Бесплатный фрагмент - Как бы Пушкин…

…некие первые пояснения

Это моё начало нетерпеливому читателю я советую пропустить и сразу погрузится в стихотворный ряд, и если что, то потом можно будет вернутся сюда и пробежаться немного по тексту, собственно немного проясняющего, надеюсь, уже прочитанное ниже.

Представьте себе Петроград уже после прошедших революций, кажется всё замерло, особенно литературная жизнь, но что-то всё же происходит. Редакция небольшого альманаха, где основными авторами считались футуристы, «бубновые валеты» и прочая новомодная публика, появившиеся в среде искусства на гребне преобразований и строительства нового общества, находилась небольшом полуподвале на Литейном. Странным образом в виду всеобщей неорганизованности особенно бывшего почтового ведомства, она получила конверт с неким содержимым, среди которых было письмо напечатанного на пишущей машинке.

«Предлагаю вниманию Ваших читателей, еще не утративших способности удивляться, копию листов, обнаруженных при разборе бумаг моего покойного родственника, имя которого, я намеренно не сообщаю, поскольку на то не было получено разрешения от оного. Родственник уверял, что данные листы были когда-то найдены в брошенной квартире во времена смутного периода в нашем городе, чуть были не брошены на розжиг печи, но всё же были прочитаны и оставлены в почти в полной целостности. Я не берусь судить об их истинном происхождении, а хранить у себя более просто не желаю».

Помимо письма (редакция решила исправить дореформенный стиль написания, чтобы не возникали трудности с прочтением у современного читателя) в конверте находились светокопии некого рукописного текста, масштаб текста был немного изменен, но вполне ясно были различимы слова переданные прибором, явно не предназначавшимся для подобного, скорее для чертежей и схем по строительным и инженерным спецификациям. Отсюда можно было сделать вывод и провести следствие, кто всё же осмелился на подобный шаг. Но редакция не располагала ни средствами, ни возможностями найти этого анонима.

Редакция, привыкшая к эксцентрическим поступкам любителей словесности, сперва отнеслась к находке с насмешливым равнодушием. Один из сотрудников позднее вспоминал, что вскрытый конверт с приколотыми листами несколько дней просто пролежали под стопкой давних версток в уголке, по совпадению рядом с буржуйкой и вечно кипящим чайником, чем чуть было не испортились окончательно, пока случайно не были замечены приглашенным филологом, зашедшим по иному своему делу. Именно он первым обратил внимание на неожиданную подробность: почерк на светокопиях не походил на обычные поздние стилизации под пушкинскую скоропись. В нем не было старательной музейности, той абсолютной манеры подделывателей, которые слишком усердно изображают начало XIX века. Напротив, буквы местами были небрежны, строки сбивались, рифмы исправлялись поверх написанного, как если бы текст создавался для работы, а не для вымышленной мистификации. Да он не отрицал возможный искусный обман. «Найденная глава». Хотя речь шла не о завершенной главе в строгом смысле слова, а скорее о варианте продолжения известной второй главы Евгения Онегина А. С. Пушкина, но в довольно странном направлении и явно не подлежащей печати ни в каком виде.

Да, был вариант с посвящением возможно для другой главы, довольно дерзким по тону и совершенно не соответствующим школьному представлению о благообразном классике. В январе следующего года копии были переданы для предварительного ознакомления нескольким лицам, у которых была соответствующая специальность и компетентность исследовать подлинность или хотя бы дать возможность определить некое правдоподобие авторства. Двое отказались высказываться вовсе, заметив, что участие в подобных историях редко приносит пользу их репутации. Третий ответил коротко: «Слишком умно для подделки и слишком странно для подлинника». Эта фраза затем многократно цитировалась, хотя сам автор ее просил не упоминать имени. Вскоре, как это почти всегда бывает, история покинула кабинетную тишину и вышла в пространство любопытства публики и в переписываемые списки. Появились споры

Затем уверенные заявления людей, не державших даже копий в руках. Одни немедленно признали текст сенсацией столетия. Другие столь же поспешно объявили его просто поздней мистификацией, вероятно созданной в конце прошлого века кем-либо из образованных литераторов с насмешливым нравом. Надо признать, поводы для сомнений имелись с самого начала. Прежде всего отсутствовал оригинал. Не менее подозрительным выглядела и сама легенда о «родственнике», слишком удобная, слишком театрально туманная. Именно так придумывают «правдивые истории».

