Бесплатный фрагмент - Иллюзия

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ФАСАД

Глава 1

Где правда стоит дешевле тушёнки

Город Зареченск располагался на берегу реки, которая когда-то, вероятно, была голубой и звонкой. Теперь она отливала всеми оттенками серого — от цвета мокрого асфальта до цвета уставшего свинца. По утрам над рекой висел туман такой густой, что казалось: сам город решил сыграть в прятки сам с собой и на удивление успешно в этой игре преуспел. Местные остряки говорили, что зареченский туман — единственное местное производство, которое не остановилось с развалом завода. Завод, кстати, когда-то кормил полгорода. Теперь он кормил только крыс, бомжей и особенно настойчивых историков краеведов, которые пытались доказать, что кирпичная труба завода — памятник конструктивизма. Жителям было плевать на конструктивизм, им было важно, чтобы труба не рухнула на их дачи.

В этом городе и жила Алиса Самойлова, двадцати двух лет от роду, с лицом, которое можно было назвать «интересным», когда не хватало смелости назвать его красивым. У неё были глаза цвета ледяной зимы — такие светло-серые, что в них иногда отражалась сама пустота провинциального неба. И ещё у неё была привычка смотреть на людей так, будто она читает не только их мысли, но и ту самую мелкую надпись в кредитном договоре, которую никто никогда не читает. И эта привычка, надо сказать, сильно портила ей жизнь. Особенно на работе.

Работа у Алисы была, как у многих в Зареченске, — не мечта, но и не полный кошмар. Она работала кассиром в магазине «Продукты24», который располагался на пересечении улиц Ленина и Гагарина (куда же в российской провинции без этого сакрального перекрёстка?). Магазин принадлежал Илье Викторовичу Мохову, местному олигарху, который, по слухам, держал в кармане и мэра, и полицию, и даже священника из единственной действующей церкви. Внешне Мохов напоминал медведя, которому случайно выдали лицензию на бизнес: широкий, лысый, с перстнем на мизинце, который стоил больше, чем Алисина квартира. Но самое неприятное было не в его внешности, а в том, что Мохов искренне считал себя благодетелем. «Я вам рабочие места даю», — любил повторять он на собраниях, и это звучало так же фальшиво, как трёхсотрублёвая купюра.

Итак, утро вторника. За окном магазина — серая муть. Внутри — запах дешёвой колбасы, хлорки и отчаяния. Алиса пробивала товар с лицом человека, который уже мысленно написал диссертацию о глупости человеческого рода и защитил её на отлично.

— Здравствуйте, — сказала она первой покупательнице, полной женщине в цветастом халате, которая набрала полную тележку сосисок. — Возьмёте пакет?

— Нет у меня денег на пакеты, — буркнула женщина. — И так разорение.

Алиса посмотрела на неё чуть дольше, чем требовал этикет. И увидела.

Не буквально, конечно. У неё не было ни рентгеновского зрения, ни нейрочипа из фантастических романов. Но у Алисы с раннего детства имелась странная способность — она улавливала то, что люди прятали за словами. Это было похоже на запах, который невозможно описать, но можно почувствовать. Женщина в халате говорила про разорение, но Алиса чуяла: дело не в деньгах. Дело в муже, который пил неделю и вчера разбил телефон об стену. Дело в дочери, которая уехала в областной центр и не звонит уже месяц. Дело в том, что женщина ходит в этот халате уже третью неделю, потому что стирать другие просто нет сил. И за этими сосисками — не ужин, а попытка заткнуть в себе ту дыру, которую не заклеить никакой колбасой.

— Берите пакет, — тихо сказала Алиса. — Я подарю.

Женщина удивлённо подняла глаза. В них мелькнуло что-то — благодарность, замешательство, испуг. Алиса протянула пакет, и женщина ушла, даже не поблагодарив. Как это часто бывает, когда человек не знает, как реагировать на неожиданную доброту.

— Подарочками разбрасываешься? — Изза спины раздался ядовитый голос. Это была Светлана Павловна, заведующая, тварь с причёской как у Брежнева и характером как у цепного пса, которого забыли покормить. — У нас не благотворительный фонд, Самойлова. Пакеты — три рубля.

— Я заплачу из своих, — пожала плечами Алиса.

— То-то же.

Светлана Павловна удалилась в подсобку, и Алиса осталась одна, если не считать дремлющего охранника дяди Вити, который мог проспать даже ограбление, если бы грабители были достаточно вежливы и не шумели.

Следующим покупателем оказался Николай Степаныч, учитель истории из местной школы, человек с благородной сединой и красным носом — результат долгой и счастливой любви к недорогому портвейну. Николай Степаныч покупал пшено и тушёнку.

— Алис, — обратился он, — а у вас есть скидка для пенсионеров?

— Вы не пенсионер, Николай Степаныч, — мягко заметила Алиса. — Вы на три года младше моей мамы. А мама ещё работает, между прочим.

— Ну, — учитель замялся, — я досрочно… того… по здоровью.

Алиса посмотрела на него. И снова увидела. Не здоровье тут было причиной. А тот случай, когда он на выпускном позволил себе лишнего и сказал директору школы всё, что думает о её методах преподавания. Директорша, женщина мстительная и злопамятная, сделала всё, чтобы историк ушёл «по собственному желанию». И теперь Николай Степаныч жил на свою мизерную пенсию, запивал горе портвейном и покупал пшено потому, что зубы уже не выдерживали более твёрдой пищи. И никто в городе об этом не говорил. Все делали вид, что он просто «выпивает» — потому что так проще, чем обсуждать несправедливость.

— Держите, — Алиса пробила тушёнку со скидкой, которую сама же и нажала на кассе. Система, конечно, запищала бы, но Светлана Павловна была в подсобке и красила губы, дядя Витя спал, а касса у Алисы имела привычку «глючить» в хорошие моменты.

— Спасибо, дочка, — прошептал учитель и быстро ушёл, пряча глаза.

Алиса вздохнула. Так каждый день. Тысяча маленьких трагедий, упакованных в полиэтиленовые пакеты. И никто из этих людей не звал на помощь. Они научились жить с болью, как с хроническим насморком — вроде и мешает, но уже привык. И главная иллюзия Зареченска заключалась в том, что все делали вид, будто так и надо. Что цена сосискам — полторы сотни рублей, а цена человеческому достоинству — умение держать язык за зубами и улыбаться начальству.

В одиннадцать часов в магазин заявилась она. Местная звезда, королева Зареченска — Кира Эдуардовна, жена главы администрации, женщина, чья внешность стоила ежемесячно половины бюджета небольшого африканского государства. На ней была норковая шуба (в октябре, когда на улице плюс пять), сапоги из кожи, которая, наверное, ещё не успела забыть, что была частью крокодила, и макияж такой плотный, что под ним невозможно было разглядеть не только выражение лица, но и вообще наличие лица.

— Здравствуйте, — пропела Кира голосом, который, казалось, был записан на диктофон десять лет назад и с тех пор проигрывался без изменений. — Мне, пожалуйста, вот эту нарезку, красную икру — баночку, и шампанское. Полусладкое.

— Паспорт? — автоматически спросила Алиса, потому что шампанское требовало возраста. Хотя Кире было под пятьдесят, и выглядела она на все шестьдесят после каждой бессонной ночи.

— Вы меня не узнаёте? — Кира обиженно надула губы, накачанные гиалуроновой кислотой до размера небольших слив.

— Узнаю, — ответила Алиса, глядя ей прямо в глаза. — Паспорт всё равно нужен.

Пока Кира рылась в сумке, Алиса увидела. И то, что она увидела, заставило её внутренности сжаться в холодный комок.

Под этой шубой, под этим макияжем, под этой пластиковой улыбкой сидела смертельная усталость. Нет, не просто усталость — животный страх. Кира боялась. Не налоговой, не соседей, не сплетен. Она боялась собственного мужа, Владимира Юрьевича, того самого главы администрации, который на публике называл её «своей драгоценной половинкой». Алиса не видела картинок — дара у неё не было. Она чувствовала. И это чувство говорило: синяки, которые Кира маскирует тональным кремом — не от того, что она упала с тренажёра. А сломанное ребро три месяца назад — не от того, что поскользнулась на гололёде в июле.

А самое страшное — Кира знала, что город знает. И все делают вид, что не знают. Потому что Владимир Юрьевич «хороший мужик» и «держит район в узде». Потому что он выделил деньги на ремонт детской площадки. Потому что у нас провинция, а в провинции свои порядки.

— Вот, пожалуйста, — Кира протянула паспорт.

И тут Алиса сделала то, что делать было категорически нельзя. Она сказала правду.

— Кира Эдуардовна, — тихо произнесла она, — а вы знаете, что есть центр помощи женщинам в областном центре? Телефон могу дать.

Кира замерла. Её идеальные брови поползли вверх и остановились где-то под линией волос. В глазах мелькнул такой ужас, будто Алиса только что озвучила пароль от её банковского счета.

— Что вы имеете в виду? — ледяным тоном спросила Кира.

— Ничего конкретного, — соврала Алиса. — Просто вдруг пригодится.

Кира молча забрала пакет, положила на кассу тысячерублёвую купюру, схватила сдачу — даже не пересчитав — и вылетела из магазина, громко хлопнув дверью.

— Ты что, с ума сошла? — донеслось из подсобки. Светлана Павловна стояла в дверях, губная помада была намазана неровно: одна губа тоньше, другая толще. — Зачем ты ей это сказала? Это же жена начальника района!

— Я спросила, не нужен ли ей телефон социальной службы, — пожала плечами Алиса. — Вдруг она захочет помогать неимущим?

— Ты издеваешься? — Светлана Павловна подошла так близко, что Алиса почувствовала запах чеснока. — Илья Викторович будет недоволен.

— А какое Илье Викторовичу дело до Киры Эдуардовны? — искренне удивилась Алиса.

Ответом было злое шипение и удаляющаяся спина заведующей. Алиса вздохнула и принялась пересчитывать мелочь в кассе. Она знала, что рано или поздно её дар — или проклятие, называйте как хотите — доведёт до беды. В маленьком городе правду не любят. Правда — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто собирается уезжать.

Алиса, между прочим, собиралась. Но каждый раз, когда она думала о большом городе, о Питере или Москве, кто-то из этих людей — с сосисками, тушёнкой и тоской в глазах — говорил ей что-то, что прирастало к сердцу, как репей. И она оставалась. Пока оставалась.

В обед, когда в магазине образовалось затишье (все нормальные люди в Зареченске либо спали после работы, либо пили — тоже после работы), Алиса вышла на крыльцо подышать. Дышать, правда, было нечем — городская свалка, находившаяся с подветренной стороны, напоминала о себе фирменным амбре, смесью гнилых яблок и невывезенных покрышек. Но даже этот запах казался Алисе честнее той фальшивой вежливости, что царила внутри.

Она достала телефон — старенький «Самсунг», видавший лучшие дни — и открыла фотографию. На ней был её отец, которого она почти не помнила. Он умер, когда ей было пять. Никакого героического подвига, никакой трагической аварии — просто инфаркт в гараже, когда он возился с проклятой «Нивой». Ему было тридцать семь. Мать, Людмила Николаевна, после этого как-то съёжилась, перестала смеяться в голос, стала бояться громких звуков и разучилась мечтать. Она работала в той же школе, что и Николай Степаныч, — уборщицей. Её зарплаты хватало на лекарства для больных ног и на скудную еду. Алисина зарплата кассира шла на то, чтобы платить за квартиру и иногда баловать мать чем-то вкусным.

— Самойлова! — гаркнули из дверей. — Обед кончился, заходи!

Алиса спрятала телефон и покорно двинулась внутрь. За свою жизнь в Зареченске она усвоила одно правило: не высовывайся. Но её проклятое чутьё, её способность видеть чужую боль и говорить о ней вслух превращали это правило в такое же недостижимое счастье, как для местных алкашей — коньяк «Курвуазье».

Когда в четыре часа появился Илья Викторович Мохов собственной персоной, Алиса поняла: Светлана Павловна настучала.

Мохов был одет в камуфляжную куртку (хотя в лесах Зареченска водились только комары мутанты и грибники с ишемией), джинсы и ботинки, которые могли бы прокормить семью беженцев месяц. За ним топтались двое помощников с одинаковыми лицами, похожими на масляные блины — плоские и невыразительные.

— Алиса, — Мохов улыбнулся, оскалив золотые зубы. — Привет, красавица. Как жизнь молодая?

— Ничего, Илья Викторович, — ответила Алиса, глядя ему в глаза. — Живу потихоньку.

Мохов наклонился к ней через кассу так близко, что Алиса почувствовала запах дорогого одеколона и недорогого перегара.

— А почему, Алиса, у нас в магазине некоторые покупатели жалуются, что ты им всякую фигню про социальные службы предлагаешь? — его голос был ласковым, как у удава перед тем, как он начнёт глотать кролика.

— Просто спросила, — Алиса почувствовала, как её чутьё включилось на полную мощность, и в голове зазвучал неприятный сигнал тревоги.

Мохов. Она увидела Мохова. Не его дела и не его тайны — нет, этот человек был защищён целым слоем самодовольства и власти, как бункер бетоном. Но она увидела кое-что другое. Под этой накачанной грудью, под этой дубовой курткой, под этими перстнями сидела старая, как мир, неуверенность. Мохов боялся. Не просто боялся — он панически опасался потерять контроль. Контроль над городом, над людьми, над каждой чёртовой мелочью, включая улыбку кассирши в его магазине. И эта его зависимость от контроля была настолько сильна, что делала его одновременно могущественным и жалким. Как паук, который свил паутину на весь дом, а сам дрожит от каждого сквозняка.

