Бесплатный фрагмент - Изгнанные из рая: жизнь после 24 февраля

Однажды утром вечный интеллигентный человек Ладим Ладимыч Бизнер проснулся очень поздно. И первое, что он подумал, проснувшись — что он таки не дома находится, а находится в каком-то непривычном для себя месте. В какой-то пустоши. Вообще вне жилища. А это пустошь, она… Какая-то малонаселённая. И нельзя сказать, какое сейчас в ней время суток. То ли день, то ли не день. То ли утро, а может и не утро, ну, во всяком случае, не доброе. И не вечер. Ничего вечернего не было там.

Он поднялся прямо с земли, на которой он вдруг оказался, огляделся вокруг себя. Смотрит — точно, пустошь. Местами даже вроде как пустыня проглядывается такая, знаете, с потрескавшийся землёй, с признаками обезвоживания её. М-м, в общем, нехорошее место, и он подумал, что он уже умер. Что он уже окончательно, так сказать, ушёл из жизни. Но как человек материалистического склада ума и приверженец биологической теории, он, в общем-то, понял, что раз он видит себя, соображает и осознаёт, то он не умер. Иначе бы этого всего не было. Была бы пустота, которую он бы, наверное, уже и не осознавал, потому что некому было бы что-то там осознавать. Но, раз нет, значит, нет — значит, жив. А раз жив, значит, как минимум, какой-то бред. А раз бред, значит, ещё не всё потеряно. А раз не всё потеряно, значит, надо идти и искать. Вот он встал и пошёл.

Пока он шёл, минут десять уже прошло, минут 15—20. Часов у него нет. Откуда он знает, сколько времени прошло? Ну, так, чисто по ощущениям опытного телевизионщика и вообще пожилого человека с опытом, где-то так час-полтора он шёл. Причём, в какую бы сторону ни шёл, неважно, ничего не менялось вообще. И по сути это была даже не пустыня, как оказывается. Это была какая-то, действительно вот, пустошь, самое лучшее слово, которым можно было описать, обрисовать происходящую вокруг него действительность, потому что это не просто была какая-то пассивная действительность. Это была активная действительность, несмотря ни на что. Просто куда бы ни всматривался Ладим Ладимыс Бизнер поверх очков так, всюду он видел какое-то всё-таки движение. То есть, это не была полноценная всё-таки жизнь где-то там вокруг. Вокруг него всё было пусто. Но где-то там, на горизонте, вроде какая-то везде была вокруг жизнь на все 360°.

Но такая, знаете, жизнь… Не очень жизнь, такая, не очень завидная. Не очень хотелось ей завидовать, этой жизни. Где-то там очень далеко, конечно, ползали какие-то гоминиды еловекообразные, было видно, что это всё-таки не пауки, не жуки, а что-то похожее на человеков, на людёв. На людей, на людёв — как хотите называйте. Но всё-таки это не дотягивало до того уровня, к которому привык соответствовать Ладим Ладимыч Бизнер. И тут вдруг его по спине кто-то хлопает. Хлоп-хлоп так по спине, хлоп-хлоп. А он не удивился вообще. Ну, человек в возрасте, опытный, пожилой, телевизионный. Чего ему удивляться-то? Он так оглянулся. Смотрит, а там его лучший друг стоит и так, знаете, полуулыбается… половиной рта. А другой половиной рта он не улыбается. Угу. Не улыбается. А одной улыбается. И Бизнер смотрит вот то на одну половину рта, то на другую половину рта. Чёрт его поймёт, этого друга-то его закадычного-то, что он думает про себя? Что он хочет ему вдруг сказать? Но Бизнер-то сразу понял. Он всегда знал, что ему хочет сказать его отличный друг Гирш Уркагандт. Что же он хочет ему сказать? Всегда знал. Для него это не было ни загадкой, ни тем более секретом. Потому он и был его лучший друг, что всегда был предсказуем для него лично. И этот Гирш Уркагандт и говорит: «Ладим Ладимыч, ну, вот и всё, что ли» — спрашивает он его. Вроде как бы спрашивает. А с другой стороны, даже как бы вроде и утверждает.

