Бесплатный фрагмент - Капитан Фридефикс

Появление Капитана Фридефикса

То был обычный вечер в доме отдыха «Штиль», скромном одиноком приюте для бывших акванавтов и прочих покорителей морей в глубокой отставке. В тот вечер мы сидели в музыкальном салоне, сгрудившись возле тлеющего камина и втихую похрустывали сухариками, а также сушками и галетами — кому что досталось в этот сумеречный час, когда играть на музыкальных инструментах или слушать громкую музыку было уже поздно, а ложится спать ещё рано.

— Погода-то нынче выстояла, — шёпотом сказал Полный Адмирал, бросив взгляд на окно, за которым не было дождя.

— Да, — согласился Первый Помощник, — денёк порадовал.

Остальные вразнобой покивали, но сделали это осторожно, чтобы не закашляться от сухой крошки, подняв тем самым предательский шум. Руководство дома отдыха строго-настрого запрещало нам что-либо есть всухомятку. За это отдыхающим грозило самое серьёзное наказание, вплоть до исключения из числа отдыхающих и перевод их в категорию отдохнувших. Мера, конечно, строгая, но в какой какой-то степени справедливая. Сухость в теле для нашего брата конкретная пагубная привычка. Однажды ей уступив, потом уже трудно излечиться. А всё потому что климат здесь очень влажный. Куда ни кинь, везде ужасная сырость, куда ни ступи — повсюду топкая зыбь или зыбкая топь. Не зря её первые обитатели так и назвали нашу планету — Хлябь. На ней всего три материка: Южное Тёплое Мелководье, Северная Трясина и Зелёное Моховое Болото. Болото — самый умеренный по климату континент, и вот именно здесь, посреди небольшой поляны, стоит наш дом отдыха. В общем, он только и делает, что стоит. И ждёт, когда закончится дождь.

— Если завтра вновь так же повезёт, что дождя не будет целый день, то дрова можно будет купить уже по дешёвке, — сдавленно проговорил Боцман, довольно крупный и упитанный слизень в полоску. Он обычно отвечал за камин и сейчас пошевеливал кочергой последние угли. — Может, скинемся, господа?

Мы охотно согласились, встали и дружно передали Боцману нужное количество денег для завтрашнего камина, после чего начали прощаться и желать друг другу спокойного сна. Вот тут-то и обнаружилось, что среди нас находится новичок. А мы-то его как-то сразу и не заметили. Что было, впрочем, неудивительно, поскольку глаза у нас разбросаны по всему телу, отчего видят слишком много лишнего и ненужного.

Новичок был разительно на нас не похож. Биологически, он вообще был не нашего рода-племени. Явно рыба. Ибо в отличие от нас, нормальных брюхоногих, рыбы имеют в себе внутренний скелет, а поэтому к вечеру гораздо твёрже держатся на ногах, то бишь на хвосте. Хвост у него был, плотный и слегка подогнутый, чистый веник. Но вот что в нашем госте было самое примечательное, так это его чётко выраженный окрас. Мы-то существа местные, серые, малопримечательные, а на нём был прекрасный морской мундир ярко малинового цвета со всеми столь важными обшлагами и отворотами. Мундир, впрочем, был пошит сильно не по-нашему, не мешком, а с фалдами, как у фрака, да ещё с оголением пухлого мягкого белого брюшка, сразу выдававшего возраст гостя. Брюшко заканчивалось там, где фалды постепенно темнели, переходя в высокие сапоги-ботфорты, а те уже в хвост.

Что же касается головы нашего нового приятеля, то тут перво-наперво замечался его широкий выступающий лоб, располагающийся как бы несколько поперёк узкой головы. Этот лоб был окрашен гораздо темнее всех других частей тела, отчего выглядел чем-то вроде треуголки, тем более, что её тёмные края как бы несколько свисали, уходя вниз за жабры и далее, к коротким поджаберным плавникам, напоминающим золотые эполеты.