— Знаешь, — тихо сказал Мохов, — я тебя предупреждаю по-хорошему, по-соседски. Ты девочка умная, неглупая. Могла бы устроиться ко мне в контору. Секретаршей, например. С нормальной зарплатой. — Он подмигнул. — Но характер у тебя, Алиса, дрянной. Слишком много вопросов задаёшь. А в нашем городе вопросы задают только те, кто готов услышать ответы. Ты готова?

Алиса молчала.

— Я не расслышал, — Мохов уже не улыбался.

— А какие ответы? — неожиданно для самой себя спросила Алиса. — Что вы контролируете мэра? Что полиция ест у вас с руки? Что вы решаете, кому жить в этом городе, а кому — убираться к чёртовой бабушке? Это и так все знают.

В магазине повисла тишина. Даже дядя Витя проснулся и вытаращил глаза. Светлана Павловна побелела как мел. Охранники за спиной Мохова зашуршали куртками.

Мохов рассмеялся. Громко, неестественно, как по заказу.

— Молодец! — сказал он, хлопнув ладонью по кассе. — Смелая. Я таких люблю. Значит, так, Алиса. Ты с сегодняшнего дня уволена.

— За что? — спросила Алиса, хотя знала, за что.

— За нарушение трудовой дисциплины, — Мохов повернулся к Светлане Павловне. — Оформишь. Выдать расчёт. До свидания, красавица.

Он вышел так же внезапно, как и появился. Светлана Павловна со злорадной усмешкой принялась оформлять бумаги. Алиса сняла форменный фартук (ужасный, оранжевый, с жирным пятном от кетчупа) и положила его на кассу.

Выходя из магазина, она столкнулась в дверях с парнем. Невысоким, но поджарым, с русой чёлкой, падавшей на глаза, и тёмными глазами, которые почему-то показались Алисе знакомыми. Парень нёс ящик с минералкой.

— Осторожнее, — буркнул он, пропуская её.

— Спасибо, — ответила Алиса.

Она уже сделала шаг, когда парень окликнул её:

— Слышал, ты при всех отбрила Мохова?

Алиса обернулась.

— Это городской сплетни, что ли? Уже разнеслось?

— Город маленький, — пожал плечами парень. — Ты смелая, но глупая. Он тебя теперь не успокоится, пока из города не выживет.

— А ты кто, спасатель? — насмешливо спросила Алиса.

— Я Лин, — сказал парень, и в его улыбке мелькнуло что-то от той самой правды, которую Алиса так любила и ненавидела. — А ты — Алиса Самойлова, которая видит людей насквозь и умудряется Изза этого терять работу. Знаешь, а мне это нравится.

— Что именно?

— Что ты не боишься. Или боишься, но делаешь. В провинции это на вес золота.

Лин поставил ящик на пол, протянул руку. Алиса пожала её. Ладонь у него была тёплая и шершавая, как наждак.

— Ладно, спаситель, — сказала она, высвобождая пальцы. — Если выживу, буду знать, к кому обратиться.

— А я серьёзно, — крикнул он вдогонку. — Если что, я в старом клубе. Там весь второй этаж. Спросишь: «Лина» — любой скажет.

Алиса махнула рукой и зашагала домой, в панельную пятиэтажку на улице Мира, которая не видела мира со дня постройки в семидесятых. Настроение было отвратительное. Без работы, с матерью инвалидом, с врагом в лице местного царька. И с этим дурацким даром, который не приносит ничего, кроме неприятностей.

Темнело рано — приснопамятное октябрьское свойство. Фонари горели через один, как будто экономили электричество для лучших времён. Лужи замерзали, превращаясь в ледяные пятна с вкраплениями мусора. Алиса шла и думала: почему правда в Зареченске всегда воспринимается как личное оскорбление? Почему люди готовы врать себе о счастливом браке, о нормальной работе, о том, что «всё хорошо», пока всё действительно не разваливается на части?

Она вошла в подъезд, пропахший мочой и сигаретным дымом, поднялась на третий этаж, открыла дверь ключом, который вечно заедал.

— Мам, я дома, — сказала Алиса, скидывая куртку.

— Привет, дочка, — раздалось из комнаты. Людмила Николаевна сидела в кресле, укрытая пледом, и смотрела телевизор. На экране местный канал вещал: «Зареченск — город добрых соседей. У нас самая низкая преступность в области, самые ухоженные дворы и самая дружная администрация!».

— Слышала новость, — усмехнулась Алиса, кивнув на телевизор. — Значит, у нас буйное цветение лжи в этом году.

— Ты чего какая кислая? — спросила мать, отрываясь от экрана. — Опять на работе?

— Меня уволили, — выпалила Алиса и села на диван, уронив голову на колени матери.

Людмила Николаевна не ахнула, не всплеснула руками. Она погладила дочь по голове, как когда та была маленькой, и спокойно сказала:

— Значит, не судьба. Найдешь что-то другое.

— Мам, я Мохову в лицо сказала, что он всех тут купил. Мне теперь никуда не устроиться.

— А зачем ты ему это сказала?

— Потому что это правда.

— Дочка, — мать вздохнула. — В Зареченске правда не нужна. Здесь нужна ложь, которая помогает выжить. Ты же видишь всех насквозь. Но зачем ты это говоришь вслух?

— Не могу молчать, — прошептала Алиса. — Когда вижу, что человек страдает, а никто не поможет… я не могу.

— Тебе бы в психологи, — усмехнулась мать. — Или в святые.

— Святые в провинции не выживают, — ответила Алиса. — Их сжигают. Или делают из них местных дурачков.

Она подняла голову, посмотрела в окно. За стеклом темнота сгущалась, фонарь напротив подъезда мигал, будто подавал сигнал SOS. Где-то в этой темноте жил Мохов со своей властью, Кира со своими синяками, Николай Степаныч со своим портвейном, и сотни других людей, которые привыкли врать так долго, что забыли, как выглядит правда.

И только один парень, Лин, сказал ей сегодня: «Мне это нравится». Почему-то эта фраза грела сильнее, чем чай с мёдом.

Алиса выключила телевизор, когда диктор с улыбкой произнёс: «Счастье — это выбор каждого из нас».

— Нет, — сказала она пустой комнате. — Счастье — это когда тебе не нужно врать.

Мать ничего не ответила. Она уже тихонько посапывала, уронив голову на плечо. А за окном начинался новый вечер в Зареченске — городе, который настойчиво притворялся, что он нормальный, а на самом деле давно уже сдал билеты на поезд под названием «Реальность».

Алиса достала телефон и увидела сообщение от неизвестного номера: «Ты уволена. Я знаю. Приходи завтра в 18:00 в старый клуб. Здесь есть работа для тех, кто не боится правды. Лин».

— А вот это уже интересно, — прошептала Алиса.

Она не могла знать, что это сообщение — первый шаг в лабиринт, из которого не будет выхода. Что Лин, этот странный парень с тёмными глазами, окажется опаснее, чем Мохов. И что её дар — не проклятие, а ключ к тайне, которую Зареченск хранил тридцать лет. Но обо всём по порядку.

За окном моросил дождь. Провинция засыпала, укрывшись одеялом лжи, и только в одной квартире на третьем этаже девушка с серыми глазами поняла: завтра начнётся что-то по-настоящему серьёзное.

Глава 2

Где старый клуб хранит секреты, а новый знакомый пахнет опасностью

Старый клуб в Зареченске был памятником архитектурной мысли семидесятых годов, которая, как известно, сводилась к двум принципам: «подешевле» и «попрочнее». Здание напоминало серый бетонный куб, в котором когда-то кипела жизнь — кружки, танцы, киносеансы и, как шептались старухи, «непристойности в гримёрках». Теперь клуб стоял заброшенным, но не до конца — какой-то предприниматель снял второй этаж под офис, и местные ходили слухи, что там то ли букмекерская контора, то ли секта, то ли, то и другое вместе.

Алиса подошла к клубу ровно в восемнадцать ноль ноль. Октябрьский вечер встретил её ледяным ветром, который выдувал последнее тепло из недолжного пальто. Она пожалела, что не взяла шапку, но шапка портила причёску, а причёска, как известно, в Зареченске была единственным оружием женщины против серости мира.

Дверь оказалась не заперта. Алиса толкнула её и попала в маленький тёмный холл, пахнущий плесенью и старыми сигаретами. Слева — лестница наверх, выложенная кафельной плиткой, которая помнила ещё ботинки пионеров. Справа — огромное зеркало в трещине, похожее на карту незнакомой реки.

— Ты пришла, — раздался голос сверху. Лин стоял на лестничной площадке, прислонившись к перилам. Он был в простой чёрной водолазке и джинсах, и выглядел так, будто сошёл с обложки журнала «Провинциальный демон». — Я думал, ты струсишь.

— А надо было? — Алиса начала подниматься. Каблуки цокали по плитке, и этот звук в пустом здании казался почти неприличным.

— Мохов — тот ещё фрукт. После увольнения обычно люди бегут из города, а не на встречи с незнакомцами.

— Я не из пугливых, — Алиса поравнялась с ним. — И потом, у меня один вопрос: откуда у тебя мой номер?

Лин усмехнулся и пошёл вдоль коридора, жестом приглашая следовать за ним.

— В Зареченске все знают всех, — бросил он через плечо. — Номер телефона — это не тайна. Тайна — это человек.

— Звучит как реклама плохого детектива, — парировала Алиса, но всё же пошла.

Коридор второго этажа был длинным, с высоким потолком, на котором кое-где сохранились лепные розетки. По стенам висели афиши — старые, пожелтевшие, с фильмами, которых никто уже не помнил. «Москва слезам не верит», «Раба любви», какая-то чёрно-белая комедия с непроизносимой фамилией режиссёра. В конце коридора Лин остановился перед дверью с табличкой «ООО „Контакт“».

— Это что, фирма по производству контактов? — спросила Алиса, вспомнив местный анекдот про то, как в Зареченске одна контора выпускала «электрические контакты» для оборонки, а на поверку оказалось, что они точили болванки для заборов.

— Не угадала, — Лин открыл дверь. — Заходи.

Внутри оказалась не контора, а скорее уютная, обшарпанная квартира — бывший актовый зал, перегороженный фальшстенами. Мебель была старой, но добротной: кожаный диван, поцарапанный временем и кошками, огромный письменный стол, заваленный бумагами, и несколько стульев разного калибра. На стене висела карта Зареченска с разноцветными булавками. Окна выходили на пустырь, где когда-то обещали построить торговый центр, но построили только котлован, который теперь круглый год наполнялся дождевой водой.

В комнате уже кто-то был. За столом сидел мужчина лет за пятьдесят, с густой седой шевелюрой и очками в толстой оправе. Он что-то писал в блокноте и поднял голову только тогда, когда Алиса кашлянула.

— А, это и есть та самая девочка? — спросил он Лина, не сводя с Алисы глаз. — Которая Мохову правду в глаза сказала?

— Она самая, — Лин кивнул и пододвинул Алисе стул. — Знакомьтесь, это Аркадий Борисович. Наш… скажем так, идеолог.

— Можно просто Аркадий, — мужчина протянул руку. Пожатие было сухим и цепким, как у преподавателя, привыкшего ставить двойки. — А вы, насколько я знаю, Алиса Самойлова, дочь Людмилы Николаевны, работавшей уборщицей в школе.

— Вы и мою маму знаете? — удивилась Алиса.

— Я в Зареченске знаю каждого, кто не боится говорить правду, — Аркадий откинулся на спинку стула. — А таких у нас — по пальцам пересчитать. Вы — одна из них. Поэтому и сидите сейчас здесь, а не дома на диване перед «Пусть говорят».

— Я не смотрю «Пусть говорят», — машинально поправила Алиса. — Там слишком много лжи.

Аркадий и Лин переглянулись. Лин улыбнулся — не насмешливо, а как-то тепло, что ли.

— Отлично, — сказал он. — Значит, мы правильно сделали, что пригласили.

— Так что за работа? — спросила Алиса, чувствуя себя неуютно под их взглядами. — Вы мне в сообщении написали, что есть работа для тех, кто не боится правды. Я безработная, денег нет, мать больная, так что не томите.

Аркадий вздохнул, снял очки и принялся их протирать тряпочкой.

— Работа, Алиса, неофициальная. И опасная. Вы наверняка слышали про то, что в нашем городе происходит странное: люди исчезают, но полиция не ищет. Дела закрывают за недостаточностью улик. Свидетели молчат. А те, кто начинает копать — будь то журналист или просто активный гражданин, — либо уезжают в областной центр, либо попадают в больницу.

— Вы про Плотникова? — спросила Алиса. Фамилия сама выскочила из памяти. Павел Плотников, местный блогер, который вёл канал о коррупции в администрации. Полгода назад он на своём канале выложил ролик о том, как Мохов продаёт муниципальную землю по заниженным ценам своим друзьям. А через неделю Плотникова сбила машина на пешеходном переходе. Виновник — пьяный водитель, пенсионер, который якобы не справился с управлением. Пенсионер получил условный срок, Плотников остался инвалидом и сейчас живёт где-то в деревне.