Некоторые обороты стиха, особенности сокращений, странные пунктуационные прихоти, даже характер нескольких исправлений совпадали с тем, что трудно подделывать без долгого и неблагодарного погружения в рукописный материал эпохи. Один из исследователей заметил, что автор фрагмента либо обладал редким знанием ремесла пушкинской черновой работы, либо сам принадлежал к этой работе непосредственным образом. Сказано было осторожно, почти сквозь зубы. Наибольшее смущение вызвало посвящение. Его переписывали отдельно, пересылали знакомым, цитировали с усмешкой и раздражением. Кто-то видел в нем кощунство, кто-то блестящую пародию, кто-то слишком модную интонацию. Между тем именно подобная смесь легкости, колкости и холодной насмешки над читателем заставила некоторых филологов насторожиться сильнее, чем любые внешние признаки. Потому что подделать почерк легче, чем темперамент. До большой войны копии были всё же направлены в Пушкинский Дом для неофициального ознакомления.

Ответ состоял лишь из перечня сомнений, несколько осторожных наблюдений и одна фраза, написанная, по словам очевидцев, карандашом на полях: «Текст следует рассматривать как литературный факт вне зависимости от вопроса его происхождения». Эта формула, пожалуй, и определила дальнейшую судьбу находки.

Она перестала быть просто курьезом. Перед читателем, который имел доступ, смог достать и прочитать каким-то образом возник скорее не документ и не подделка, а вещь куда более беспокойная: текст, который требует суда, но не дает суду достаточных доказательств.

В конце концов вся история была сложена в отдельную папку, пронумерована в описи и сдана в архив. Как строфы просачивались в открытый мир остается загадкой. Спустя довольно долгий срок папка обнаружена с приложением некоторые дополнительных писем и записок из разных времен.

Некий ответ весьма почитаемого академического института

«Уважаемый редактор!

Рассмотрев направленные Вами светокопии рукописного текста, сообщаем, что представленные материалы не дают достаточных оснований для их атрибуции поэту А. Пушкину.

Отсутствие оригинала документа исключает возможность полноценного палеографического, текстологического и материального исследования. Имеющиеся стилистические совпадения сами по себе доказательством авторства служить не могут.

Сообщаем, что оснований считать приложенный текст произведением поэта Александра Пушкина не имеется. Дополнительных комментариев дать не можем.

Ввиду изложенного Институт не располагает возможностью поддержать распространённые в печати предположения о подлинности указанного фрагмента.

С уважением, по поручению дирекции…»

Служебная записка (не для публикации)

Представленный текст, именуемый «найденной главой», производит впечатление сочинения искусного и неровного. Автор несомненно знаком с пушкинским стихом не по школьной памяти, а по ремесленной близости: ощущает строфу, умеет вести октаву, знает прием внезапного авторского отступления, свободно пользуется переходом от повествования к ироническому саморазоблачению рассказчика.

Вместе с тем подлинность текста представляется крайне сомнительной.

Прежде всего настораживает тематическая навязчивость. Там, где у Пушкина предмет едва намечен, здесь он развернут с подчеркнутым постоянством, почти программно. Автор не столько ведет роман, сколько преследует одну идею, возвращаясь к ней вновь и вновь. Для Пушкина характерна легкость касания; для данного текста характерно упорство.

Второе. Наблюдаются удачные интонационные попадания. Отдельные строфы звучат почти убедительно, особенно там, где повествователь насмешлив над собой, ленив, капризен и склонен спорить с читателем. Но рядом встречаются обороты тяжеловесные, риторически прямые, иногда почти публицистические. Подлинный поэт скрывает мысль в воздухе стиха; здесь мысль нередко идет строем.

Третье. Автор обнаруживает знание не только Пушкина, но и позднейшей традиции его чтения. Некоторые места словно написаны человеком, уже знакомым с тем, как Пушкина будут комментировать спустя век. Это производит впечатление ретроспективной осведомленности.