Глаза… Трудно было что-то сказать про глаза нашего нового товарища. Их имелось лишь два, оба выпученные и сдвинутые вперёд, что естественно для любой хищной рыбы и, особенно, как мы впоследствии узнали, для рыбы-императора.

Рот… Рот приковывал гораздо больше внимания. Даже и не сам этот рот, довольно губастый, а усы, что находились при нём. Не слишком длинные, но такие толстенькие усы. Такие, ну, светлые. Хотя, возможно, что в силу возраста усы уже были совершенно седые, но товарищ курил; он вот прямо и сейчас держал в зубах трубку и пыхал клубами дыма, вот почему его усы отдавали лёгкой желтизной.

Поначалу мы были в шоке, оттого что товарищ курит. На нашей планете это невозможно. Это вызов. Это прямое преступление против брюхоногости. Мы уж не говорим о том, что курение для нас процесс крайне сложный, а для рыб под водой он, наверное, даже сложный вдвойне. К счастью, в то время мы находились на суше, а наш гость был инопланетянин. Простой, типичный, из самых обыкновенных.

В тот вечер, раскланявшись, мы расстались, но на следующий день с нетерпение поджидали гостя возле камина.

— Капитан Фридефикс, — официально представился он. — Не удивляйтесь, господа, что я представляюсь и по имени и фамилии сразу. На нашей родной планете Фр все имена начинаются с приставки Фр. Приставка Фр означает, и я думаю, вы не удивитесь, слово «люди». Откуда это пошло, я не знаю. Наверное, кому-то просто понравилось.

Но мы удивились. Не потому что на нашей планете никто не носит имён, достаточно звания по профессии или должности по работе. А потому для нас не существовало не только самого такого глагола или даже явления, когда что-то могло «нравиться» или «не нравиться». Мы всегда различали только «съедобное» и «несъедобное». Или-или. Или да или нет. Или сразу или чуть погодя. Само или не само. То есть оно само приползёт или надо самим. Лишь в последнее время, когда наша планета по счастливой случайности оказалась на перекрестке космических путей, мы начали, так сказать, приобщаться. Потихоньку становились разборчивее, умнее, и к тому времени, о котором идёт наш рассказ, мы уже хорошо разбирались во всём этом крепком космическом бульоне различных рас и цивилизаций, в особенностях их представителей и оттенках вкуса.

Капитан Фридефикс был тоже готов приобщить нас к чему-то неиспробованному. Но для начала предложил нам свою историю.

— Как я уже сказал, господа, я происхожу родом с планеты Фр. Может, не слышали, что эта планета знаменита своей особо высокоразвитой цивилизацией Фр-плюс. Её представители уже облетели и изучили половину Вселенной, обследовав множество галактик со следами разумной и неразумной жизни. Мы составляли своего рода каталог, м-да, и многие в борьбе за этот каталог пали. Что же касается меня, то второй своей родиной я считаю планету Земля, — начал капитан свой рассказ в тот самый первый вечер, открывший длинную череду таких же, — и, чувствуя ваш интерес к сухости, я хочу рассказать вам об этой удивительной планете, само название которой говорит нам о том, что на ней очень много земли. Невероятно, но планета Земля практически целиком состоит из земли! А уж сухой земли на ней просто целое море, и такая земля называется сушей. На суше можно обнаружить самые удивительнейшие геологические образования, включая горы и пустыни.

Он и во второй вечер рассказывал нам про эту планету. И в третий, и в пятый, и в десятый, и в сто одиннадцатый, и в тысячу пятьдесят четвёртый. И постепенно мы так много узнали об этой планете Земля, как будто сами побывали на ней и даже, более того, как будто на ней сами родились и прожили свою жизнь, и умерли, и так по нескольку раз.