— Да, — кивнул Аркадий. — И не только Плотников. Ещё был Семёнов, редактор газеты. Был Петрова, активистка из общества защиты леса. Все они задавали вопросы, на которые не следовало отвечать.

— И вы думаете, это Мохов? — спросила Алиса, хотя сама уже не сомневалась.

— Мохов — лишь вершина, — Лин подошёл к карте и ткнул пальцем в красную булавку в центре города. — Это здание администрации. От него расходятся синие булавки — это бизнесы, которые принадлежат Мохову или его людям. Жёлтые — это дома, где живут те, кто ему должен. Зелёные — это подкупленные полицейские и чиновники.

Алиса посмотрела на карту. Красных было мало, синих — десятки, жёлтых — сотни, зелёных — тоже немало. Но её взгляд привлекли чёрные булавки. Их было восемь.

— А чёрные? — спросила она.

— Чёрные — это те, кто исчез или погиб при невыясненных обстоятельствах, — тихо ответил Аркадий. — И только одно дело из восьми было раскрыто. Официально. Остальные — висят.

— И вы собираетесь это расследовать? — Алиса перевела взгляд с карты на Лина. — Кто вы? Полиция? Журналисты?

— Ни то и ни другое, — Лин усмехнулся. — Мы простые горожане, которым надоело жить в дерьме и делать вид, что это шоколад. Аркадий — бывший учитель истории, ушёл из школы, когда ему запретили рассказывать правду о местных событиях. Я программист, работаю удалённо на одну фирму в Питере. И есть ещё несколько человек, которых мы тебе позже представим, если ты согласишься.

— На что согласиться?

— На работу, — сказал Аркадий. — Мы хотим, чтобы ты помогла нам собирать информацию. Ты видишь людей насквозь, Алиса. Ты чувствуешь, где ложь, а где правда. Это уникальный дар, и мы хотим использовать его, чтобы наконец открыть глаза городу.

Алиса засмеялась. Сначала тихо, потом громче.

— Вы серьёзно? — спросила она, вытирая выступившие слёзы. — Вы меня принимаете за экстрасенса? Я не вижу будущее, гадать не умею. Просто чувствую, когда человек врёт. Это не суперспособность, это… ну, как обострённый слух. У кошек тоже острый слух, но они не раскрывают преступления.

— Обострённый слух, — задумчиво повторил Лин. — А ты когда-нибудь пробовала его тренировать? Использовать намеренно?

Алиса замерла. Она действительно никогда не пыталась. Свой дар — или проклятие — она воспринимала как неизбежное зло, как близорукость или непереносимость лактозы. Это просто было частью её, она научилась с ним жить, но не управлять.

— И как это сделать? — спросила она, постепенно переставая смеяться.

— У нас есть одна идея, — Аркадий поднялся и подошёл к шкафу. — Мы тут собрали досье на несколько человек из окружения Мохова. Официальные данные — ФИО, должности, связи. Но нам нужно знать их слабые места. То, что они скрывают. То, что можно использовать, чтобы заставить их говорить или, наоборот, чтобы защитить тех, кто пострадал.

Он достал тонкую папку и положил её перед Алисой.

— Здесь — фотографии и краткие справки. Ты можешь посмотреть на эти лица и сказать, что ты чувствуешь?

Алиса открыла папку. На первой странице — мужчина лет сорока, квадратное лицо, короткая стрижка, взгляд исподлобья. Подпись: Сергей Игоревич Козлов, зам. начальника полиции по экономическим преступлениям.

Она посмотрела на фото долго, упёршись взглядом в глаза. Сначала ничего. Потом, как будто настройка радиоприёмника, появилась рябь. Алиса почувствовала… нет, не ложь, не страх. Жадность. Острую, ненасытную жадность, от которой у неё засосало под ложечкой. Этот человек не брал взятки потому, что они нужны были на жизнь. Он брал их потому, что не мог иначе. Жадность была его формой любви, его религией.

— Он жадный, — сказала Алиса. — Патологически. Ему мало. Ему всегда мало. Даже если он получит миллион, он будет хотеть два.

Лин и Аркадий переглянулись.

— Это мы знаем, — сказал Аркадий. — Но есть что-то конкретное? Криминал? Взятки? Конкретные схемы?

— Я не могу прочитать мысли, — покачала головой Алиса. — Только чувства. Но… — она присмотрелась снова. — Под этой жадностью — страх. Не страх разоблачения, а страх бедности. Он боится стать нищим. Похоже, у него в детстве были проблемы с деньгами. Это его слабое место: если создать ситуацию, где он может потерять всё, он начнёт паниковать и, возможно, совершит ошибку.

— Ты уверена? — спросил Лин.

— Уверена настолько, насколько вообще можно быть уверенной в таких вещах, — ответила Алиса. — Но я предупреждаю: это не стопроцентное попадание. Иногда я ошибаюсь. Или путаю одно с другим.

— Даже так это больше, чем у нас есть, — Аркадий открыл вторую страницу. Женщина, блондинка с укладкой аля «начальница отдела кадров», лет сорока пяти. Подпись: Галина Петровна Соловьёва, главный бухгалтер администрации.

Алиса вгляделась. Ничего особенного — обычное лицо, обычная укладка, обычная брошь на вороте. Но чем дольше она смотрела, тем сильнее ощущала вину. Тяжёлую, давящую вину, похожую на мешок с песком. Что-то случилось в прошлом этой женщины — что-то, за что она себя не простила.

— Она виновата, — сказала Алиса. — Постоянно чувствует вину. Не за взятки, не за обман, а за что-то личное. Похоже, она кого-то подставила. Или не спасла. И этот груз вины делает её уязвимой. Если надавить на это — она может сломаться. Сознаться в чём угодно, лишь бы искупить.

— Фантастика, — выдохнул Лин. — Это же… это как…

— Как обычная психология, — перебила Алиса. — Ничего сверхъестественного. Просто я умею распознавать базовые эмоции, которые люди прячут за масками. Этому можно научиться, если сильно хотеть. Я просто родилась с этим.

— Или приобрела в детстве, — тихо сказал Аркадий. — Некоторые способности просыпаются после травмы. Я читал.

Алиса промолчала. Ей не хотелось обсуждать детство. Там было много такого, что даже её дар отказывался анализировать — так больно было вспоминать.

— Ладно, — она отодвинула папку. — Допустим, я могу помогать вам с этими портретами. Но что дальше? Что вы собираетесь делать с этой информацией?

— Мы не линчеватели, — Лин сел на подлокотник дивана, оказавшись совсем близко. — Мы не собираемся жечь дома Мохова или похищать его людей. Мы собираем информацию, систематизируем её и передаём тем, кто может реально повлиять на ситуацию. Областная прокуратура, например. Федеральные журналисты. Иногда — просто выкладываем в интернет, так, чтобы это нельзя было замять.

— И вы думаете, это сработает? — скептически спросила Алиса. — Провинциальная коррупция — это как спрут. Отрубишь одну голову — вырастут две.

— Значит, будем отрубать, пока не останется одна, — усмехнулся Лин. — Но для начала нужно понять, где у Мохова самые слабые места. И вот тут нам нужна ты.

Алиса задумалась. Она смотрела на карту с булавками, на папку с досье, на Лина и Аркадия. Всё это пахло опасностью. Мохов не прощал тех, кто копал под него. Вчера она лишилась работы, завтра могла лишиться чего-то большего. Но что-то внутри — та самая глупая, иррациональная часть, которая заставляла её говорить правду в лицо Кире и Мохову, — подталкивало согласиться.

— Вам нужны не мои способности, — вдруг сказала она. — Вам нужен козёл отпущения. Тот, кто будет собирать информацию, а когда всё вскроется, вы сделаете меня крайней. Так?

Лин нахмурился.

— Мы так не работаем. Мы все в одной лодке.

— В одной лодке с человеком, которого я знаю меньше суток? — Алиса поднялась. — Я ценю доверие, но не до такой степени. Сначала ответьте на несколько вопросов.

— Валяй, — кивнул Аркадий.

— Первый: вы работаете одни или есть ещё кто-то?

— Есть, — честно сказал Лин. — Ещё трое. Но они пока не в курсе, что мы тебя пригласили. Мы хотели сначала проверить тебя.

— Так проверяйте, — Алиса скрестила руки на груди. — Второй вопрос: что вы лично, Лин, забыли в Зареченске? Ты сказал, что работаешь удалённо на Питер. Питер — большой город, карьерные перспективы, зарплаты выше. Зачем тебе этот провинциальный… — она чуть не сказала «болото», но вовремя прикусила язык.

Лин посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах зажглось что-то — не гнев, не обида, а скорее усталость.

— У меня здесь похоронены родители, — тихо сказал он. — Авария на трассе десять лет назад. Виновника не нашли. А за день до аварии отец собирался идти к прокурору с заявлением на Мохова. У него был бизнес — маленькая пекарня. Мохов предложил ему «крышу» за долю. Отец отказался. Через месяц пекарня сгорела. Ещё через месяц — авария.

В комнате повисла тишина. Алиса вдруг остро почувствовала, какую боль прячет этот парень за своей печальной улыбкой. Не жалость — она не любила жалеть, — а холодное осознание: они с Лином похожи. У обоих жизнь перевернулась из-за Мохова. Только её отец умер от инфаркта, который, возможно, и не связан с мафией, а Лина родители погибли при очень подозрительных обстоятельствах.

— Прости, — сказала она искренне. — Я не знала.

— Откуда тебе знать, — Лин отвернулся к окну, за которым уже окончательно стемнело. — В Зареченске каждый что-то прячет.

— И ты тоже? — спросила Алиса. — Прячешь?

Лин обернулся. Теперь в его глазах горел не огонь, а лёд.

— Я пришёл сюда, чтобы перестать прятаться. И тебе предлагаю то же самое.

— А если откажусь?

— Тогда мы сделаем вид, что этого разговора не было, — вмешался Аркадий. — Ты уйдёшь, будешь искать другую работу, будешь жить своей жизнью. И однажды, возможно, уедешь в областной центр, как многие. А мы останемся здесь, с нашей картой и нашими булавками.

Алиса посмотрела на карту ещё раз, теперь внимательнее. Чёрных булавок было восемь. Восемь жизней. Восемь семей, которые так и не получили ответа. Восемь тайн, которые Мохов и его люди похоронили вместе с телами.

— Слушайте, — сказала она после долгой паузы. — Я не супергерой. Я кассирша, которую вчера уволили за длинный язык. У меня мать инвалид, пустой холодильник и нервный тик, когда кто-то громко кричит. Чего вы от меня ждёте?

— Мы ждём, что ты будешь собой, — просто ответил Лин. — Будешь смотреть на людей и говорить нам, что ты видишь. А мы уже будем думать, как это использовать. Никаких геройств, никаких подвигов. Просто работа.

— Смертельная работа, — парировала Алиса.

— Как и любая другая в этом городе, если работаешь не на Мохова, — усмехнулся Аркадий.

Она взвесила все за и против. Против: Мохов, опасность, мать останется одна, если с ней что-то случится. За: деньги (они обещали платить, и неплохо), возможность отомстить за унижение в магазине, и этот странный, непонятный интерес к Лину, который разгорался в ней как спичка.

— Ладно, — сказала Алиса, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я попробую. Но с условием: если в любой момент я решу, что это слишком опасно, я ухожу. Без обид.

— Без обид, — кивнул Лин и протянул ей руку. — Добро пожаловать в команду, Алиса Самойлова. Ты только что подписалась на самую безумную авантюру в своей жизни.

Она пожала его руку. Ладонь была тёплой, шершавой, как тогда у магазина. И Алиса почувствовала, что дар снова включился. Но на этот раз он показал ей не страх Мохова и не жадность Козлова. Он показал одиночество. Лин был бесконечно одинок в своей борьбе, в своей ненависти, в своей боли. И он искал не союзника — он искал кого-то, кто поймёт.

— Ты не поэтому меня позвал, — тихо сказала Алиса, не разжимая руки. — Не из-за дара.

Лин замер.

— А почему же?

— Потому что я тоже одна, — ответила она. — И ты это почувствовал.

Аркадий кашлянул и отвернулся к карте, давая им пространство. Они стояли так несколько секунд — слишком долго для простого рукопожатия, слишком мало для объятий. Потом Алиса отпустила его ладонь и отошла к двери.

— Когда начинаем? — спросила она, стараясь говорить как можно будничнее.

— Завтра, — сказал Лин и вытащил из стола мятую бумажку. — Вот адрес. Вечером будет встреча в одном кафе, которое не на слуху. Там познакомишься с остальными. Придёшь, если не передумаешь.

Алиса взяла бумажку, сунула в карман джинсов и направилась к выходу. Уже в дверях она обернулась:

— А если я передумаю?

— Тогда не приходи, — пожал плечами Лин. — Но ты придёшь.

— С чего такая уверенность?

— Потому что ты — такая же, как мы. Люди, которые не умеют жить во лжи.

Алиса вышла в коридор и быстро зашагала к лестнице. Каблуки цокали громко, отражаясь от высокого потолка. Ей казалось, что за ней следят — не глазами, а самой атмосферой этого странного места. Старый клуб, казалось, знал её секреты лучше, чем она сама.

У выхода она остановилась у треснутого зеркала. Посмотрела на своё отражение — серые глаза, растрёпанные волосы, испуганная улыбка.

— Дура, — сказала она себе. — Полная дура. Мохов узнает — тебя же первой закопают.

