят да Богу в уши, и вся ситуация возьмет да изменится в раз. Но все эти «рацпредложения» лишь воровали бесценное для Игоря и так быстро выходящее время.

Большая стрелка тяжело сместилась на отметку «8» — 15:40! В ушах Игоря набатом застучала кровь.

Надо было сразу встать у двери, а потом тихонько сбежать, пока Андрей Николаевич распинался о разноцветных человечках, доставляющих колбасу, запоздало спохватился Игорь. Тогда бы удалось свалить еще полчаса назад. Но сейчас момент был упущен, он был в центре внимания, тихо удрать не получалось. А его скромность и застенчивость не позволяли крикнуть, остановить вышедший из под контроля базар и бесцеремонно уйти из кабинета гендира. Парадокс, но даже под угрозой смерти он не чувствовал в себе сил сделать это. Да и времени еще немного есть, успокаивал он себя. Но времени было не просто «немного», а безобразно мало. Но он продолжал надеяться на победу разума над хаосом и верил, что совещание сейчас закончится.

Прошла минута, еще одна, сердце замерло, а балаган продолжался.

Вдруг он понял, что уже ничего не успеет, все кончено. За столько лет, он привык к тому, что в 15:50 уже железно находится дома, что шкаф вот он — рядом, и уже не столь важно, что приступы начинаются не четко в срок, а могут «гулять» минут на пять-десять в обе стороны. То есть, с ужасом понял Игорь, его может накрыть буквально сейчас в кабинете гендира перед всеми. И приступ не попросишь подождать, прийти попозже. Если началось — все.

«Нет, только не это!» — взвыл он мысленно.

И эта молитва была услышана.

Ирина Викторовна, всегда такая по-домашнему спокойная, вдруг резко сказала:

— Давайте прекращать, пожалуйста! Вы что хотите здесь еще часа два сидеть?! Мне таблетки надо принять, и сил нет никаких в этой духоте… Иван Иванович, я вас прошу, уже сорок минут, как время вышло!

— Ирина Викторовна… — начала было главбух.

Но ее перебил генеральный:

— Все, давайте завершать. Я понимаю, вопросы остались. Это важные вопросы, но мы, будем их решать уже в рабочем порядке. Спасибо, что все собрались, считаю, что мы продуктивно поговорили. О следующем — уже финальном — совещании, я скажу отдельно.

Воздух всколыхнула очередная волна галдежа — у многих по-прежнему чесались языки и чувство собственной важности, толкающие их донести до всех свое бесценное мнение.

— Все, спасибо, я сказал! — решительно закрыл дискуссию генеральный. — Прошу всех возвращаться к работе!

Народ потянулся к выходу из кабинета, у узкой двери тут же организовался затор. Игорь, разумеется, оказался в самом хвосте очереди. Он весь изводил себя от нетерпения протиснуться вперед и побежать, что было сил…

— Игорь, — позвал его Андрей Николаевич. Вместе с гендиром и главбухом они одни остались сидеть за столом. — А ты бы задержался на минутку…

— Не надо, — осадил зама Иван Иванович. — Иди, Игорь.

Благодарно кивнув, Игорь протиснулся в дверь и галопом помчался к выходу на улицу.

Это было невероятно, но темнота отступила. Игорь понял, что потерял сознание, но бежать не перестал. Каким-то чудом ему удалось вынырнуть, всплыть на мгновение. Он ощущал, что лицо у него в чем-то перемазано — возможно он снова падал или ударился обо что-то на бегу. Но это было неважно — он добежал! Прямо перед ним была вожделенная дверь подъезда. Он сунул руку в карман, ключей не было. На мгновение накатила паника: не оставил ли он ключи в кармане куртки на работе. Нет! Вот они — просто завернулись в подкладку кармана джинсов. Ему казалась, прошла целая вечность, прежде чем удалось попасть таблеткой ключа в домофон. Он ввалился в подъезд, споткнувшись о притолоку. Теперь перед ним была лестница на четвертый этаж. Сил у него уже не было, и его опять накрыла темнота.