Капитан Фридефикс был талантливый рассказчик. В чём-то он походил на того школьного учителя географии (из его же рассказов), который с такой любовью преподавал свой предмет, что после окончания школы все его ученики пошли в педагогический институт и все как один стали учителями географии и, мало того, все пришли преподавать в ту же школу!

Это длилось довольно долго. Капитан всё рассказывал и рассказывал, каждый день, каждый вечер и опять каждый день, каждый вечер. Но вот на пять тысяч пятьсот восьмой день он внезапно погрустнел, закашлялся, засмущался, покраснел и, наконец, набравшись мужества, признался, что он, возможно, некоторые вещи о Земле помнит неточно или вообще перепутал, потому что когда он был на этой планете, он был птичкой.

— Птичкой?! — воскликнули мы, не веря своим ушам, вернее, множеству ушей, разбросанных у нас по всему телу, из-за чего за все эти пять тысяч пятьсот восемь вечеров мы услышали много лишнего и ненужного.

— Птичкой, — подтвердил Капитан Фридефикс и обещал со следующего вечера начать рассказывать всё сначала.

Новый рассказ Капитана Фридефикса

— Кажется, я как-то уже рассказывал, господа, — начал Капитан Фридефикс на следующий вечер, — а если нет, то напомню, что я считаю планету Земля своей второй родиной. На ней мне посчастливилось находиться в составе научно-исследовательской экспедиции. К сожалению, та сильно затянулось. На первый взгляд, совсем ненадолго, всего лишь на триста лет, однако должен сказать, что триста лишних лет на планете Земля это всё же срок. Причиной нашей задержки были бесконечные поломки нашего космического корабля, который никогда не был достаточно исправен, чтобы мы могли безопасно отправиться в обратный путь.

Полёт много раз откладывался, но вот, наконец, настал момент, когда всё было готово. Мы заняли свои места на борту, расположились поудобнее в ложементах и погрузились в глубокий принудительный сон, поскольку мы все к тому времени были уже были немного нервными. Дело в том, что всю эту нашу трехсотлетнюю жизнь на Земле нельзя было назвать очень правильной. Слишком правильной. Чересчур правильной. Вокруг находились люди, а они, как мы скоро поняли, были очень слабые существа, подверженные всяким соблазнам и порокам. Кстати, курить я начал именно там. Н-да.

Старт вышел неудачным. Авария случилась уже через десять минут. Правда, по факту это была совсем не авария, а банальный несчастный случай. Несчастный, непредсказуемый, совсем неожиданный, но от этого не менее трагический. Мы уже вышли на орбиту, когда в нашу летающую тарелку вдруг врезался подлетавший к Земле астероид. Реально их было даже два, потому что тот астероид уже успел расколоться надвое. Так что сначала в нас врезался один обломок, и он ударил так сильно, что тарелку перевернуло вверх дном, потом врезался другой. Сказать ли, что это была катастрофа? Да, но только для нас. Для людей на Земле, напротив, это стало счастливым избавлением от ещё более страшной катастрофы. Не менее страшной чем та, от которой вымерли динозавры. Но тут уж ничего не поделаешь. Кто-то должен был принять удар на себя.

Короче, планету Земля мы счастливым образом спасли, но сами падали вниз. Корабль был сильно повреждён, он долго оставался неуправляем. Его крутило, болтало, бросало из стороны в сторону, и лишь в последний момент нашему командиру каким-то чудом удалось стабилизировать его положение.