Но ноги уже несли её к дому, к матери, к той жизни, которая с сегодняшнего вечера перестала быть прежней.

Когда она вышла на улицу, моросил дождь. Холодный, мелкий, назойливый, как комар. Алиса подняла воротник и зашагала в темноту, чувствуя спиной, что в окне старого клуба кто-то стоит и смотрит ей вслед. Лин.

— Чёрт с тобой, — прошептала Алиса, — чёрт со всеми вами.

И пошла быстрее, чтобы не промокнуть окончательно.

Глава 3

Где кофе остывает быстрее, чем доверие, а первое задание пахнет жареным

Кафе «Уют» в Зареченске называлось так с той же долей иронии, с какой местные жители называли городскую свалку «Курочки Рябы» — потому что там иногда можно было найти что-то съедобное. Находилось оно в подвале жилого дома на улице Советской, вход был со двора, через арку, пахнущую кошачьей мочой и надеждой. Вывеска — неоновая, но половина букв не горела, так что читалось «У т» — что порождало у прохожих нездоровые ассоциации.

Алиса пришла ровно в семь, как было указано в мятой бумажке. За день она успела переделать кучу дел: сходить в собеседование (ей отказали, потому что Мохов уже обзвонил всех, кого мог), купить маме лекарства (последние сбережения ушли на антибиотики) и двадцать раз передумать насчёт сегодняшней встречи. Но вот она стояла у обшарпанной двери, слушала доносившийся изнутри гул голосов и недоумевала: что за идиот в здравом уме назначает встречу в самом дешёвом кафе города, где официанты помнят клиентов по запаху пота, а кофе варят такой, что после него хочется пойти записаться в монахи?

— Заходи, не стой, — дверь приоткрылась, и оттуда высунулась голова Лина. Сегодня он был в серой толстовке с капюшоном, из-под которой торчала непослушная чёлка, и выглядел так, будто только что встал с дивана, но при этом успел пробежать марафон. — Опоздала на пять минут. Плохой тон.

— Я женщина, — парировала Алиса, проходя внутрь. — Женщины имеют право опаздывать. Это закон природы, записанный где-то между гравитацией и тем, что утром кофе всегда выплёскивается на белую блузку.

— Ты не женщина, — хмыкнул Лин. — Ты стихийное бедствие в юбке. Идём.

Внутри кафе оказалось даже хуже, чем снаружи. Пластиковые столики, покрытые клеёнкой в цветочек, стулья, которые помнили ещё Горбачёва, и запах жареного лука, смешанный с запахом дешёвого табака. В углу, под плазмой, показывавшей «Давай поженимся» без звука, сидели трое.

Алиса окинула их быстрым взглядом — и тут же включила свой дар на полную мощность, потому что в таких местах, как это кафе, люди обычно прятали не только лица, но и души.

Первой была девушка лет двадцати пяти, с короткой стрижкой «под горшок» и веснушками, рассыпанными по всему лицу, как будто кто-то тряхнул над ней солонкой. Одета в джинсовую куртку, на пальце — татуировка в виде маленькой птички. Алиса почувствовала от неё любопытство — острое, почти детское, и скептицизм — как у кота, который наблюдает за новой игрушкой и решает, стоит ли её атаковать.

— Это Надя, — представил Лин. — Наша технарь. Она умеет взламывать базы данных, находить компромат в интернете и вытаскивать из удалённых файлов то, что было удалено так тщательно, что сам бог бы не нашёл.

— Хватит пафоса, — Надя махнула рукой. — Я просто гопница с ноутбуком. Привет, Алиса. Слышала, ты умудрилась рассмешить Мохова в лицо. Это дорогого стоит. Буквально — в городе открыт тотализатор, сколько ты протянешь, пока он тебя не выживет. Ставки: три месяца, полгода, год. Я поставила на год, так что постарайся не подвести.

— Постараюсь, — усмехнулась Алиса и перевела взгляд на второго.

Мужчина, лет сорока, худой, высокий, с залысинами и усталыми глазами. Одет в старый свитер, явно ручной вязки (бабушка постаралась), и брюки, которые видели лучшие времена ещё при Брежневе. Звали его, как выяснилось, Юра, и он был… никем. То есть никем официально. А неофициально — местным Шерлоком Холмсом. Работал в ГИБДД, но уволился пять лет назад, когда начальник попросил его «не замечать» одну аварию. Теперь Юра занимался частными расследованиями: находил пропавших собак, изменников супругов и иногда — если везло — пропавших людей.

От Юры Алиса почувствовала горечь. Не ту, что от неправильно заваренного кофе, а ту, что остаётся на языке, когда понимаешь: лучшие годы прошли, а ты всё ещё сидишь в подвальном кафе с людьми, которые верят, что могут изменить мир.

— Юра, — коротко сказал он, пожимая руку. — Я водитель, если что. И техник. И иногда нянька для этих двоих, — он кивнул на Лина и Надю. — Так что, если у тебя сломается машина или нужно будет кого-то отвезти в больницу — звони.

— Спасибо, — искренне ответила Алиса. От этого человека пахло надёжностью, как от старого деревенского дома — неказисто, но крепко.

И третий. Он сидел в углу, делая вид, что читает газету — хотя в эпоху смартфонов это выглядело так же анахронично, как доспехи на дискотеке. Мужчина лет пятидесяти, с пронзительными голубыми глазами и идеально выбритым подбородком. Одет в костюм — да, в подвальное кафе, где на полу масляные пятна, он пришёл в костюме. Белая рубашка, запонки, галстук в полоску. Он не вписывался в обстановку, как лебедь в курятник.

— А это, — Лин запнулся, — это Виктор Сергеевич. Наш… эээ…

— Инвестор, — спокойно закончил мужчина, откладывая газету и вставая. — Здравствуйте, Алиса. Виктор Сергеевич Громов. Я — тот, кто платит за эту авантюру. И тот, кто, вероятно, первым сядет в тюрьму, если мы проколемся.

Алиса пожала его руку и чуть не отшатнулась. Дар завыл сиреной. Опасность. Реальная, осязаемая, пахнущая железом и кровью. Но не исходила она от самого Виктора Сергеевича — нет, он был скорее похож на затаившегося зверя, который умеет ждать. Опасность шла от того, с чем он был связан. Этот человек имел дело с большими деньгами, большими тайнами и большими врагами. И Зареченск для него был не домом, а полем битвы.

— Вы не местный, — сказала Алиса, не спрашивая.

— Я из областного центра, — кивнул Громов. — У меня там бизнес. Но история моего бизнеса началась здесь, в Зареченске, двадцать лет назад. Я хочу вернуть долги. Не свои — те, что перед этим городом.

— Звучит как речь политика, — заметила Алиса.

— Политики говорят красиво и ничего не делают. Я говорю скупо и делаю, что обещал. Разница есть.

Он сел, жестом приглашая всех за стол. Официант — подросток с прыщавым лицом и вечно обиженным выражением — принёс кофе в пластиковых чашках. Кофе выглядел как жижа из болота, пах соответственно. Алиса сделала глоток и пожалела об этом немедленно.

— Итак, — начал Громов, понизив голос, — переходим к делу. Мохов готовит сделку. Продажу муниципальной земли на окраине города, там, где сейчас пустырь за старым клубом. Формально — строительство торгового центра. Реально — отмывание денег и выведение активов через подставные фирмы.

— И какую сумму? — спросил Лин.

— Около ста миллионов рублей. Бюджетных, городских. Деньги, которые могли бы пойти на ремонт дорог, больницу, школу. Вместо этого они уйдут в карман Мохова и его подельников.

Алиса слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. Она видела эти дороги — в ямах, как после бомбёжки. Она видела больницу — текут крыши, аппаратура из девяностых. Она видела школу, где училась — окна заклеены скотчем, а в спортзале до сих пор висит баскетбольное кольцо, которое помнит её маму.

— И что мы можем сделать? — спросила она. — Нас пятеро. Против Мохова — вся полиция, администрация и, вероятно, половина городской думы.

— Мы можем собрать доказательства, — сказал Громов. — И передать их в УФАС, прокуратуру и, если повезёт, федеральным следователям. Документы, подписи, аудиозаписи, свидетельства. Всё, что уронит эту сделку и, возможно, самого Мохова.

— Звучит как план, который провалится на первом же шаге, — не удержалась Алиса. — Простите за скептицизм, но Зареченск — это не Москва. Здесь доказательства исчезают быстрее, чем зарплата в день получки.

— Поэтому мы будем действовать не через официальные каналы, — вступил Лин. — Мы выложим всё в сеть. Сделаем так, чтобы информация стала вирусной. Тогда ни прокуратура, ни полиция не смогут её замять, не привлекая внимания свыше.

— А если Мохов нас вычислит?

— Тогда, — Лин усмехнулся, — у каждого из нас будет билет в один конец. Кто-то в областной центр, кто-то в Питер, кто-то в могилу, — он покосился на Громова, который оставался невозмутимым.

Повисла тишина, нарушаемая только жужжанием плазмы, где Лолита Милявская что-то эмоционально доказывала жениху.

— Мне нравится, — неожиданно сказала Надя. — Риск, адреналин, возможность размазать местную элиту по стенке. Я в деле. А ты, Алиса? Или ты уже хочешь сбежать, пока не поздно?

— Я подписалась, — ответила Алиса, чувствуя, как её дар снова включается, сканируя каждого за столом. Надя — азарт и страх пополам. Юра — усталая решимость. Громов — холодный расчёт. Лин — смесь ненависти и надежды. — Но я хочу понять: какая конкретно моя роль? Говорить, кто врёт, а кто нет?

— Именно, — Лин подвинул к ней тонкую папку. — Вот список людей, которые задействованы в сделке. Девять фамилий. Четверо — чиновники администрации, трое — бизнеспартнёры Мохова, двое — его личные телохранители, которые подписали документы как свидетели. Мы хотим, чтобы ты встретилась с каждым из них — не напрямую, конечно, а так, чтобы они тебя не заподозрили — и поняла, кто из них слабое звено. Кто готов дать показания или хотя бы проболтаться о деталях.

— Встретилась? — переспросила Алиса. — Я же кассир без работы. С чего вдруг мне встречаться с замом главы администрации?

— Мы придумаем легенду, — Громов достал из внутреннего кармана конверт и положил на стол. — Вот ваше новое удостоверение. Вы Алиса Сергеевна Самойлова, стажёр социологического факультета областного университета. Пишете диплом на тему «Социальные связи в малых городах». Проводите интервью с представителями местной элиты. Официальные запросы уже отправлены, вам никто не откажет — неловко отказывать студентке, тем более с такими связями, — он усмехнулся. — Вас примет каждый.

Алиса взяла удостоверение. Фотография — её же, только с другой причёской и в строгом пиджаке. Печать, голограмма, подпись — всё как настоящее. Она почувствовала, как внутри поднимается волна восхищения и страха.

— Вы играете по-крупному, — сказала она Громову. — Кто вы на самом деле? Бизнесмен, который ненавидит Мохова? Или у вас свои счёты?

— У каждого есть свои счёты, — уклонился Громов. — Мои счёты длиной в двадцать лет. И поверьте, Алиса, я не меньше вас хочу видеть Мохова в тюрьме. Может быть, даже больше.

— Темнишь, — заметила Алиса. — Но ладно. Я согласна попробовать. Но учтите: я не умею врать. Если меня спросят прямо, я могу сорваться и выдать всю правду.

— Не выдашь, — сказала Надя. — Потому что мы тебя подготовим. У нас есть две недели, чтобы ты прошла курс молодого бойца: как держать лицо, как отвечать на каверзные вопросы, как выходить из неловких ситуаций. Я сама была в театральном кружке в школе, умею ставить голос.

— Это меня и пугает, — вздохнула Алиса.

Лин засмеялся — впервые за вечер. Смех у него оказался низким, чуть хрипловатым, и Алиса полуовала, как что-то тёплое разливается в груди. Дар снова среагировал: доверие. Лин доверял ей. Не просто как участнице команды — как человеку, на которого можно положиться в самый страшный момент.

— Ну что, — он поднял свою пластиковую чашку с кофеиновой жижей. — За успех нашей безумной авантюры?

— За то, чтобы нас не закопали раньше времени, — поправила Надя.

— За правду, — тихо сказала Алиса.

Чокнулись. Кофе расплескался, оставив коричневые пятна на клеёнке.

Они просидели в «Уюте» ещё около часа. Громов ушёл первым — у него была встреча в областном центре, и он не хотел рисковать, оставаясь в Зареченске дольше необходимого. Юра уехал на своей «Логане» (Алиса заметила, что машина держится на честном слове и молитвах), а Надя осталась, чтобы провести «класс по конспирации».

— Первое правило, — Надя загнула палец. — Никогда не говори «мы». Ты одна. Ты студентка. Ты не знаешь никакого Громова, никакого Лина, никакой меня. Если тебя спросят, кто твой научный руководитель — это профессор Стрижак, его телефон есть в удостоверении, мы поставили туда номер, который переадресует на Лина.

— А если позвонят?

— Лин скажет, что он профессор. У него голос поставлен. Не волнуйся.

— Второе правило, — загнула второй палец Надя. — Следи за глазами. Когда врёшь, смотри человеку в переносицу. Не в глаза — это выглядит вызывающе, не в пол — это выдает неуверенность. В переносицу. Практикуйся дома на кошке.

— У меня нет кошки.

— Тогда на маме. Она у тебя умная, подыграет.