Смотрит на него, то на одну половинку рта, то на другую. Говорит: «Нет, не всё. Нет, не всё, мой друг, не всё. Было бы всё, не было б ничего. А поскольку что-то есть, значит, не всё. Гирш говорит: «Ну, вы как всегда даёте. До такой глуботы зачерпнуть в одном предложении — надо-таки суметь.

— Ну, да, так и надо и суметь. Поэтому я — Бизнер, а ты — не Бизнер. А ты какой-то Уркагандт вечный будешь.

— Постойте, постойте, почему вечный-то? В этих ваших словах, что, скрывается какая-то сарказма? Или вы что-то уже таки знаете?

— Нет никакой сарказмы. И ничего я не знаю. А есть у меня смутная догадка-подозрение на все 100%, что мы с тобой, Гирш, изгнаны. И ты, и я. Оба мы с тобой изгнаны.

— Изгнанные?

— Да, изгнанные, вот именно изгнанные.

— Откуда могут быть люди изгнаны? Погодите, Ладим Ладимыч, разве что, может быть из рая?

— Я не знаю, из какого рая ты изгнан, а я всегда предполагал, что всё, что не ад, то уже хорошо. С одной стороны. А с другой стороны… Всё, что не рай, то уже ад. А, поскольку, Гирш, жили мы с тобой ещё вот-вот недавно… Вот-вот накануне я ложился спать в таких райских условиях, что тебе, конечно, не в сказке сказать, не пером описать, а проснулся я совершенно не в райских условиях. А вот в этой поганой пустоши, прости меня, пустошь, если ты вдруг ещё и понимаешь, и слышишь — не принимай это близко к сердцу. Ну, так вот, Гирш. Значит, мы таки всё-таки не в раю. А раз мы не в раю, значит, мы в аду, Гирш. В любом случае, наше состояние, Гирш — изгнанные, ты понял?

Тот подумал-подумал, почесал голову одним пальцем так аккуратненько и говорит: «Да, полностью с вами и окончательно и безоговорочно я согласный. Дело в том, что, действительно, и я ложился в райских условиях. Ну, по сравнению с тем, что сейчас мы видим-то. А ведь ничего мы тут не видим сейчас. А ложился-то я вон в каких условиях! В общем, беда, Ладим Ладимыч».

— Да, беда.

— Что делать?

— А что делать?

— Ну, раз пустыня, значит, надо куда-то идти.

— А куда идти-то? Я вот уже целый битый час хожу, всё вокруг одинаково.

— Да я тоже…

— Слушай, Гирш, а может быть такое, что мы с тобой кого-то… Ну, или что-то… Ну, или всё-таки кого-то… А может быть, Кого-То, вот с большой буквы К, Кого-То мы прогневали, может быть?..

— Да ну, Ладим Ладимыч, как мы могли Кого…? Хотя, хотя бы, ну, есть, наверное, к чему можно было-то прицепиться-то… Но не настолько же, чтобы изгнать-то! Не настолько-то, чтобы эфиров-то всех лишать, а? И вот так вот в пустошь, в никуда. За что? Б-же, за что… Б-же, ну, или кто там вместо Тебя или вместо Него? Всё это или Тебя и Него с большой буквы-то? Конечно, да? И пишем, и думаем, и говорим. Да?

Ладим Ладимыч говорит: «Ну ладно, мне несложно, я могу. Раз уж пошло на то, то да». Гирш говорит: «Ну да, давайте всё-таки будем придерживаться. А то вы со своей атеистической вот этой Каббалой, конечно, далеко известны всем и много. Но давайте всё-таки будем придерживаться, а? Ладно? Вам же не сложно? Бизнер говорит: «Да нет, не сложно».

— Ну вот, всё, давайте тогда будем считать, что всё-таки мы, раз уж изгнанные, то изгнаны из рая. А если мы находимся не в раю, то мы находимся в аду. Сошлись на том.

— Сошлись. Всё, ладно, всё, зафиксировали. Так, а что делать в этом аду-то?