Мы падали в океан. Океан был пуст. Голая безбрежная морская равнина расстилалась под нами на сотни и тысячи миль вокруг, как вдруг — о, удача! — внизу обнаружился одинокий коралловый атолл. Вы же знаете, что такое атолл. Как, вы не знаете? Неужели я вам ни разу вам не рассказывал? Рассказывал, значит, да. Прекрасно, значит, вы помните. При взгляде сверху любой атолл представляет собой такой крохотный бублик посреди бескрайней водной поверхности. Обычно он весьма невелик, и с большой высоты его не даже разглядишь, но именно один из таких атоллов и предоставил нам шанс на спасение. Наша летающая тарелка спланировала прямо на него. Спланировала, уверенно села, и… н-да, застряла в нём. Н-да. Представьте, что летающая тарелка — это такой летающий пельмень, а коралловый атолл снизу — это бублик. Так вот, наш пельмень попал прямо на этот бублик и крепко в нём засел. Прямо в дырке от бублика. Представляете, мы застряли в дырке от бублика! Не смешно.

Мы даже не улыбнулись. Мы этого не умеем. А капитан продолжил рассказывать дальше:

— Атолл таким образом превратился в остров. В нормальный тропический остров, похожий на шляпу с высокой полукруглой тульёй, с полями, которые представлял собой сплошной песчаный пляж, и зелёной лентой пальм, которые опоясывали тулью. Короче, пальмы, пляж, чистый жёлтый песок, изумрудная вода. Рай.

Мы представили себе этот рай. Мы же помнили, что одинокий атолл в океан очень часто представляет вершину подводного вулкана, самый верхний обрез его жерла, на котором кольцеобразно нарастают кораллы. Поэтому мы легко представили, как в эту тихую голубую лагуну вдруг шлёпается с неба летающая тарелка. Всплеск, должно быть, был знатный. Но всё же это не главное. Главное, подумали мы, чтобы тарелка подошла вулкану по размеру.

— Вроде бы всё счастливо закончилось, — продолжал рассказывать Капитан Фридефикс, — но, как оказалось, ничего ещё не закончилось. Наш корабль после столкновение на орбите с астероидом получил серьёзную пробоину корпуса, и, когда он оказался в воде, внутрь стала поступать вода. Командир и бортинженеры старались устранить течь, но у них ничего не получалось. А между тем, остальные члены экспедиции уже давно проснулись и начали заниматься своими делами. При этом мы ровным счётом ничего не знали о происшествии на орбите. Мы думали, что мы давно уже находимся в космосе и спокойно летим домой.

Вот такой был нехороший обман. Разумеется, нас обманули не со зла. Руководство боялось, что если мы всё узнаем, то испугаемся или даже взбунтуемся. Поэтому ремонт корабля вёлся тайно. Возможно, инженерам через какое-то время даже удалось бы заделать пробоину и привести в порядок нарушенные системы, но тут случилось непредвиденное. В результате неосторожных действий одного члена экспедиции из корпуса нашей летающей тарелки начал выходить воздух. И это было критично. Дело в том, что внутри корабля постоянно поддерживалось избыточное давление воздуха. Это было необходимо за тем, чтобы не дать воде поступать через пробоину снизу, и именно это служило той спасительной воздушной подушкой, за счёт которой мы могли оставаться на плаву. Это было важно. И вдвойне важно потому, что во время нашей посадки одна из стенок кораллового атолла оказалась повреждена, и в сезон тропических штормов, когда наш корабль некоторым образом шевелился, она продолжала разрушаться. Так вот, когда корабль набрал воды и отяжелел, он так сильно всей своей тяжестью навалился на хрупкое коралловое кольцо, что оно в какой-то момент не выдержало напряжения и лопнуло. Атолл распался на несколько частей, а дальше произошло то, что и должно было произойти. Наш корабль провалился прямо в жерло подводного вулкана и снова там застрял, но теперь уже под водой. Таким образом наша плохо летающая космическая тарелка превратилась в совершенно не летающую подводную лодку.

К счастью, мы вовремя распознали угрозу и успели выйти на берег. Мы собрались на том жалком кусочке суши, который оставался от острова. Он торчал из воды, как острый обломок зуба. Мы поняли, что пропали.

— И что же вы сделали? — спросил Штурман, плоский слизень с характером средней части логарифмической линейки. Он всё время высовывался.