— Третье правило, — Надя даже наклонилась ближе, и Алиса почувствовала запах дешёвого шампуня. — Если почувствуешь, что не справляешься, что твой дар вот-вот вырвется наружу и ты начнёшь говорить людям в лицо всю правду — прикуси язык. Буквально. Боль переключит внимание, и ты успеешь сказать что-то нейтральное.

— Это жестоко.

— Жестоко — когда Мохов с землёй сравняет старый квартал и выкинет на улицу полсотни семей. А прикусить язык — это так, мелкие неудобства.

Алиса вздохнула. Она смотрела на Надю, и её дар шептал: эта девушка не просто технарь. У неё тоже есть тайна. Возможно, такая же тяжёлая, как у Лина. Но спрашивать сейчас не стоило — не тот момент.

— Ладно, — сказала Алиса. — Я попробую. Когда первое интервью?

— В субботу, — Лин вернулся из туалета (в «Уюте» была отдельная фишка: туалет на улице, через двор, и Лину пришлось надевать куртку). — С Козловым, тем самым замом начальника полиции. Ты его уже видела на фото. Он будет в ресторане «Визит» в семь вечера. Ты подходишь, представляешься студенткой, говоришь, что ваша кафедра проводит опрос общественного мнения о безопасности в городе. Он любит говорить о безопасности, потому что сам её нарушает.

— И что я должна у него спросить? — Алиса чувствовала, как внутри разрастается мандраж.

— Стандартные вопросы: уровень доверия к полиции, количество заявлений о преступлениях, раскрываемость. Но ты смотри на его реакцию, на эмоции. Если увидишь, что он нервничает, когда речь заходит о конкретных делах — например, о деле Плотникова — это будет нам подсказкой.

— А если он спросит, зачем студентке это знать?

— Скажешь: пишу диплом, нужна статистика. Он даст тебе данные — поддельные, конечно, но это тоже будет доказательством. Мы потом сравним с реальной статистикой.

Алиса кивнула. В голове уже крутился план, но как-то смутно, как в тумане. Она не была уверена, что сможет сыграть роль студентки — в свои двадцать два она выглядела на все двадцать пять, а в душе чувствовала себя на все сорок, после всех этих лет в магазине и ухода за больной матерью.

— Пора расходиться, — сказал Лин, глянув на часы. — В городе темнеет, а у нас ещё есть дела.

Они вышли из кафе. Ночь уже опустилась на Зареченск, фонари горели через один, и тени от них ложились на асфальт неровными полосами, как тигриная шкура. Надя ушла первой — её дом был в соседнем дворе, она махнула на прощание и скрылась в арке. Алиса и Лин остались вдвоём.

— Проводить тебя до дома? — спросил Лин, засунув руки в карманы толстовки.

— Дорогу знаю, — ответила Алиса, но не двинулась с места.

Они стояли под фонарём, который почему-то не мигал, а горел ровно и жёлто, как глаз бодрствующего кота. Моросил мелкий дождь, и капельки повисали в воздухе, создавая вокруг них подобие нимба.

— Слушай, — сказал Лин, глядя куда-то в сторону. — Я должен извиниться. Я втянул тебя в это дело, не спросив толком. Ты могла отказаться.

— Я могла, — согласилась Алиса. — Но не отказалась. Значит, втянулась добровольно.

— Это не значит, что я не должен предупредить: Мохов опасен. Когда мы начнём копать, он почувствует. И тогда под ударом окажешься не только ты, но и твоя мать.

Алиса похолодела. О маме она думала, но старалась отгонять эти мысли. Слишком страшно было представлять, что Мохов может прийти к ним домой.

— Я увезу маму в деревню к тётке, — сказала она после паузы. — На время. Скажу, что повезла на лечение.

— Хороший план, — кивнул Лин. — Но будь готова к худшему. У Мохова длинные руки.

— У меня длинный язык, — парировала Алиса. — Посмотрим, чья конечность длиннее.

Лин рассмеялся, и в его смехе впервые не было горечи. Он повернулся к ней, и их взгляды встретились. Секунду, две, три. Алиса почувствовала, как её дар снова включается, но на этот раз он показывал не страх, не ненависть, не одиночество. Он показывал интерес. Не романтический пока — скорее тот, который возникает между двумя людьми, когда они понимают, что говорят на одном языке.

— Иди уже, — сказал Лин, отводя глаза. — А то простудишься. Нам нужна боевая единица, а не сопливая девочка.

— Я никогда не сопливая, — фыркнула Алиса и зашагала прочь.

Она прошла квартал, завернула за угол, остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Она вытащила из кармана удостоверение, которое дал Громов, и посмотрела на свою фотографию. Алиса Сергеевна Самойлова, стажёр социологического факультета. Студентка, которая не боится задавать вопросы.

— С ума сошла, — прошептала она в темноту. — На кой чёрт тебе это сдалось?

Но ответа не было. Только дождь моросил, и где-то далеко лаяла собака, и в окнах панельных пятиэтажек горел жёлтый свет — такой же, как у фонаря, под которым они только что стояли с Лином.

Алиса убрала удостоверение, поправила волосы и пошла домой. Завтра нужно было готовиться к первому интервью. А через два дня — встретиться с Козловым. И ещё через неделю — с остальными. Девять человек. Девять лиц. Девять тайн.

Она не знала, что некоторые из этих тайн окажутся гораздо страшнее, чем она могла себе представить. И что Лин, который сегодня рассмеялся впервые, уже через месяц будет смотреть на неё совсем другими глазами — не как на союзницу, а как на единственного человека, которому он готов доверить свою жизнь.

Но это будет потом. А пока — моросил дождь, и Зареченск спал, укрывшись иллюзией покоя.

Глава 4

Где полицейский начальник рассказывает о безопасности, а безопасность пахнет перегаром

Подготовка к первому интервью заняла три дня, за которые Алиса чуть не возненавидела Надю, чуть не влюбилась в Лина и чуть не отравилась репетиционным кофе, потому что Надя считала, что правильный тон голоса достигается только после шестой чашки.

— Ты слишком быстро моргаешь, — Надя сидела на кухне Алисы, подперев голову рукой, и напоминала строгую учительницу, которой надоело втолковывать таблицу умножения дебилу. — Когда врёшь про диплом, моргать надо реже. Частое моргание — признак стресса.

— У меня нервный тик! — возмутилась Алиса. — Я с детства часто моргаю, когда волнуюсь. Это не исправить.

— Тогда надень очки без диоптрий. Они скроют глаза.

— Я буду похожа на ботаничку.

— Ты и есть ботаничка. Социологический факультет, диплом про малые города. Ботаничка — самый натуральный образ. Никто не боится ботаничек, их жалеют. А жалость — это ключ к доверию.

Алиса вздохнула и посмотрела в потолок, где уже второй год красовалось влажное пятно в форме Австралии. Мать спала в соседней комнате — Алиса дала ей снотворное, чтобы не мешала репетициям. Это был рискованный шаг, потому что мать могла проснуться и начать искать свои любимые тапочки, но лучше уж так, чем слушать её комментарии: «Дочка, ты с ума сошла, связываться с этими людьми, помяни моё слово, до добра не доведёт».

— Ещё раз, по ролям, — скомандовала Надя, отодвигая пустую чашку. — Я Козлов. Ты Алиса. Начали.

Алиса выпрямилась, одёрнула строгий синий пиджак (взятый у соседки за обещание принести чего-нибудь из магазина, если выживет), и включила режим «пай-девочка».

— Здравствуйте, Сергей Игоревич! — она улыбнулась так широко, что щёки заболели. — Я Алиса Самойлова, студентка социологического факультета. Большое спасибо, что нашли время!

— Слишком радостно, — поморщилась Надя. — Ты пришла брать интервью у мужика, который, возможно, крышует банду. Не надо сиять, как начищенный самовар. Улыбайся спокойно, нейтрально. Как будто ты уже устала от жизни, но держишься.

— То есть как обычно?

— Вот именно. Как обычно. Твоё обычное состояние — «я всё про вас знаю, но мне лень об этом говорить» — это и есть лучшая маска.

Алиса попробовала. Опустила уголки губ, расслабила глаза, сделала взгляд чуть отсутствующим. Получилась девушка, которая пережила развод с мужем алкоголиком и теперь пишет диплом, чтобы отвлечься от горечи бытия.

— Идеально, — констатировала Надя. — Теперь текст. Первый вопрос — про общую безопасность. Второй — про количество заявлений. Третий — про дело Плотникова. Запомни: третий вопрос — самый опасный. Если Козлов начнёт нервничать, ты сразу уходи в нейтралку: «Извините, если вопрос некорректный, я просто собираю данные». Поняла?

— Поняла, — кивнула Алиса, хотя внутри всё сжималось от страха.

— И последнее, — Надя вдруг стала серьёзной, почти мрачной. — Твой дар. Не включай его на полную мощность. Ты можешь почувствовать что-то такое, что тебя выдаст. Козлов — старый волк, он умеет читать лица. Если увидит в твоих глазах ужас или отвращение — всё, пиши пропало.

— Как я могу не включить дар? Это не кран с водой.

— А ты попробуй сосредоточиться на чём-то другом. Например, на том, сколько стоит его галстук. Или на том, какой у него запах изо рта. Отвлекайся. Дар притупится.

Алиса не была уверена, что это сработает, но спорить не стала. Надя явно знала о психологии больше, чем Алиса о своей собственной способности. Кстати, о способности — Алиса до сих пор не понимала, как она работает. Иногда чужие эмоции били в лицо, как струя из пожарного шланга, иногда пробивались слабым сигналом, и их можно было не заметить, если не прислушиваться. Может, Надя права — нужно просто научиться регулировать громкость.

— Ладно, — Алиса встала. — Завтра в семь. Я готова.

— Ты не готова, — усмехнулась Надя. — Но поезд ушёл. Придётся импровизировать.

В субботу в семь вечера Алиса стояла перед рестораном «Визит». Это заведение считалось в Зареченске элитным — то есть здесь подавали салаты, в которых майонез не жалели, а официанты не плевали в тарелки (по крайней мере, на виду). Фасад украшали колонны из дешёвого пластика, имитирующие мрамор, и вывеска с подсветкой, которая горела даже днём, потому что электричество в городе воровали так умело, что счетчики крутились в обратную сторону.

Внутри пахло жареной картошкой, дорогим парфюмом и лицемерием. Алиса прошла к столику, который заранее забронировал Лин (он умел делать такие вещи — звонить от имени кого-то важного и говорить так, что ему не отказывали). Козлов уже сидел. Один. На столе — полбутылки коньяка, закуска и телефон, который он нервно крутил в руках.

Он оказался именно таким, как на фото: квадратное лицо, короткая стрижка, взгляд исподлобья. Но живой он был хуже, чем на карточке. От него исходил запах дешёвого одеколона, которым он пытался перебить запах коньяка, и ещё — запах власти, смешанной со страхом. Алиса почувствовала это сразу, хотя пыталась отвлекаться на галстук (красный, в полоску, явно подарок жены, потому что сам бы он такой не выбрал).

— Здравствуйте, Сергей Игоревич, — она улыбнулась нейтрально, как учила Надя. — Спасибо, что согласились на интервью.

— Садись, садись, — Козлов махнул рукой, даже не встав. — Ты, значит, студентка? А выглядишь старше. Рано жизнь потрепала или просто макияж неудачный?

Алиса мысленно зарычала, но внешне осталась спокойной. Юмор — она обещала добавить юмора, но этот тип начинал бесить уже с первой фразы.

— Потрепала, Сергей Игоревич, — ответила она, садясь напротив. — Ипотека, больная мать, сессии. Знаете, как бывает.

— Знаю, — он пододвинул к ней меню. — Заказывай что хочешь. Я угощаю.

— Спасибо, я на диете.

— Дурацкое занятие. Жизнь короткая, чтобы отказывать себе в еде. Коньяк будешь?

— Я за рулём, — соврала Алиса. За рулём она была только в мечтах и на велосипеде в возрасте двенадцати лет.

— Как знаешь.

Она включила диктофон (настоящий, не поддельный — всё должно быть официально) и достала блокнот с вопросами. Козлов расслабился — видимо, решил, что девчонка не опасна. Алиса чувствовала его эмоции: презрение к ней, как к существу низшего порядка, и скуку. Ему было скучно. Интервью для него — формальность, чтобы показать, какой он открытый и доступный.

— Первый вопрос, — начала Алиса чётким, слегка монотонным голосом. — Как вы оцениваете уровень безопасности в Зареченске по сравнению с другими городами области?

— Высоко оцениваю, — Козлов откинулся на спинку стула, положив руки за голову. — У нас преступность ниже среднего. Раскрываемость — выше. Город спит спокойно.

— А как же недавнее ограбление ювелирного магазина на Ленина? — спросила Алиса, зная, что ограбление так и не раскрыли, а подозреваемых даже не нашли.

— Работаем, — отрезал Козлов. — Следствие не терпит суеты.

Она почувствовала ложь. Не просто ложь, а усталую, привычную, такую же естественную для Козлова, как дыхание. Он врал постоянно, и это стало частью его личности. Но под ложью что-то было — раздражение. Не на неё, а на обстоятельства, которые заставляют его врать. Ему надоело прикрывать Мохова, но он боялся остановиться.

— Второй вопрос: сколько заявлений о преступлениях поступило в полицию за последний квартал?