Четвертое. В тексте заметна современная психологическая установка на освобождение частного чувства от общественной нормы. Для первой трети XIX века подобный угол зрения возможен лишь отчасти; здесь же он становится почти системой.

И все же рукопись нельзя признать пустой мистификацией. Перед нами сочинение одаренного автора, сумевшего понять одно существенное свойство пушкинской манеры: способность говорить легким голосом о вещах опасных.

Итоговое мнение: не Пушкин. Но автор умен, начитан и талантлив настолько, чтобы раздражать специалистов.

Фрагмент внутреннего разбора (черновые заметки)

Строфа XXVII заслуживает отдельного внимания как пример стилистической двойственности текста.

«Когда б не жгли бы нас запреты
Что выданы не знама кем…»

Начало строфы построено на характерной для пушкинского стиха разговорной интонации с легким синтаксическим сдвигом («когда б не жгли бы»), создающим ощущение спонтанности. Подобные удвоения у Пушкина встречаются, но, как правило, они либо строго мотивированы ритмически, либо сглажены последующим течением строки. Здесь же возникает впечатление нарочитости — автор как будто воспроизводит прием, но не до конца доверяет ему, усиливая конструкцию сверх меры.

Далее:

«Природа многим нас лишила

В одеждой сразу не снабдила»

Вторая строка вызывает сомнение. Сбивка управления («в одеждой») может быть прочитана либо как небрежность, либо как попытка имитации чернового письма. Однако подобные ошибки у Пушкина крайне редки и почти всегда исправляются им самим. Оставление их в «чистовом» тексте требует объяснения.

Смысловой центр строфы — противопоставление естественного состояния и культурной надстройки:

«Вползли мы сами под тряпьё

Под шкуры, кожи. Не своё»

Здесь наблюдается интересный момент. Глагол «вползли» стилистически снижен и даже грубоват для пушкинского повествования, особенно в контексте философского обобщения. Он вносит оттенок почти сатирический, что сближает текст скорее с поздней традицией интерпретации природы как утраченного рая, чем с пушкинской легкой иронией.

Финальные строки:

«Что у животных нет одежд

Как у двуногих, нас невежд»

Рифма «одежд — невежд» формально допустима и даже остроумна, однако в ней чувствуется желание эффектного завершения строфы. У Пушкина подобные замыкания обычно менее демонстративны; эффект достигается не ударом, а полутоном.

Общий вывод по строфе: автор владеет техникой, но периодически демонстрирует её слишком явно. В результате возникает странное ощущение — стих звучит «почти правильно», но временами как будто объясняет сам себя.

Из частного дневника (без указания уважаемого имени)

Случай привёл меня на одно из собраний общества, именующего себя «Долой стыд». Шёл без особого доверия к подобным собранием, скорее из желания понять их убеждения. Меня заинтриговала их листовка, которую мне всунули в трамвае на 5 маршруте, некие голые люди.

«Товарищи!

Сколько ещё мы будем таскать на себе этот ветхий груз — не только старых порядков, но и старых обносок? Сколько ещё тело человека будет считаться чем-то постыдным, требующим раболепства, будто в нём заключено преступление?

Мы сбросили цепи капитала, мы освободили труд и быт, без господ, без попов, без прежнего страха. Так неужели же оставим за собой последний оплот мещанской лжи — одежду, как знак подчинения, как привычку скрываться от самих себя?

Движение «Долой стыд!» утверждает: человек не должен стыдиться ни своего стремления к свободе духа, ни тела своего. Природа не знает покрывал, их придумали те, кому было выгодно внушить страх и послушание.

Нам кричат приспешники старой морали: это распущенность. Мы ответим: это честность пролетарского тела.

Те, кто нам горланит о разрушение нравов — отжившие ретрограды. Мы ответим: нравы, основанные на угнетении, не стоят ломаного гроша.

Пусть новый человек будет свободен во всём — и в мысли, и в слове, и в самом своём облике. Тогда и исчезнет ложь, ибо нечего будет скрывать.

Долой стыд — да здравствует открытая жизнь!»