— А что могут сделать такие маленькие птички, как мы, посреди бескрайнего океана? — ответил Капитан Фридефикс. — Ведь наши крылья были слишком слабы, чтобы мы могли долететь до ближайшей земли…

— А вы, действительно, были птичками? — усомнился Старший Помощник, слизень, похожий на жирную чёрную пиявку.

— Да, — ответил Капитан Фридефикс, — птичками. Но в ходе обратной эволюции мы уже скоро превратились в рыб.

— В рыб? — удивился Полный Адмирал, самый полный из нас.

— Как это в рыб? — спросил Боцман, слизень, как уже говорилось, в полоску.

— Объяснитесь, — потребовал Первый Помощник, очень крепкий по виду и белый по цвету субъект, похожий на личинку майского жука на третьем году её жизни.

— Да-да, объяснитесь, — поддержал Первого Помощника Второй Помощник и посмотрел на Третьего Помощника, тоже слизня, но слегка тощеватого.

— А вот на нашей планете обратная эволюция невозможна! — громко выкрикнул Третий Помощник и всеми глазами своего тела уставился на Капитан Фридефикса.

— У них тоже, — не смутился капитан. — В смысле, на планете Земля. У них никакие животные, ни киты, ни дельфины, ни морские, к примеру, львы, никогда не превращаются снова не только в обычных львов, но даже в рыб, хотя и живут в воде. А вот на нашей планете Фр, откуда мы родом, обратная эволюция дело совершенно житейское. Если ты, например, живёшь в воде, а в воде удобнее иметь жабры, пожалуйста, имей жабры. Имей себе на здоровье и плавай, как тебе хочется.

— Действительно, — хмыкнул Полный Адмирал, поёрзав на стуле, — какой смысл в эволюции, если она не делает жизнь удобнее?

В тот вечер мы внутренне меж собой согласились, что, кажется, Капитан Фридефикс — самое инопланетнейшее блюдо из всех, какие мы пробовали ранее. Нельзя сказать, что мы такое не перевариваем. Мы перевариваем всё. Просто накопились вопросы.

Продолжение нового рассказа Капитана Фридефикса

На следующий день капитан преподнёс нам мешок сухарей. Грубых твёрдых солдатских сухарей, сделанных из кислого чёрного хлеба. Они были словно каменные, но именно такие мы больше всего обожали. Их, правда, требовалось разбивать молотком, из-за чего все куски получались неравными, и кому-то доставалось больше, кому-то меньше, но мы подстелили газетку, и все крошки получил тот, кто по общему мнению мог считаться самым обделённым. Сушняк получился классный.

Капитан Фридефикс сам тоже угощался. Он не сказал, где и как добыл столько сухарей да ещё такой высокой степени сухости, а мы и не спрашивали. При нашем климате главное было побыстрей схрумкать. Когда с угощением было покончено, Капитан Фридефикс достал из кармана морскую трубку, табак и молча, неспешно, закурил. Дым утягивался в камин, и мы молча смотрели, как он туда утягивается.

— Вы, наверное, спросите, господа, — начал капитан, — как мы жили в качестве рыб? А знаете, мы прекрасно жили. И, разумеется, не просто для того, чтобы жить. Нашей целью оставался затонувший корабль. Мы не отказывались от мысли достать его из жерла вулкана, починить и всё-таки отправиться домой. Возможность для этого имелась. Совсем рядом с нами, всего лишь в тысяче миль, находилось то место в океане, тот самый район, в котором земляне топили космические аппараты, когда сводили их с орбиты. Там, на дне океана, находилось целое кладбище спутников, зондов, модулей станций и куча другого металлолома с неба. Так что кое-какие запчасти мы всегда могли раздобыть.

— Раздобыли? — угрюмо спросил Старший Механик, протирая ветошью свои брюхопальцы.

— Починили? — нахмурился Первый Помощник.