— Много, — ухмыльнулся Козлов. — Цифры я тебе потом дам, в виде справки. Но могу сказать: народ у нас активный, пишет заявления на всё подряд. Даже на то, что сосед громко музыку слушает.

— А сколько из них дошло до суда?

— Большинство. Я же говорю, раскрываемость высокая.

Ложь снова. Алиса увидела — не почувствовала, а именно увидела внутренним взором — гору нераскрытых дел, пылящихся в шкафах. Плотников, Петрова, Семёнов — их дела, наверное, даже не заводили, а просто положили под сукно. Козлов знал эту гору, и она давила на него, как бетонная плита.

— И последний вопрос, — Алиса перешла к самому опасному, стараясь не моргать слишком часто. — Как вы прокомментируете ситуацию с расследованием нападения на блогера Павла Плотникова? Его дело до сих пор не раскрыто.

Козлов замер. Его пальцы, которые до этого крутили телефон, остановились. Алиса почувствовала страх. Резкий, колючий, как укол. А потом — гнев.

— А это не твоей компетенции, девочка, — сказал он ледяным тоном. — Дело Плотникова закрыто. Виновник найден и осуждён. Что ты там услышала?

— Я просто собираю данные, — ответила Алиса, вспомнив совет Нади. — Мне сказали включить этот вопрос в опросник. Извините, если он некорректный.

— Некорректный, — Козлов налил себе коньяка, выпил залпом, как воду. — Слушай, студентка. В нашем городе есть определённые… темы, которые лучше не трогать. Плотников — это прошлое. Прошлое, которое нам не нужно ворошить. Поняла?

— Поняла, — Алиса выключила диктофон и стала собирать блокнот. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, Козлов должен был услышать этот стук.

Но он не услышал. Он смотрел в окно, на темнеющую улицу, и Алиса почувствовала нечто новое — усталость. Не физическую, а ту, что накапливается годами, когда каждый день приходится выбирать между совестью и приказом. В какой-то момент Козлов, возможно, был нормальным человеком. Но власть и деньги превратили его в то, чем он стал.

— Можешь идти, — сказал он, не глядя на неё. — Справку я пришлю по электронке.

— Спасибо, Сергей Игоревич.

Алиса встала, уже сделала шаг к выходу, но тут её дар, который она пыталась заглушить, прорвался с удвоенной силой. Она увидела то, что прятал Козлов. Не картинку, не факты — а ощущение. Он был не просто подельником Мохова. Он был заложником. У Мохова был компромат на Козлова — что-то настолько страшное, что, если это всплывёт, Козлов не только потеряет погоны, но и сядет на много лет. И этот компромат, это дамоклово меч, висело над ним каждый день, каждую минуту. Вот откуда этот страх. Вот откуда эта усталость.

Она вышла на улицу, глубоко вдохнула холодный воздух, и её вырвало — не рвотой, а спазмом, потому что чужая боль иногда была такой сильной, что её собственное тело не выдерживало.

— Ты в порядке? — раздался голос из темноты.

Лин стоял у фонаря, в той же серой толстовке, с чашкой кофе в руке. Ждал её.

— Я не в порядке, — призналась Алиса, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Этот мужик… он не просто злодей. Он жертва. Такой же, как мы.

— Знаю, — Лин подошёл ближе, протянул ей кофе. — Держи. С сахаром, как ты любишь.

— Откуда ты знаешь, как я люблю?

— Ты забыла, что вчера на репетиции выпила три чашки с четырьмя ложками сахара в каждой. Диабет тебе не грозит, но эндокринолог бы удивился.

Алиса взяла кофе, сделала глоток. Тёплый, сладкий, такой правильный. Лин смотрел на неё с беспокойством, и её дар снова включился, но на этот раз приятно: забота. Чистая, без примеси корысти.

— Рассказывай, — сказал он, увлекая её за угол, где не было камер (они проверили все камеры в городе — три работали, остальные были бутафорией). — Что ты почувствовала?

Она рассказала всё: про ложь, про страх, про компромат, про убитую усталость. Лин слушал, не перебивая, только иногда кивал. Когда она закончила, он прислонился к стене и задумался.

— Значит, Козлов — слабое звено, — сказал он наконец. — Если у него есть что-то, что держит его на крючке, мы можем попробовать его перетянуть на свою сторону.

— Как? Шантажом?

— Нет. Мы предложим ему выход. Поможем найти способ избавиться от компромата. Взамен он даст показания против Мохова.

— Ты веришь, что он согласится? — спросила Алиса. — Он же трус.

— Трус — самый лучший кандидат. Трусы хотят жить и не хотят страдать. Если мы предложим ему путь без страданий, он согласится.

— Или сдаст нас Мохову.

— Или сдаст, — согласился Лин. — Но это риск, на который стоит пойти. Без внутреннего человека мы никогда не подберемся к верхушке.

Они замолчали. Вечерний Зареченск жил своей привычной жизнью: где-то лаяли собаки, где-то играла музыка из открытого окна, где-то ругались соседи. Мир не знал, что два человека под фонарём решают судьбу целого города.

— Слушай, — сказала Алиса, глядя на Луну, которая висела над крышами, как тусклая лампочка в подъезде. — А почему ты называешь себя Лином? Это ж не настоящее имя, верно?

— Верно, — он улыбнулся. — Меня зовут Алексей. Старое имя, слишком много воспоминаний. Лин — это псевдоним, от слова «линза». Потому что я фокусирую свет.

— Какое пафосное объяснение, — фыркнула Алиса. — Я думала, от слова «линь» — рыба такая. Ты в детстве рыбалкой увлекался?

— Нет, — рассмеялся он. — Но теперь буду думать, что я рыба. Скользкий, увёртливый и живу в мутной воде. Подходит?

— В самый раз, — Алиса допила кофе и смяла стаканчик. — Ладно, рыба. Что дальше?

— Дальше — завтра встречаемся у Юры. Он нашёл кое-какие документы по сделке с землёй. Нужно их проанализировать.

— А Надя?

— Надя взламывает почту одного из подельников Мохова. Если повезёт, мы уже через неделю будем знать все схемы.

— Если не повезёт — нас арестуют за хакерство, — заметила Алиса.

— Тогда будем не знать, и нас арестуют за что-то другое. Разницы нет.

Он протянул ей руку, чтобы помочь перешагнуть через лужу. Алиса взялась и почувствовала, как её дар снова запел — не сигналом тревоги, а тихой, ласковой мелодией. Тепло. Она почувствовала от Лина тепло. Не любовь, нет, ещё не любовь, но что-то, что может ею стать, если подложить дровишек.

— Ты сейчас краснеешь? — спросил он, заметив её смущение.

— Просто холодно, — соврала Алиса, отпуская его руку. — У тебя руки горячие, как у печки.

— А у тебя холодные, как у лягушки. Идём, отведу тебя домой. А то ещё поскользнёшься на ровном месте — мне потом отвечай перед твоей мамой.

Они пошли по тёмным улицам, обходя лужи и разбитые фонари. Алиса украдкой посматривала на Лина — на его профиль, на прядь волос, падающую на лоб, на его спокойную, чуть насмешливую улыбку. И думала о том, как странно устроена жизнь: ещё неделю назад она была кассиршей, чья главная проблема — как дотянуть до зарплаты, а теперь она идёт по ночному городу с парнем, который пахнет кофе и опасностью, и готовит операцию против самого влиятельного человека в Зареченске.

— О чём задумалась? — спросил Лин.

— О том, сколько ещё жителей этого города чувствуют себя так же, как Козлов. Запертыми в клетке, из которой нет выхода. И мы, наверное, единственные, кто пытается эту клетку открыть.

— Или единственные, кто пытается сунуть голову в пасть тигру, — поправил Лин. — Но это я уже говорил.

— Да, но тигр то старый и больной. Может, у него зубов нет.

— Может. А может, есть. И когти тоже.

Они подошли к её дому. Подъездная дверь была открыта — замок сломали пьяные подростки ещё в прошлом году, и никто так и не починил.

— Спасибо, что проводил, — сказала Алиса, остановившись на пороге. — Я, наверное, не усну сегодня. Буду перебирать в голове, что сказала не так.

— Всё ты сказала правильно. Козлов напуган — это главное. А напуганный человек делает ошибки.

— Или убивает свидетелей, — вздохнула Алиса.

— Или это. Но ты ему понравилась, я видел.

— С чего ты взял?

— Он не выгнал тебя сразу. Для Козлова это знак высшего расположения. Обычно он даёт интервью не дольше пяти минут, а ты продержалась двадцать. Можешь гордиться.

Алиса хотела ответить что-то едкое, но вместо этого зевнула — широко, по-собачьи, с хрустом в челюсти.

— Иди спать, — сказал Лин. — Завтра будет тяжёлый день.

— Спокойной ночи, Алексей, — намеренно сказала Алиса, чтобы его подразнить.

— Спокойной ночи, Алиса, — ответил он, не моргнув глазом. — И не забудь закрыть дверь на щеколду. Там, внутри, тоже бывают монстры.

Она зашла в подъезд, поднялась на третий этаж, открыла дверь ключом. Мать спала, свернувшись калачиком, и бормотала во сне что-то про отца. Алиса задвинула щеколду, налила себе воды и села на кухне смотреть на тёмное окно.

Звёзд в Зареченске было не видно — слишком ярко светили фонари, которые специально поставили в 2015 году, чтобы у жителей сложилось впечатление, что город живёт полной жизнью. На самом деле фонари просто воровали электричество с ближайшей подстанции.

«Козлов, — думала Алиса. — Его можно спасти. Не от тюрьмы, а от рабства. Если он поможет нам, если даст показания, может быть, его посадят, но по крайней мере он перестанет бояться. А страх, как известно, хуже любого наказания».

Она допила воду, поставила стакан в раковину и пошла в спальню. Уже лёжа в кровати, под одеялом с вылезшими нитками, она вспомнила, как Лин взял её за руку, помогая перешагнуть лужу. Ладонь была тёплая, шершавая — и этот контакт длился всего секунду, но Алиса чувствовала его до сих пор, как будто он приложил к её коже раскалённую монету.

«Дура, — сказала она себе. — Он просто коллега. И вообще, у него трагедия в прошлом, родители погибли, он не до романтики».

Но дар, который не обманешь, тихо шептал: взаимность. Не любовь, но симпатия. Интерес. Желание узнать друг друга лучше. И это было страшнее, чем интервью с Козловым, потому что чувства — это единственное, что нельзя контролировать.

Она уснула, когда за окном начало сереть. Снился ей странный сон: она бежит по полю, а за ней гонится Лин, но не как человек, а как рыба — скользкая, большая, с человеческими глазами. А впереди — Мохов, который сидит на троне из мешков с деньгами и смеётся.

— Умора, — сказала Алиса во сне, и сама удивилась собственному голосу.

А потом проснулась оттого, что мать включила телевизор на полную громкость, и диктор областного канала вещал: «Зареченск — город, где исполняются мечты. Подробности — в нашем специальном репортаже».

— Мечты, — прошептала Алиса, натягивая одеяло на голову. — Скорее кошмары.

Но она улыбалась. Потому что даже кошмары, если в них есть Лин и немного юмора, перестают быть такими уж страшными.

Глава 5

Где документы пахнут пылью, а угрозы — дорогим табаком

Утро воскресенья в Зареченске начиналось не с кофе, а с запаха гари. Где-то на окраине горела свалка — как по расписанию, раз в две недели, чтобы уменьшить объёмы мусора. Городская администрация делала вид, что это поджоги, а жители делали вид, что верят. Алиса проснулась от того, что мать уже вовсю гремела кастрюлями на кухне — феноменальное явление, потому что обычно Людмила Николаевна не вставала раньше одиннадцати.

— Ты чего? — спросила Алиса, выползая из спальни в халате с оторванным поясом. — Война?

— Хуже, — мать обернулась, и Алиса увидела в её руках конверт из плотной бежевой бумаги. — Тебе письмо. В щель подсунули ночью.

Алиса взяла конверт. Без марки, без обратного адреса, только её имя, написанное каллиграфическим почерком, каким пишут либо учителя начальных классов, либо очень нервные люди. Внутри — лист бумаги и фото. Фото было чёрно-белым, сделанным явно с большого расстояния: Алиса и Лин стоят под фонарём у кафе «Визит». Ночная съёмка, но лица различимы. А на листе — всего одна фраза, напечатанная на принтере: «Выбрасывай удочку там, где рыба не клюёт, и останешься без червей».

— Это что за бред? — спросила мать, заглядывая через плечо.

— Рыболовный сленг, — соврала Алиса, комкая письмо и пряча в карман. — У нас на работе был мужик, который постоянно присылал такие шутки. Псих.

— Ты уволена. Откуда у тебя мужик с работы?

— С прошлой работы. Пусти, мам, мне нужно в душ.

Она закрылась в ванной, прислонилась к холодной стене и выдохнула. Мохов. Конечно, Мохов. У него везде глаза, уши и, видимо, ночные курьеры, которые разносят угрозы в красивых конвертах. Значит, они уже знают. Или догадываются. Или просто проверяют, как Алиса отреагирует.

Она отреагировала плохо. Руки тряслись, когда она включала душ, и даже горячая вода не могла согреть этот мерзкий холодок под ложечкой.

Через час она уже стояла у дома Юры — неказистой хрущёвки на окраине, где пахло псиной и варёной капустой, а в подъезде висело объявление: «Соседи, не гадьте в лифте, он и так еле дышит». Лифта, кстати, не было, так что пришлось подниматься на четвёртый этаж пешком, перешагивая через окурки и осколки бутылочного стекла.