Мной двигало конечно любопытство исследователя некого нового социального слоя и еще конечно они говорили про найденые стихи Пушкина, которые будут прочитаны на собрании. Я ожидал резкости, демонстративности, той неловкости, которая обычно сопровождает подобные начинания. Я готов был терпеть ради интриги связанной с именем поэта. Однако уже в первые минуты стало ясно, что мои ожидания не вполне оправдаются.

Значительная часть присутствующих, как на сцене, так и в зале, находилась в том виде, который здесь именуют «естественным». И странно — именно это обстоятельство, столь обсуждаемое вне подобных собраний, почти не производило впечатления внутри. Не было ни смеха, ни показной стыдливости, ни той нервной суеты, которая выдает человека, оказавшегося в непривычной роли. Всё происходило с неожиданным спокойствием, как будто речь шла о давно принятом порядке.

После кратких речей было объявлено чтение «вновь найденных строф» из Евгения Онегина, которых я ждал с нетерпением не сильно углубляясь в их стремление относительно свободы тела. Вопрос об их происхождении, как и следовало ожидать, оставили открытым.

На сцену вышли участницы собрания. Их появление, при всей внешней необычности, не носило характера вызова. Скорее, оно воспринималось как часть общего замысла вечера. И когда началось чтение, внимание естественным образом сосредоточилось уже не на их обнаженном облике, а на произносимых ими словах.

Это, пожалуй, и составило главное впечатление.

Строфы, которые на бумаге могли бы показаться дерзкими, прозвучали сдержанно и даже изящно. Возникло редкое ощущение совпадения: зрительный образ не подавлял текст, но и не расходился с ним. Напротив, между ними устанавливалась какая-то странная согласованность, благодаря которой отдельные строки звучали яснее, чем можно было ожидать.

Я поймал себя на мысли, что подобное соединение формы и произнесённого слова действует сильнее, чем сама по себе декламация. Оно не столько убеждает, сколько снимает привычное напряжение восприятия.

После чтения последовало чаепитие. Разговоры велись оживлённые, но без излишней горячности. Спорили о подлинности текста, о допустимости подобного рода выступлений, о границах привычного. В заключение последовали призывы вступать в общество и поддерживать его деятельность.

Но всё это уже воспринималось вторично.

Главное же осталось в памяти иначе: как неожиданно спокойный опыт, в котором слова — чьи бы они ни были — впервые прозвучали открыто и при этом не утратили ни формы, ни, что важнее, некоторого внутреннего достоинства.

Наверно не стоит перечислять все перипетии времен и истории, каким то чудом до нас дошли тексты, это вполне отдельная история, которая достойна отдельного романа.

Но судить предстоит самому читателю, он бог и судья в вопросе значимости текста или в отсутствии такового.

Предоставленные строфы с двадцать пятой по семьдесят седьмую скорее всего имеют условную нумерацию, отмеченным самим автором. Возможно не существовало и предыдущих, как собственно и не было и отдельной главы, а все данные строфы были лишь продолжением второй главы Евгения Онегина, так скажем, некий вариант, что поэт (ни чем и ни кем так и не подтвержденный с достаточной долей вероятности) писал исключительно для тесного круга или даже только для себя, просто развивая мастерство, поскольку это никак не могло быть представлено для открытой печати или даже для широкого круга салонного чтения в те времена, которые описываются в романе, да и позже также. Посвящение также можно скорее рассматривать, как некий эпиграф к этому специфическому довольно объемному фрагменту поэмы, возможно лишь мистификация, как собственно всё последующее за ним.

Найденые строки поэта I

Посвящение

Не мыслимо забавить свет

И нет нужды особой даже.

Поэзию не ждет рассвет —

Её спасенье в эпатаже

У правды ложь в большой цене,

Для лжи вся правда — грош поскольку…

Поскольку «истина в вине»,

Вина ж её — в ней нету толку!

Ну, что ж читайте и краснейте!

Для лиры нет запретных тем.

Потом сожгите и развейте,

Тот пепел, словно нет проблем.

Да, и посмейтесь над поэтом,

Тот вас немножечко смутил

Столь возмутительным предметом,

Что к размышлению предложил.