— Ничего они не могли там починить! — начал спорить Третий Помощник. — У рыб нету рук. У них только плавники, ведь так? — и он посмотрел на Старшего Механика. Тот мрачно кивнул и кинул ветошь в камин. Та начала коптить, а механик сказал:

— Это как пить дать. Рыбьи плавники не удержат даже гаечного ключа.

Капитан Фридефикс не стал на это ничего отвечать. Он лишь снисходительно улыбнулся, потом повернулся к Полному Адмиралу и посмотрел на него грустно. В ответ адмирал всей тысячей своих прищуренных глаз показал, что он понял скрытую иронию капитана. Мол, действительно, как это может быть, чтобы представители столь высокоразвитой цивилизации, доэволюционировавшейся уже до способности облететь половину Вселенной и посетить множество галактик со следами разумной и неразумной жизни, могли что-то починить, не имея при себе рук?

— Дело, господа, не в отсутствии или наличии рук, — продолжил Капитан Фридефикс. — Дело, к сожалению, в том, что для многих из нас починка корабля отнюдь не являлась главным делом жизни. Более важной задачей нам увиделось размножение. Помните, я вам как-то рассказывал о рецепте приготовления икры? Так вот, я о ней.

За прошлые вечера мы уже несколько раз слышали упоминания об икре. Люди её питаются. А сейчас Капитан Фридефикс рассказал нам и о другом её назначении. Икра служит также для вылупления рыб. Ибо рыбам тоже нужно продолжать род. И тем рыбам, которые пожирают икру, тоже нужно продолжать род и так далее. Но мы не стали спрашивать капитана, как им удалось выжить. То есть почему же их всех, бывших членов экспедиции, таких маленьких рыбок, происходящих от таких маленьких птичек, другие рыбы не пожрали ещё икринками? Мы знали ответ. Разве могут представители цивилизации, доэволюционировавшейся уже чёрт знает до чего, вдруг позволить кому-то употребить себя в качестве еды да ещё в таком невинном младенческом возрасте! И мы не ошиблись. Именно это капитан и сказал. Сам. А потом продолжил.

— И поскольку мы не давали никому себя съесть, то мы очень сильно размножились, — продолжил Капитан Фридефикс. — Чрезвычайно сильно размножились. Вскоре воды вокруг подводного вулкана буквально нами кишели. А когда мы направились в район затопления спутников, чтобы подыскать там запчасти для нашего корабля, то земные учёные, первые делом, конечно, океанологи, тут же начали бить тревогу. Они заподозрили, что в океане образовалось новое морское течение, невероятно огромное, мощное течение, способное в будущем катастрофически повлиять на земной климат, и тогда океанологи всего мира бросились его изучать. Вслед за океанологами прибыли ихтиологи. А следом за ихтиологами появились и рыбаки. Они пригнали в этот район свои промысловые суда и стали лихорадочно забрасывать сети. Рыбаки хотели нас выловить. Реально, хотели нас выловить, чтобы потом живьём заморозить в огромные ледяные брикеты, а то и попросту сварить в кипятке, залить томатным соусом, рассовать по металлическим банкам, а потом наглухо закрыть. И, как вы думаете, что мы сделали?

Мы ничего не думали. Мы могли переварить любую еду, и в железе тоже, и мы даже начали это предвкушать, выделяя наш уникальный желудочный сок, как вдруг Капитан Фридефикс нагнулся, поднял с пола невидимую пылинку, бросил её в камин, потом встал и отошёл к окну. Оттуда он посмотрел на нас.

— Неужели выдумаете, господа, что мы как представители столь высокоразвитой цивилизации… — начал было говорить он, и мы заранее начали кивать и благополучно докивались до конца фразы.