Юра открыл дверь, как только она постучала, — будто стоял в коридоре и ждал.

— Проходи, — буркнул он. — Лин уже здесь. Надя подъедет.

Квартира Юры была музеем советского быта: полированная стенка с хрусталём, ковёр на стене с оленями, торшер с бахромой и запах старых книг. На кухонном столе, который служил штабом, были разложены бумаги — десятки, если не сотни листов. Лин сидел в углу на табуретке, пил чай из кружки с трещиной и листал какой-то отчёт.

— Ты выглядишь паршиво, — заметил он, глянув на Алису. — Не спала?

— Спала, но мне прислали угрозу, — она бросила на стол скомканное письмо. — Ночью под дверь подсунули.

Лин развернул лист, прочитал, присвистнул.

— Наши предположения подтверждаются: Мохов знает, что мы копали под Козлова. Вопрос — откуда?

— Козлов сам слил? — предположил Юра, поправляя очки. — Или за ним следят.

— Или за мной, — Алиса села на стул, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Они могли выследить меня от магазина. Я же не конспиратор, я кассирша.

— Ты теперь не кассирша, — Лин посмотрел на неё твёрдо. — Ты оперативный сотрудник нелегального расследования. Привыкай.

— А зарплата оперативного сотрудника будет? — съехидничала Алиса, чтобы скрыть страх. — Или только угрозы в конвертах?

— Будет, — раздалось с порога. Надя влетела в квартиру, как ураган, с ноутбуком под мышкой и термосом в руке. — Если выживем. Всем привет. Что у нас нового?

Ей показали письмо. Надя прочитала, хмыкнула и достала из рюкзака какой-то прибор размером с пачку сигарет.

— Это детектор жучков, — пояснила она, водя им по стенам и мебели. — Юра, ты квартиру проверял?

— А надо? — Юра округлил глаза.

— Надо, — Надя подошла к торшеру, поднесла прибор к абажуру. Прибор запищал. — Вот тебе и надо.

Она сняла абажур, и оттуда выпал маленький чёрный кружок — радио жучок, липкий с одной стороны. Все замерли.

— Мохов, — выдохнул Лин. — Он прослушивает Юру.

— Он прослушивает всех, — поправила Надя, пряча жучок в пакет. — Но теперь хотя бы знаем, как он узнал про Козлова. Юра, ты вчера кому-нибудь звонил?

— Никому, — Юра выглядел так, будто его ударили по голове. — Я только Лину набрал, сказать, что документы готовы.

— Значит, у тебя телефон прослушивают, — констатировала Надя. — Или в квартире стоят не один жучок, а несколько. Я проверю всё.

Пока она ползала по углам со своим прибором, Лин и Алиса занялись документами. Юра насобирал их по крохам: договоры аренды земли, выписки из реестра, копии платёжек, фотографии каких-то подписей, сделанные через стекло — видимо, украдкой, в чужом кабинете.

— Смотри, — Лин ткнул пальцем в один из листов. — Вот здесь фирма посредник, «Стройинвест». Зарегистрирована в офшоре, через цепочку из трёх подставных лиц. Но я нашёл связь: один из директоров — бывший шофёр Мохова.

— Любит он своих шофёров, — заметила Алиса. — Может, у них там корпоратив солидарности?

— Скорее компромат. Мохов никому не доверяет, поэтому сажает на ключевые должности тех, у кого есть рычаги давления. Бывший шофёр когда-то сбил человека. Мохов помог замять дело. Теперь шофёр — послушная марионетка.

— И таких — сколько?

— В этом документе — пять фамилий. Все — бывшие или нынешние сотрудники Мохова, все с тёмным прошлым. Схема старая, как мир, но работает, потому что в Зареченске никто не проверяет.

Алиса перелистнула страницу и увидела знакомое лицо. Не на фото — в тексте. Фамилия Козлова мелькнула в графе «свидетели» некой сделки. Не в той, что касалась земли, а в другой, более ранней, связанной с продажей муниципальной техники по заниженной цене.

— Ты говорил, у Мохова есть компромат на Козлова, — сказала Алиса. — А если этот компромат — не то, что он сделал, а то, что он позволил сделать другим? Козлов, судя по всему, просто подписывал бумаги, не вникая. А Мохов использовал его как прикрытие.

— Тогда Козлов — не жертва, а соучастник, — жёстко сказал Лин. — И с ним нельзя договариваться. Его нужно валить вместе с Моховым.

— Но если он боится разоблачения, то может пойти на сделку со следствием, дать показания против шефа. Так бывает в уголовных делах. Меньшее зло — тоже зло, но меньшее.

— Ты слишком добрая, Алиса. Козлов руками Мохова сажал людей в тюрьму, брал взятки, закрывал глаза на убийства. Он не заслуживает второй шанс.

— А кто заслуживает? — Алиса почувствовала, как внутри закипает злость. — Ты? Я? Надя, которая взламывает чужие почты? Мы все в этой грязи по уши, просто у каждого своя грязь.

Лин замолчал. Надя, закончившая проверку и нашедшая ещё два жучка (один в люстре, другой под подоконником), села на диван и с интересом наблюдала за перепалкой.

— Девочки, не ссорьтесь, — примирительно сказал Юра. — Лучше посмотрите, что я нашёл вчера вечером.

Он вытащил из папки жёлтый конверт, из которого достал фотографию. На ней была запечатлена стройка — котлован, подъёмные краны, бетонные блоки. На обороте — дата, десять лет назад, и надпись от руки: «Объект №7, подписание акта приёмки».

— Это будущий торговый центр, — объяснил Юра. — Тот самый, который Мохов собирается строить на месте пустыря. Но посмотрите на дату. Десять лет назад. Сделка, которую мы сейчас расследуем, — это уже не первая. Мохов пытался освоить этот участок трижды. Каждый раз что-то шло не так: то подрядчик банкротился, то разрешение отзывали, то находились экологические нарушения. А деньги городские, бюджетные — каждый раз выделялись, и каждый раз бесследно исчезали.

Значит, схема отката работала годами. Проект начинался, бюджетные средства осваивались, а потом стройка замораживалась, и деньги оседали в карманах. И каждый раз крайними оказывались обычные люди — те, кто не получил зарплату, те, чьи налоги ушли в песок.

— Теперь понятно, почему Мохов так нервничает, — сказал Лин. — Если вскроется не одна сделка, а цепь из трёх, это уже не коррупция, а преступное сообщество. Сроки — лет по десять каждому, не меньше.

— Если доживут до суда, — мрачно добавил Юра. — У Мохова покровители в области. Не факт, что дело дойдёт до приговора.

— Тогда мы сделаем так, чтобы оно дошло, — Алиса вдруг ощутила прилив решимости. — Давайте не спорить о том, кто заслуживает второй шанс, а сосредоточимся на фактах. У нас есть три эпизода, свидетели по каждому, и, возможно, живой человек, который участвовал в первой сделке. Кто это? — она показала на фото.

— Бывший главный инженер проекта, — ответил Юра. — Его зовут Борис Шестаков. Он сейчас живёт в соседнем районе, работает смотрителем на лодочной станции. Я нашёл его через социальные сети. Он не общается с Моховым, не получает от него денег и, судя по постам, сильно пьёт. Возможно, захочет рассказать правду.

— Или захочет, чтобы мы отстали от него с нашей правдой, — заметила Надя. — Напиться — не значит стать честным. Некоторые топят совесть в водке специально.

— Проверим, — Лин встал, потянулся, хрустнув позвонками. — Завтра поедем к нему на лодочную станцию. Алиса, ты со мной. Твой дар там точно пригодится.

— Почему я? — спросила Алиса, хотя уже знала ответ.

— Потому что Шестаков — старый пердун, который не будет разговаривать с мужиками. А перед симпатичной девушкой он, может, расколется. Ты не против сыграть роль сочувствующей журналистки?

— Я уже играла студентку. Теперь журналистку. Интересно, кем я буду через неделю — инспектором ГАИ?

— Хуже, — усмехнулась Надя. — Шефом Мохова.

Все засмеялись, кроме Юры, который озабоченно смотрел на выключенные жучки в пакете.

— Нам нужно менять место встреч, — сказал он. — Мохов знает про эту квартиру. Может, собираться в другом месте?

— У меня дома нельзя, — отрезала Алиса. — Мать больна, я не хочу её втягивать.

— У меня тоже не вариант, — Лин покачал головой. — Мои соседи — бабки стукачки.

— Есть старый клуб, — Надя задумалась. — Там мы встречались первый раз. Думаю, пока безопасно. Но нужно поставить свои жучки на входе, чтобы знать, если кто-то придёт.

— Займусь, — кивнул Юра. — У меня есть знакомый электрик.

План складывался, как пазл, в котором не хватало половины деталей. Алиса чувствовала это нутром — то ли дар подсказывал, то ли банальный здравый смысл. Слишком много неизвестных: Шестаков, Козлов, письмо от Мохова, жучки в квартире Юры. И тот, кто передал информацию о ночной встрече под фонарём — кто? Случайный прохожий? Или кто-то из их круга?

— Я не хочу никого подозревать, — сказала она вслух. — Но давайте будем осторожны. Мохов не просто хищник, он параноик. Если он прослушивает Юру, значит, он знал о нас ещё до моего прихода. Значит, кто-то из вас, — она обвела всех взглядом, — мог быть под колпаком давно.

Тишина повисла тяжёлая, как занавес в театре перед премьерой. Надя опустила глаза. Юра забарабанил пальцами по столу. Лин смотрел на Алису с уважением: она сказала то, что они боялись произнести вслух.

— Ты права, — сказал он наконец. — Проверим всех. Надя, сможешь просканировать наши телефоны и машины?

— Смогу. Но нужно время.

— У нас есть время. — Лин посмотрел на часы. — До завтрашнего вечера. А теперь — расход.

Они разошлись, как шпионы в дешёвом фильме: Юра вышел через чёрный ход, Надя — с чёрного входа, а Лин и Алиса остались на кухне, потому что Лин сказал, что хочет «кофе и тишины». Юра гостеприимно оставил им кофеварку и пачку печенья.

— Зачем ты остался? — спросила Алиса, когда дверь за Надей захлопнулась.

— Хотел спросить, как ты на самом деле.

— В каком смысле?

— Ты держишься молодцом, но я вижу — ты напугана. Письмо под дверью, угрозы — это не то, к чему привыкают за три дня. Ты можешь отказаться. Я пойму.

Алиса отпила кофе — горький, почти без сахара, потому что нервы требовали горечи.

— Не могу, — сказала она. — Я уже в этом по уши. Если я откажусь, вы будете знать, что я знаю. Мохов это выяснит и прижмёт меня так или иначе. Единственный способ выжить — довести дело до конца.

— Прагматично, — кивнул Лин. — Но не только. Ты же не поэтому. Ты — из тех, кто хочет справедливости. Такие долго не живут в провинции.

— В провинции никто долго не живёт, — усмехнулась Алиса. — Здесь все умирают рано. Или душой, или телом.

Лин положил руку ей на плечо. Просто, как друг. Но Алиса снова почувствовала тепло, и оно было сильнее, чем в прошлый раз. На этот раз к нему примешивалась тревога — за неё.

— Обещай мне одно, — сказал он. — Если почувствуешь, что опасность стала слишком близкой, сразу скажи. Мы уйдём в подполье, спрячемся, уедем из Зареченска — неважно. Но не делай из себя героя, который пожертвует всем.

— Не буду, — соврала Алиса, потому что уже знала: в критической ситуации она скорее пожертвует собой, чем подведёт команду. Это в её характере — идиотская смесь гордости и сочувствия.

Лин, кажется, понял, что она врёт, но ничего не сказал. Только погладил её по плечу и убрал руку.

— Ладно, поехали, я тебя подвезу.

— Ты на чём?

— На совести.

— Это не транспорт.

— А у тебя есть лучше?

У него действительно не было машины — он передвигался на велосипеде, старом «Школьнике», который помнил ещё девяностые. Алиса устроилась сзади на багажнике, обхватив его за талию, и они покатили через весь город. Ветер свистел в ушах, и было холодно, но Алисе почему-то казалось, что это самый тёплый момент за последние несколько лет.

— Слушай, — крикнула она, чтобы перекрыть шум. — А почему велосипед? У тебя прав нет?

— Есть, — крикнул он в ответ. — Машину продал, когда переезжал сюда. Зачем мне железо, если душа на колёсах?

— Ты философ, да?

— Я человек, который устал от лжи.

Она повернула голову, чтобы посмотреть на его профиль — в свете уличных фонарей он казался высеченным из камня. Сильный, упрямый, но в глазах — бездна, в которой тонули все его слова о прагматизме. Он тоже боялся. Может быть, даже больше неё.

Они доехали до её дома, и Лин остановился у подъезда.

— Может, зайдёшь? — спросила Алиса, сама не зная, зачем это говорит. — Мама пироги печёт.

— В другой раз, — он улыбнулся, и эта улыбка была настоящей, без налёта горечи. — Завтра встречаемся у старого клуба в девять утра. Не опаздывай.

— Я женщина, я имею право.

— Ты воин, воины не опаздывают.

Он уехал, а Алиса осталась стоять на крыльце, глядя вслед удаляющемуся огоньку велосипедного фонаря. И внутри неё боролись два чувства: страх перед завтрашним днём и странное, почти неуместное счастье.