— Нам-то? Нам-то? Ну, не знаю, что вам-то, а мне-то надо, ну, как бы это, постараться найти дорогу обратно.

— Странно, почему тебе надо постараться? А мне что, стараться не надо?

— Ну, вы уже в возрасте, Ладим Ладимыч, всё-таки, вы уже патриарх.

— Какой я патриарх? Патриарх — это немножко другой человек. Я так, обычный ситуаен, можно сказать — по ситуации, то бишь, всегда жил и живу, и буду жить по ситуации, пока жив.

— Ну ладно, ладно, что. Вы же за словом в карман-то никогда не полезете. Это вот я-то, конечно, мастер слова, но вы-то вообще словомастер просто, да.

— Ну ладно, всё.

В общем, немножко они попререкались, Гирш и Бизнер. Вот Уркагандт наш замечательный немножко подустал от этих словесных баталий. Ну, конечно! В общем, присели они на землю. На поверхность даже, не то чтобы земля, а поверхность. Присели на поверхность и стали думать, что же им, куда же им, где же им? И тут-то одна мысль проникнула, проползла прямо в голову к Бизнеру.

Он сидит и такой говорит: «Слушай, Гирша. Я тут всё сижу и вспоминаю одну вещь. Вот как-то раз имел я беседу с одним товарищем. Ну, он действительно такой товарищ был, в общем, товарищеский товарищ. И я его как-то спросил: «А что вы скажете Б-гу, когда с ним встретитесь?» А тот прямо, знаешь, прям взял и так ляпнул мне в ответ, зарядил, можно сказать, говорит: «А я попрошу его, чтоб Он отвёл меня к вам — в ад». Я так удивился такому ответу, смелому такому, незаангажированному такому ответу.

Но запомнил. А я всё всегда запоминаю и запоминал. Ну, конечно, и полагался тоже кое-как, кое-когда и кое-на какие там записи, но, в основном, всё держал в голове». И тут он постучал пальцем по своей лысой такой черепной коробки. Всё держал в голове, всё помнил.

— И до сих пор помню. А если помню, значит, живу и надеюсь. А если живу и надеюсь, значит, не всё потеряно для нас, Гирш.

— Ну, слушайте, ну правы вы, мастер логики. Абсолютно верно! Я уже немножко припекаюсь на этой поверхности.

Хотя ни солнца, ничего, ничего такого подобного вокруг не было.

— Что, Ладим Ладимыч, может, пойдёмте, а? Пойдёмте отсюда.

— А куда?

— Ну, туда, вон, видите, горизонт, там какие-то гоминиды ползают. Может, туда? Всё-таки дойдём. э

— А в какую сторону, Гирш? Вот скажи ты мне, в какую сторону нам теперь идти, если мы изгнанные?

— А давайте назад пойдём!

— Нет, Гирш. Поздно. Да и бессмысленно идти назад, если ты изгнан. Ты вернёшься только лишь в ту точку, из которой ты стартовал. В тот момент, когда ты был изгнан. То есть никуда ты не продвинешься.

— Верно говорите, правда ваша. Так, а сами-то куда предлагаете идти-то? Куда нам топать-то? Смотрите, везде на горизонте какая-то возня творится. Но там, на горизонте.

— Всё правильно, на то он и горизонт, как воображаемая линия. Понимаешь, Гирш, воображаемая.

— Верно говорите, правда ваша.

— Так вот, если воображаемая, значит, в голове твоей всё это воображается, понимаешь? Нету этого всего, ничего, никакой там возни, никаких гоминидов, интересующих тебя, там нету. Может быть, а может быть, и нет.

— Может быть. Конечно, воображаем, но сила-то воображения может быть таковой, что мы можем силой воображения что-то себе вообразить и создать.

— Ну, тоже верно говоришь, Гирш. Видишь, ты уже начинаешь кое в чём кумекать.

— А то, Ладим Ладимыч, с вами-то я вообще скоро умным человеком стану.

— А вот теперь, Гирш, давай продвинься в своём понимании и разумении ещё чуть-чуть на несколько шажочков.

— Это как?