— Итак, — заканчивал свою мысль Капитан Фридефикс. — мы категорически отказались становиться консервами. И заодно поняли, что самый верный залог существования на Земле любых форм жизни отнюдь не их массовость. Наоборот, их редкость. Иными словами, когда и если мы станем быстро исчезать, то люди занесут нас в Красную книгу и станут буквально начнут трястись над нами, заодно сделав нашу жизнь максимально комфортной. И тогда мы почти исчезли. Не совсем, разумеется. Исчезающе малая часть наших представителей оставалась по-прежнему жить возле корабля, и этих эндемиков можно до сих пор попытаться обнаружить в окрестностях подводного вулкана, однако основная масса нашей популяции буквально растворилась в океане. На сушу вышли всего несколько десятков. Они стали жить в качестве аквариумных рыбок. Да, наше спасение состояло в том, что люди аквариумных рыбок не едят. Им отвратительна сама эта мысль.

Ну это зря, подумали про себя мы. Мы бы вот за милую душу. И даже вместе с аквариумом. На секунду мы даже внутренне облизнулись, и вдруг заметили, что Капитан Фридефикс давно уже стоит сбоку от окна в странной позе. Его яркий малиновый мундир буквально сверкал в лучах выглянувшего в этот момент солнца. Будь мы хоть в малой степени возвышенными натурами, мы бы даже сказали, что в этот момент луч божественного предопределения коснулся его выпяченной груди.

— Рыба-император! — торжественно произнёс он. — Именно под таким именем мы приобрели огромную популярность среди аквариумистов всего мира и именно в таком облике вновь столкнулись с земным человечеством. Лицом к лицу, так сказать. Хотя и через стекло. Да, рыба-император!

С последними словами Капитан Фридефикс словно сильно прибавил в росте и раздался в плечах. Вскинув подбородок, он окинул всех нас взглядом, не допускающим второго толкования.

Мы молчали.

— О нет, господа, я не призываю вас вот прямо сейчас начинать величать меня Вашим Величеством, — через минуту смягчил пафос капитан. Затем кашлянул и начал быстро сдуваться. — О, нет. Это было бы лишнее. Предлагаю и далее оставаться добрыми друзьями. Ну вот так. Да, вот так. Вот так и вышло, что, оказавшись в аквариуме за стеклом, мы невольно продолжили свою экспедицию на планете Земля. Кстати, местные учёные описали наш вид именно как Carassius carassius imperatorus, если это кому-то интересно.

Нам это было неинтересно.

Стихира стихий против Игл мглы

Вся следующая неделя у нас была занята ремонтом крыши, начинался сезон дождей, а потом мы опять стали собираться в музыкальном салоне. Но мы уже не играли, как раньше, не пели и не слушали музыку. Мы просто слонялись из угла в угол, то и дело останавливаясь у окон и рассматривая мокрую улицу. Желание погрызть чего-нибудь твёрдого и сухого сдавливало нам горло. Капитан Фридефикс в тот вечер пришёл очень поздно.

— Представляете, господа! — воскликнул он. — Сегодня я был у врача. Мы слегка пообщались, поговорили о том и о сём, и я рассказал ему одном смешном случае, который произошёл со мной вот прямо в вашей галактике Рваный бредень. Кстати, когда-то я знавал галактику Брошенный носок, и тоже так названную потому, что в её мотне обнаружилась белая дыра. Впрочем, я не имею к дырам никакого отношения, хотя и всегда предлагал их заштопать. Правда, никто пока не оценил мою шутку.

Мы молчали. Он тоже замолчал. Потом откашлялся и продолжил.

— Ну, значит, я рассказываю врачу свою историю. Рассказываю, да. А ваш врач, он, конечно, большой шутник в области правильного питания и здорового образа жизни, только вдруг он встаёт, подходит к столу, берёт графин, наливает себе воды и залпом выпивает. А затем обращается ко мне и заявляет, что, мол, у него от моих рассказов уже першит в горле. Каково, господа! Говорю, значит, я, а першит в горле у него! Казус-казус.