Но для ума тогда найдите,

Что вам попроще, по душе

И главное не утомите

Занятием таким вотще.

I… XXIV

XXV

К чему одежда, коль дремота

Всем правит в утреннем дому?

Коль не проснулась дня забота,

Приличие соблюдать к сему?

Какая глупость, коли тело

Свободы воли захотело!

На пол отправлена сорочка —

Нага, прелестна старша дочка.

Раз нет стыда — так нет изъяна,

Лишь совершенство в красоте.

Природа склонна к наготе.

К тому склонялась и Татьяна.

Огонь задув свечи ночной,

Крадётся нимфою лесной.

XXVI

Я не сторонник строгих правил,

Не вижу в том её греха.

Нам мир лукавый предоставил

Небрежно двойственность пока

Для обнажённого предмета,

Мужского-женского завета,

Скрывать и прятать от иных

То, что отличает от своих

Объектов чувственных желаний.

Хотя по сути — все равны.

Разнятся только лишь умы,

И с тем не миновать страданий,

И с тем не избежать проблем

С замалчиванием вечных тем.

XXVII

Когда б не жгли бы нас запреты,

Что выданы не знамо кем,

Где спрятаны от нас ответы

На все вопросы: что, зачем…

Природа многим нас лишила,

В одежду нас не обрядила.

Вползли мы сами под тряпьё,

Под шкуры, кожи — не своё.

Мы носим, кутаясь, кривляясь,

Нам кажется, что в том и есть

Вся наша сущность в «что-то влезть»,

Потом зачем-то удивляясь,

Что у животных  нет одежд,

Как у двуногих нас, невежд.

XXVIII

Одежды богам не пристали —

Богини ходят голышом.

Златой Олимп нам представляли

В подобном образе таком.

И для Татьяны в том же свете

Жизнь представлялась на рассвете.

Она с Авророю равнялась,

Когда столь рано просыпалась.

Но вдруг застигнут так тебя

Что скажет мать? Иль твой отец?

После разбитых им сердец

«Болезнью мается дитя…»

Вот вам ответ вполне достойный

На вид её весьма привольный.

XXIX

Ей представлялась жизнь иная,

Без скучных правил, без границ,

Когда могла б она нагая

Бродить среди знакомых лиц.

Иль незнакомых, просто встречных,

Но с выражением безупречных.

Она ловила б лишь улыбки

И не было бы в том ошибки.

Невольно позу ей принять

Так непосредственно легко,

Неважно, как произошло

Желаний ведь не обуздать,

Коль есть свобода у тебя,

То прочь печальная хандра.

XXX

На сцену, под музыку скрыпок

И труб, валторен выбегать!

И птичек, котиков и рыбок

Небрежно публике играть.

И не сжиматься в ком, стесняясь,

А всей душою наслаждаясь,

Ловить восторгов жаркий пыл

И видеть, как весь зал застыл,

Когда свободной и живой,

Волшебной тайною полна,

Очаровательно юна.

И пируэт, прыжок любой

Исполнит просто и легко,

Хотя на ней нет ничего.

XXXI

Несбыточность её желаний

Её печалило порой.

Неосмотрительных признаний

Не оставляла за собой.

Татьяна прятала секреты,

Не делала нигде заметы,

В дневник девичий не несла,

Как полностью нага была.

Нам свойственно иметь болезни —

Как телом, а когда душой.

Но те, что связаны с Луной,

Конечно, менее известны.

Но коль свободой ты вольна —

То виновата лишь Луна.

XXXII

Не сознаёт ночами Таня,

Как покидать должна постель.

И спит, конечно, где-то няня,

Весь дом — что девой опустел.

Застанут? Можно притвориться,

Что дремлет — так ей просто спиться.

На то и лунный есть недуг,

Коль так тебя застигли вдруг.

Ведь своевольство только манит —

Свобода ночью, хоть грешно…

И беззаботно, и смешно —

Так нагота тебя дурманит.

И можно долго побродить,

Тем — мир иной в себе открыть.

XXXIII

Нагая Таня находила

В шкафу, в гостиной, новый том.