— Ну, вот смотри. Если твоя воображаемая линия… твоё воображение создаёт эту линию там, на горизонте, ну, попробуй ты сделай, вообрази что-нибудь, чтоб было здесь вокруг нас что-нибудь серьёзное такое, можешь?

— Слушайте, а вот это идея! Сейчас я попробую!

Уркагандт сел в позу лотоса тут же на поверхность, закрыл глаза, раскинул руки. И начал воображать себе. Ну, для него это, в принципе, несложно — воображать себе. А можно сказать, даже это и его главное занятие по жизни было. А себе воображать, воображать себе, просто воображать, просто себе, всё себе. В общем, начал он в этом деле продвигаться чуть-чуть. И действительно, не успел Бизнер даже опомниться, как вокруг них… О, вокруг них закипела какая-то странная жизнь! Прямо-таки вокруг них, прямо вот в непосредственной близости от их физических тел, а, может быть, даже и мы не знаем, может быть, это их эфирные тела где-то там обретались в этот момент. Ну, какие-то более уж больно они настоящие были, да? Поэтому, скорее всего, действительно удалось создать некий воображаемый мир Гиршу. И в этом мире они в эпицентре оказались Ну, это было настолько шумно, ярко, пёстро, что сразу-то Бизнеру и не было понятно, что вокруг вообще происходит.

Что это такое? Странности, непонятности. То была вокруг пустошь, а тут вдруг вот этот воображаемый мир Гирша окружил их, просто таки на них опустился во всей красе.

Встали они в этот мир воображаемый не воображаемо, а натурально вглядываться. И вот что они в нём увидели.

***

Они увидели яркий, пёстрый круговорот лиц, мордоворот фигур самых разнообразных. И по форме, и по размеру. Но насчёт содержания сложно было сказать так вот с первого взгляда. Но кое-что можно было точно сказать, что практически у всех этих лиц, или людей, или фигур — как вам будет угодно — вот у всех этих фигур было что-то одно, да общее, что-то было. А что это было общее? Ну, если они все такие пёстрые, разнообразные и друг на друга, в общем-то, можно сказать, непохожи. Ну, что же общего-то было? И Бизнер, как человек с биологической основой своего интеллекта и образования, и вообще, понял, что там есть общего между ними, между всеми практически.

Визуальным признаком было следующее. На открытых частях тела, а может быть, и на закрытых тоже, но мы этого не видели, но могли уже даже и предполагать с большой долей вероятности, что так и было под закрытыми одеждой частями тела. Но на открытых-то точно это было видно 100%, что видны какие-то нечеловеческого вида отростки. Знаете, как будто вот у растений что-то такое отрастает, тянется к земле, тянется именно, что не кверху, не к солнцу. Нет. А вот то, что у растений тянется вниз, то, что укрепляет растения на земле, на грунте, вот что-то такое на это похожее. Разнообразное такое, знаете, по форме, да, и по длине, и по толщине. Ну, в общем, Бизнер сразу понял, что это такое. Это корни, национальные корни. Но вот какой национальности корни-то, а? Фигур-то много, все они разные, думал Бизнер, лихорадочно соображая, глядя на всё это поверх очков. А в это время Гирш Уркагандт сидел рядом с закрытыми глазами и всё это себе воображал. Посмотрел на него Бизнер, на его лицо умиротворённое.

Ну ладно, ладно, не буду отвлекать. А сам-ка я пока-то посмотрю-то. Что ж я вокруг-то вижу, потому что Уркагандт не может придумать ничего такого, чего он в жизни-то, собственно, и не видел-то, да? Просто вот он воспроизводит. Ну-ка, ну-ка, дайте-ка я взгляну! И вот он видит, что все эти фигуры, действительно, объединены одним, общим это национальными корнями. Но какой нации? Какой национальности? «Да и понятно какой! Единственно какой. Никакой другой быть и не может у нас на телевидении» — вслух произнёс Бизнер, понимаете? Разговаривая как бы с самим собой. Ну, его, конечно же, никто не слышал, вся эта пляска, камарилья, всё это творилось вокруг него с удвоенной, с утроенной силой, что-то там происходило.