— Влюбилась, что ли? — спросила она себя в пустоту.

Ответа не было, но сердце билось быстрее, чем при встрече с Козловым. А это уже диагноз.

Глава 6

Где лодочная станция хранит тайны на дне, а бывший инженер не хочет вспоминать, но выпить не против

Утро понедельника выдалось таким серым, будто сам город решил, что яркие краски — это слишком рискованно. Алиса стояла у старого клуба ровно в девять, но Лин уже был там — прислонившись к стене, с термосом в одной руке и планшетом в другой. Сегодня он выглядел так, будто не спал всю ночь: под глазами залегли тени, а на щетине можно было тренировать тактильные ощущения.

— Ты похож на зомби, — сказала Алиса вместо приветствия. — Только менее жизнерадостного.

— Спасибо, комплимент принят, — зевнул он. — Я всю ночь изучал биографию Шестакова. Хочешь знать, что я выяснил?

— Давай, только быстро. У меня маме нужно вернуться до обеда, у неё физиотерапия.

Они пошли в сторону окраины, где за бывшим пионерлагерем располагалась лодочная станция. Лин рассказывал на ходу, периодически сверяясь с планшетом:

— Борис Шестаков, пятьдесят восемь лет. Образование высшее, строительный институт. Работал главным инженером в муниципальном предприятии «Зареченскстрой». Уволился десять лет назад, сразу после завершения первого этапа стройки того самого торгового центра. Причина увольнения — «по собственному желанию», но, если копнуть глубже, его вынудили. Он подписал акт приёмки некачественных работ, за что получил, предположительно, крупную сумму. После увольнения запил, развёлся, потерял квартиру. Сейчас живёт в сторожке при лодочной станции, получает копейки и ни с кем не общается.

— И ты думаешь, он захочет говорить с нами?

— Не думаю, но попробовать стоит. Если он подписывал те бумаги, значит, знает, где зарыты деньги. Возможно, у него остались копии.

— Наивно полагать, что он хранил их десять лет.

— Люди, которые потеряли всё, часто хранят документы как единственное оружие. Не для мести — для защиты. Готов поспорить, у Шестакова есть папка, которую он никому не показывает.

Лодочная станция оказалась именно такой, как её описывали: деревянный сарай, покосившийся причал, несколько старых лодок, перевёрнутых вверх дном, и запах тины, смешанный с запахом дешёвого табака. Река здесь была широкой, но мутной — от городских стоков и забывчивости коммунальщиков.

Сторожка — маленькая пристройка к сараю — дымила трубой. Алиса постучала. Дверь открыл мужчина в старом ватнике, с нечёсаной седой бородой и красными глазами, которые, казалось, видели слишком много за свою жизнь.

— Чего надо? — спросил он хрипло.

— Борис Петрович? — Алиса включила режим «сочувствующая журналистка» — мягкую улыбку, чуть опущенные плечи, взгляд снизу вверх. — Я Алиса, пишу материал о судьбах инженеров в постперестроечный период. Мне дали ваш контакт в администрации. Вы не против уделить мне полчаса?

— Против, — буркнул Шестаков и уже собрался закрыть дверь, но Лин ловко подставил ногу.

— Мы заплатим, — сказал он. — За разговор. Тысяча рублей.

Шестаков замер. В его глазах мерцала борьба между желанием послать их подальше и тысячей рублей, которых, судя по виду, ему хватало на неделю.

— Заходите, — буркнул он, отступая. — Но, если начнёте про политику — выгоню.

Внутри сторожка оказалась маленьким царством запустения: одноместная кровать с грязным бельём, плитка на тумбочке, несколько кастрюль, икона в углу и пахло так, что Алиса мысленно поблагодарила своё обоняние за способность отключаться в критических ситуациях. Шестаков сел на табурет, жестом приглашая гостей располагаться, но располагаться было негде, кроме как на кровати, и Алиса решила постоять.

— Итак, что вам нужно? — он достал пачку «Примы», закурил, не предложив гостям.

— Расскажите о проекте торгового центра десятилетней давности, — прямо сказал Лин, решив, что ходить вокруг да около бессмысленно. — О том самом, который заморозили после первого этапа.

Шестаков побледнел. Даже сквозь загар и синеву от недосыпа было видно, как кровь отливает от его лица.

— Не знаю я никакого центра, — сказал он, затягиваясь так глубоко, что сигарета зашипела. — И вас здесь не было. Уходите.

— Борис Петрович, — Алиса шагнула ближе, стараясь, чтобы её голос звучал мягко, почти ласково. — Мы не из полиции и не от Мохова. Мы частные лица, которые хотят докопаться до правды. Вы ведь тоже когда-то хотели, правда?

Она смотрела ему в глаза, и её дар включился на полную мощность. То, что она почувствовала, было похоже на удар под дых: вина. Густая, липкая, как смола. Шестаков винил себя не просто за подписание документов — он винил себя за что-то большее. За то, что произошло после. За чью-то смерть? За чью-то сломанную жизнь?

— Борис Петрович, — повторила она тихо. — Кто пострадал из-за вас?

Он вздрогнул, и в глазах появилось что-то, что заставило Алису похолодеть: страх, смешанный с облегчением. Он ждал этого вопроса десять лет. И теперь не мог промолчать.

— Парень погиб, — прошептал Шестаков, роняя сигарету. — Молодой парень, рабочий. Когда мы заливали фундамент, была нарушена технология — Мохов дал указание сэкономить на бетоне. Я подписал акт, хотя знал, что опасно. Через месяц фундамент треснул, стена рухнула, задавило… задавило человека. Кирпичом.

Он заплакал. Не мужскими скупыми слезами, а по-детски, с всхлипами и соплями.

— Я не хотел. Мне сказали, что, если не подпишу, уволят. А у меня семья, дети… Я подписал. А потом они меня всё равно уволили, потому что я слишком много знал. И семью потерял, и дом, и всё. А того парня уже не вернёшь. Звали его… как звали… Серёжа. Молодой совсем, двадцать три года.

Алиса почувствовала, как её дар зашкаливает. Вина Шестакова была такой мощной, что казалось, она заполняет всю комнату, вытесняя кислород. Лин тоже смотрел на инженера, но без сочувствия — скорее с пониманием, как на улику, которая наконец-то обрела голос.

— У вас есть документы? — спросил он жёстко. — Доказательства того, что Мохов дал указание экономить?

Шестаков поднял на него заплаканные глаза.

— Есть. Но я их никому не отдам. Вы пришли и уйдёте, а мне здесь жить. Мохов меня и так найдёт, если узнает, что я с кем-то говорил.

— Мы защитим вас, — сказал Лин, хотя Алиса знала: это ложь. Они не могли защитить даже себя.

— Чем защитите? — горько усмехнулся Шестаков. — Нет у меня копий. Всё сгорело. У меня в гараже пожар был, через месяц после того, как я уволился. Случайно, да? Только документы сгорели, целый ящик. Мохов — он свой человек подошлёт, он всё умеет. А вы… вы просто дети. Идите отсюда, пока живы.

Он встал, подошёл к двери и распахнул её. Внутри Алиса боролась с желанием закричать на него, вытрясти правду, пригрозить — но дар подсказывал, что сейчас это бесполезно. Шестаков сломлен. Он не враг и не союзник. Он живое напоминание о том, что бывает с теми, кто идёт против системы.

— У нас есть ещё один вопрос, — сказала она, не двигаясь с места. — Вы знаете что-нибудь о Козлове, замначальника полиции? Он был связан с той стройкой?

Шестаков помедлил. Видно было, как в нём борются страх и потребность хоть кому-то рассказать правду.

— Козлов тогда был капитаном, участковым. Ему поручили расследование гибели того парня. Он пришёл ко мне, посмотрел акты, побеседовал с рабочими. А потом… потом пришёл к Мохову. И дело закрыли. Несчастный случай. Виновные не найдены. Козлов получил повышение. Вот и вся связь.

— Значит, он знает правду?

— Он знает всё. И молчит уже десять лет. — Шестаков покачал головой. — Все молчат. И вы будете молчать. Потому что иначе… — он провёл пальцем по горлу.

Они вышли. На улице моросил дождь, как и вчера, и позавчера, и, казалось, всю предыдущую жизнь. Алиса молчала, пока они не отошли на безопасное расстояние — за поворот, к старому дубу с обломанной молнией вершиной.

— Он не отдаст документы, — сказала она. — Даже если они у него есть. Он слишком боится.

— Документов и нет, — ответил Лин, останавливаясь. — Я понял это по его глазам. Он сказал правду про пожар. Но есть кое-что, чего он не сказал.

— Что?

— Он не потерял память. Он помнит имена рабочих, которые были на стройке. Помнит, кто заливал бетон, кто подписывал наряды, кто был прорабом. Возможно, эти люди ещё живы и могут дать показания. Это и есть наша цель сейчас — найти свидетелей, а не только бумаги.

— Десять лет прошло, — Алиса поёжилась от холода и собственного бессилия. — Люди разъехались, умерли, забыли.

— Или ждали момента, чтобы сказать правду.

Лин посмотрел на неё, и в его глазах зажглась та искра, которую Алиса уже начинала узнавать: упрямство, граничащее с безумием.

— Мы найдём их, — сказал он. — Всех, кто был связан с той стройкой. Начнём с прораба. Его зовут Геннадий Степанович Колесников. Он живёт в соседней деревне, в тридцати километрах отсюда. Завтра поедем.

— А сегодня? — спросила Алиса, чувствуя, что день только начался, а сил уже нет.

— Сегодня — отдохнём. У тебя мама на физиотерапии, ты сказала. Я отвезу тебя домой на велосипеде, а потом заеду к Наде, проверить, что она накопала по телефонам.

Он снова катал её на багажнике, и Алиса снова обнимала его за талию, слушая, как бьётся его сердце под курткой — размеренно, слишком спокойно для человека, который только что разговаривал с живым свидетелем убийства. Или она ошибалась? Может, его сердце колотилось так же сильно, просто она чувствовала не то?

— Ты не боишься? — спросила она, когда они остановились у её дома.

— Боюсь, — признался Лин, не оборачиваясь. — Но, если перестать бояться, можно превратиться в Шестакова. А я не хочу превращаться.

— В сломленного алкаша?

— В человека, который знает правду, но не в силах её сказать.

Он уехал, оставив Алису с мыслью, что сегодняшний разговор перевернул в ней что-то важное. Она поднялась в квартиру, разделась, включила чайник. Мать ещё не вернулась — физиотерапия в районной поликлинике затягивалась. Телефон завибрировал. Сообщение от Нади: «Кое-что есть по Козлову. Завтра покажу. Осторожнее, Мохов начал проверять, кто интересовался Шестаковым. У нас утечка».

Алиса выключила телефон и посмотрела в окно. Дождь лил как из ведра, и город казался вымытым, почти чистым. Иллюзия, конечно. Как и всё в Зареченске.

Она достала блокнот и написала на первом листе: «Геннадий Степанович Колесников, прораб. Деревня Сосновка, 30 км. Завтра».

И чуть ниже: «Кто предатель?»

Ответа не было, но Алиса чувствовала, что разгадка где-то рядом. Возможно, там же, где и главная тайна Мохова — на дне, под слоем тины и десятилетней лжи.

Глава 7

Где деревенский прораб не рад гостям, а правда оказывается слишком тяжёлой, чтобы её нести в одиночку

Дорога до Сосновки заняла полтора часа на «Логане» Юры, который кряхтел и чихал на каждом ухабе, будто вот-вот собирался отдать концы прямо посреди трассы. Надя сидела на заднем сиденье с ноутбуком на коленях и делала вид, что работает, хотя на самом деле она просто прокручивала ленту новостей, потому что в деревне, куда они ехали, интернет ловился только на холме у магазина.

— Ты бы отвлёкся от экрана, — заметила Алиса, глядя на Лина, который всю дорогу штудировал какие-то технические схемы на планшете. — Укачаешься.

— У меня вестибулярный аппарат как у космонавта, — не поднимая головы, ответил он. — А у тебя, я смотрю, появилась привычка командовать. Это быстро. Ещё неделю назад ты боялась перечить Светлане Павловне.

— Я никогда её не боялась. Я её презирала. Это разные вещи.

— Презирать начальника, который платит тебе зарплату, — непозволительная роскошь в провинции, — философски заметил Юра, выворачивая руль, чтобы объехать яму, похожую на кратер небольшого вулкана. — У нас здесь выживает тот, кто умеет терпеть. Или тот, кто умеет делать вид.

— Или тот, у кого есть свой джип, чтобы объезжать эти ямы, — буркнула Алиса, но беззлобно.

Сосновка встретила их запахом навоза, лаем собак и тишиной, какая бывает только в местах, где время остановилось где-то в девяностых. Дома — деревянные, покосившиеся, с резными наличниками, которые давно не видели краски. Магазин — один на всю деревню, с вывеской «Продукты», где буква «к» приклеена скотчем. И колодец посреди улицы, из которого, по слухам, до сих пор брали воду, потому что водопровод проложили, но так и не включили.

— Дом Колесникова — третий справа, — сказала Надя, сверившись с картой. — Серый, с зелёной крышей. И, судя по спутниковому снимку, у него есть огород и баня. Видимо, неплохо живёт.

— Для деревенского прораба — неплохо, — кивнул Лин. — Но десять лет назад он мог купить дом и в городе. Почему остался здесь? Вопрос.