Чуть почитав — так уносила,

Лишь оживает сонный дом,

К себе наверх роман иль повесть…

Тем успокаивала совесть:

Зачем из спальни выбегала?

Себя тем риску подвергала?

Мы ищем всюду оправданье,

Нам кажется — причина в нас,

Коль столь несдержанны подчас.

Виной тому — наше желанье:

Оно способно нас пленить

И тем судьбу за нас решить.

XXXIV

Судьбе предшествует привычка,

Характер развивая в нас.

Один, одна — ты единичка,

Нули не портят наш рассказ.

Пускай останутся нулями,

Второстепенными ролями,

Мы их займём само собой —

Характер придадим любой.

Но главный пьедестал оставим

Мы за Татьяной всей душой —

Сколь искренней, сколь не простой.

И образ сей во всём прославим,

Ведь в честь её готов поэт

Сложить хоть песню, хоть сонет.

XXXV

Продолжим же рассказ о тайне —

И тем раскроем вам черту,

Столь свойственную нашей Тане,

Что я сдержаться не могу.

Всё содержание романа

Она старалась без изъяна

Представить, словно в нём она

Везде и всяк обнажена:

Гуляет, скачет ли галопом

На церемонии, в дворце,

Или на свадьбе и в венце,

По дому призвана к заботам —

Хоть нет и ниточки на ней,

Укор не сходит от людей.

XXXVI

Как будто в тридесятом царстве

Так заколдована она —

Никто не видит в государстве,

Что девушка обнажена.

Столь удивительная сказка,

Но ожидается развязка:

Прозреет кто-то — и узрит,

И этим свет вдруг удивит.

И все, и всё тут разглядят,

Что дева голая была,

Всегда и всюду так жила —

Её за это не простят.

И голой на костёр ведут —

Одетые огонь зажгут.

XXXVII

Или другое: гости в доме

За стол уселись, её ждут,

А ей не хочется, в истоме —

И сон подходит, но зовут.

Поскольку все уже собрались,

Ради неё так наряжались —

День ангела отметить ей

Большой компанией своей.

И гости шутят, и смеются…

Но тут по лестнице она

Спускается обнажена.

Затихли все и шевельнутся —

Не смеют глаз уж оторвать:

Раскрыта вся девицы стать.

XXXVIII

Стул отодвинут — и ступает

Она по стулу и на стол.

И там, средь кушаний, шагает —

Тарелки падают на пол.

Присела, и, раздвинув ножки,

Всей непосредственностью кошки,

Бокал налитого вина

Берёт и пьёт его до дна.

Хрусталь сверкает, жадный рот

По желобку между ланит —

И дальше, ниже, стол залит.

У всех испарина и пот —

Слова все гости потеряли,

Не верят, что глаза видали.

XXXIX

Позор и стыд! Такое действо —

Кругом молчание и страх.

Немы и гости, и семейство:

Бесстыдства — виданный размах!

Татьяна вытерлась салфеткой,

Изобразив себя кокеткой,

Заводит милый разговор,

Словно забыв свой приговор,

Который вынесли все ей.

Мечта её пусть позабавит —

Что в голове, то не ославит,

Не опозорят средь людей.

Мечтать ей можно беззаветно,

Коли о чём — столь неприметно.

XL

И что с того, и кто осудит?

И кто решит: она грешна?

Когда в ней правда, что разбудит

Того, в ком спала тишина!

Когда её смущённый облик

Возник, как просветленная лик

Лишь очищающий поток —

Для нас правдивости урок.

Когда от кожи до дыханья

В ней ни укора, ни вины

Из мрачной, темной глубины.

Одна лишь форма осознания.

Нас если б по мечтам встречали,

В венец терновый в миг венчали.

XLI

В мечтах живёт иная сладость,

Не ведомая для других.

Её отчаянная младость —

Восторг и восхищение стих.

Что я, небрежный, здесь крапаю,

Над каждой строчкой замираю,

Ищу эпитеты к любви —

Но сколько их ни набери,

Не подобрать такой, чтоб верный…

Хоть сотни две уж набегает,

Но даже это не смущает.

Меня коробит смысл манерный:

Избитость или пошлость есть

В том, что должны мы превознесть.