Они, эти фигуры, друг с другом спорили, ругались. Целовались и обнимались, ну, в рамках приличий, соответственно. Где-то они даже случайно, может, сплетались корнями. Потом снова отцеплялись. Кто-то у кого-то в уголке брал интервью двух-трёх-четырехчасовое. Уже все там вспотели, но всё равно брали друг у друга интервью по очереди. Где-то происходило чаепитие, знаете ли, с тортиком. Где-то просто пили кофе. Самые разнообразные там тарелочницы наблюдались. И в то же время это были, в общем-то, довольно-таки, судя по виду, состоятельные женщины. Хмм, которых угощали довольно-таки задрипанные и, можно сказать, несчастные, нищие мужики. Вот. Ну, в общем, всё как в жизни. «Всё как в жизни» — вслух произнёс Бизнер. И продолжил наблюдать. И вдруг он увидел среди всего этого бедлама, как ходит туда-сюда, сюда-туда и что-то постоянно делает… Какие-то дела самые разнообразные проворачивает, практически нигде не повторяясь. То там провернёт что-то, то тут поучаствует. То вон там с кем-то посидит, побеседует, то с другой стороны что-то там, в общем, в каком-то скандале тоже там поучаствует. В общем, такая трёхметровая фигура. Такая, знаете, какими на полотнах сюрреалистов вот были слоны с длинными ногами, с длинными конечностями, с удлинёнными костями, с выпуклыми суставами, такими всеми длинными. Но только это не слон, а гоминида. Гоминида, то есть женского пола, значит, существо. Об двух руках, об двух ногах, с головой. Причёска-пучок деловая такая. Угу. Ну, немножко локонов туда-сюда. Такое ещё, знаете, странноватое такое лицо. Такое, знаете… Ну, странновато, тут по-другому-то, в общем-то, и не скажешь.

Вот тоже такое, знаете, немножко озадаченное, но в то же время уже без недоумения на нём, но, поскольку занимается уже какими-то делами, значит, уже освоившееся это лицо. И Бизнера так смотрит — знакомое что-то, что-то знакомое… То ли папашу еёйного я знавал, то ли мамашу еёйную я, ну, как бы это, в хорошем смысле, знавал тоже. «Чёрт его знает» — думает Бизнер. «Это ж всё из головы Уркагандта взялось» — думает он. С другой стороны, у него из головы ничего случайного взяться не может, тоже ведь верно? Угу.

Думает, думает. Ну, что же? Что же, что же? Прям даже аж интересно стало. И тут же Бизнер берёт и подхватывает проносящегося мимо него какого-то карлика. Так бежит там какой-то карлик по делам, а Бизнер его хватает и говорит: «Ну-ка, братец, ну-ка, ответь мне. Всех ли ты тут знаешь, видишь кого? Всех ли знаешь?» Тот говорит: «Да знаю, конечно, батюшка. Всех знаю! А что такое, отец мой? — спрашивает карлик Бизнера. Тот говорит: «Ну-ка, тогда ответь мне, а вот это длинная такая фигура трёхметровая в дорогой одежде — это говорит кто? Со знакомым мне лицам, а? Ну-ка, отвечай немедленно, братец». Карлик выдохнул: «Да как же не знать-то её? Товарищ телеведущий! Хо-хо, это ж сама Алисия Трубчак. Вы что, телевизор не смотрите? Или Интернет, что ли, вам отключили, а?» Уже в наступление пошёл этот карлик. Ну, наглый такой, знаете. Ну, всё-всё как в рамках национальности тоже.

— А, Алисия Трубчак — это она тут вот тоже, да?

— Ну да, говорит. А в чём проблема-то? Ну, правда, мы её не по имени зовём, а по титулу.

— А что? В смысле? А что за титул у неё тут у вас тут такой?

— Титул у неё самый обыкновенный. Единственный в своём роде. Ни у кого больше такого нет. Она имеет титул «Самка БогЪ-Амола». Вот так вот, «Самка БогЪ-Амола» она у нас тут, понимаешь, в чём дело? Всё, побежал я, некогда мне тут.