Правда на этот раз не обрушилась непроницаемым занавесом, а пульсировала, как диафрагма фотоаппарата при серийной съемке, то открываясь то закрываясь. Мир стал чередой темных и светлых кадров. Вот первый кадр — он цепляется за перила, которые не менялись со времен его детства. Тьма. Вот он выскакивает на площадку второго этажа. Тьма. Вот перед глазами серый бетон ступеньки, по которому разлито что-то темное и липкое, он упирается в это рукой и пытается встать. Тьма. Вот он, наконец-то, стоит перед своей дверью, и откуда-то доносится странный глухой свист. Он не сразу понимает, что это звук вырывающегося из его легких воздуха. Тьма. Вот простой замок, который тоже не менялся со времен его детства, надо как-то умудриться попасть в него ключом. Тьма. Вот дверь, наконец, открыта, он сам не помнит, как смог это сделать. Но помнит, что точно такой — коричневой без всякой обивки — эта дверь была, когда они только въехали в эту квартиру. Тьма. Вот привет из девяностых — установленный отцом железный засов. Слабая защита от бандитов и домушников, но всем им тогда спалось спокойнее от осознания, что засов на двери есть. Он лязгает засовом, запирая дверь, и тьма слегка отступает, давая ему пару мгновений на финальный спринт по узкому коридору в комнату к заветному шкафу. Он рванул туда прямо в облепленных снегом ботинках, хотя не позволял себе такого даже в детстве. Оставалось совсем чуть-чуть. Он почувствовал тихую радость. Ворвавшись в комнату, он распахнул шкаф. В шкафу что-то висело, но это было неважно. Он успел! Ухватившись за пластиковую перекладину для галстуков, он закрыл дверь. И только после этого Игорь почувствовал, что он весь горит, голова раскалывается, сердце болтается где-то в районе пищевода, а каждый вдох и каждый выдох отдаются болью под ребрами.

Смерть больше не смеялась. Она отступила, отошла куда-то в темноту шкафа, скрывшись там до поры до времени.

2

Март, 2020 г.,

Июль, 1989 г.

Было очень жарко.

Дыхание долго не удавалось нормализовать, и Игорь глотал в шкафу воздух вместе с запахом затхлой ветоши. Он старался не шуметь и при приступах сильных вздохов, прикрывал нос рукавом свитера. По лицу размазалась кровь, он увидел ее через селфи камеру — да, все-таки он куда-то врезался или даже падал, пока бежал. Сердце быстро и неритмично колотилось, не желая подстраиваться под дыхание. На удивление Игоря не вырвало. Он был рад этому — не хватало еще испачкать одежду в шкафу. Лицо пылало, все тело покрылось холодным потом, и футболка под свитером мгновенно промокла.

Он осторожно снял свитер, стараясь не производить лишнего шума. Футболку снять не удалось — мокрая насквозь ткань прилипла к телу, а в шкафу было очень мало места, чтобы раздеться без шума. Да и сил уже не было. Игорь решил, что просто будет сидеть, пока не высохнет.

Издалека, откуда-то из родительской комнаты доносилась музыка. Ротару пела про лебедей. Красивая песня.

Было очень жарко.

Волосы взмокли.

В воспаленном мозгу снова закрутились мысли об идиотском совещании и о том, как оно некрасиво завершилось. Опять он выглядел полным кретином. Хотя он многое мог бы сказать в свое оправдание. Да и что он вообще мог сделать с теми, кто был не в ладах с компьютерами? Как он мог засунуть знания им в голову? Это вообще была забота руководителя с замом, а не его.

Но кретином оказался все-таки он. Все выглядело так, что ему поставили задачу, а он самым позорным образом с ней не справился. И все на совещании ткнули его в это носом, дружно записали его в кретины, и не было даже возможности высказаться в ответ! Игорь крепко сжал лицо руками, словно пытаясь снять с себя эту маску нерешительности и слабохарактерности. Вот только маска эта и была его лицом. Он вытер руки о тряпки на полу шкафа.

За последнее время он здорово устал. Причем к привычной уже усталости прибавились еще и эти проблемы с организацией удаленной работы для сотрудников компании да и полиция вдруг вышла на него в связи с какими-то убийствами девушек…

Это все его буквально угнетало.

Раньше он верил, надеялся, он даже где-то знал, что все еще можно изменить. Теперь же он окончательно опустил руки и потерял веру в счастливые перемены. Прямо как в песне Александра Васильева: «…вот-вот произойдет счастливый поворот твоей дороги. Судьбы твоей счастливый поворот. Но век уже как будто на исходе и скоро без сомнения пройдет, а с нами ничего не происходит, и вряд ли что-нибудь произойдет».

Было очень жарко.

С кухни слышался шум воды.

В шкафу у него затекла и опять заболела спина, вообще она стала часто у него болеть. Он попробовал потянулся, но места категорически не хватало.

«Ладно, — подумал Игорь, — все равно вылезать».

Сидеть в душном и тесном шкафу четыре часа тоже было невозможно.

Он аккуратно выбрался наружу, сощурившись от яркого солнца, проникающего в его комнату через окно. Деревянная форточка была открыта, и он подставил лицо прохладному ветру с улицы. Игорь улыбнулся, почувствовав запах листвы деревьев, высаженных перед домом. Кое-как, скорчившись в три погибели, он стянул с себя мокрую футболку. Потом надел желтую отцовскую рубашку из тех, что висели в шкафу. Это была его комната, но часть отцовской одежды хранилась здесь, потому что родительский шкаф был забит тряпьем, «которое еще могло пригодиться». Рубашка на удивление хорошо на него села, а после мокрой футболки в ней вообще было очень комфортно, будто он переоделся в только что выстиранное. Хотя рубашка и пылилась в шкафу не меньше года.