А вот на это мы отреагировали и переглянулись. А ведь, действительно, когда мы слушаем его, у нас в горле как будто пересыхает. И мы дружно попросили Капитана Фридефикса поскорее занять место у камина и начать какой-нибудь свой рассказ.

— Вы знаете, господа, — начал Капитан Фридефикс, поудобнее расположившись в кресле. — Нет-нет, разумеется, вы ещё не знаете, но сейчас я вам всё подробно расскажу. Эту историю мне рассказал наш кузен. Его зовут Фрамфибрахий. Это очень трудное имя. Я даже не предлагаю вам его запоминать. Тем более, что когда мы снова стали жить на Земле, то есть снова на её суше, хотя и в искусственной аквариумной среде, мы всеми силами старались оставаться членами единой семьи.

Капитан набил трубку табаком и с удовольствием затянулся.

— Как вы поняли, все современные рыбы-императоры — это родственники. Но даже мы не всегда точно знаем, насколько мы близкие или далёкие, а потому обычно называем друг друга кузенами. Например: «Привет, кузен Фруксус!» Или: «Добрый вечер, кузина Фрайва!» Или даже «Буона сера, кузено Фрамиго!», если наш родственник в силу моды или личной трагедии среднепол. Мы также могли сказать: «Здравия желаю, кузен подполковник» или «честь имею откланяться, кузен президент». Хотя лично мне не совсем нравится это слово. Оно какое-то некузявое, как выразился однажды один наш товарищ, имевший отвратительную привычку произносить «кузен» через «е», а не через «э». Короче, наш кузен Фрамфибрахий как раз и имел такого друга. Они сошлись на почве изучения тех землян, которые пишут стихи. Друга, кстати, звали Фрупс, кузен Фрупс. Сидя в аквариумах по разные стороны океана, они общались почти каждый день, обсуждая землянские стихи. Что вы сказали? Что такое «стихи»? Разве я вам не говорил? Ах, как они общались? Странный вопрос. Странный вопрос для вашего уровня интеллекта. Неужели выдумаете, что представители…

Мы яростно закивали. Да-да, представители столь развитой цивилизации, доэволюционировавшейся уже до способности облететь половину Вселенной и посетить множество галактик со следами наличия разумной и неразумной жизни, уж конечно, способны наладить телепатическую связь через океан.

— Жизнь землян для нас всегда была шоу за стеклом. Кузену Фрупсу как любителю стихов в этом плане несказанно повезло. Он попал в весьма приличный аквариум, который стоял в районной библиотеке. Людей там в течение дня бывало очень немного, но зато ближе к вечеру иногда проводились небольшие мероприятия, которые назывались «Встречи с…» И чаще всего с поэтами. Поэзия, знаете ли, — сказал Капитан Фридефикс и вдруг замолчал. Молчал он довольно долго, вздыхая и устремляя взгляд на потолок. В какой-то момент мы даже заметили, как из его левого глаза выскользнула тихая слезинка и робко проскользнула по чешуе вниз.

Мы неуютно пошевелились. Нам и так было сыро на нашей мокрой планете.

— Юность, да, — вздохнул капитан. — Когда я жил на планете Земля, ещё в виде птички, я тоже знавал одного поэта, и он был тоже несчастлив. Но это к слову. Ну так вот. Однажды в библиотеке проходила встреча с поэтом, который только что выпустил свой новый сборник стихов. Сборник назывался «Стихира стихий». А до этого он уже выпускал «Иглы мглы», а ещё до этого «Дюновей». Поэт был уже немолод, суховат, жилист и имел такую необычную, сапожного вида голову, с выдающимся подбородком, что сразу хотелось как-нибудь поскорее забрать её у него, помыть, упаковать, положить в коробку для обуви и засунуть в какой-нибудь самый дальний и тёмный угол шкафа. Кузен Фрупс тогда ещё не знал, что не все поэты должны быть красивыми, а кто-то должен оставаться и некрасивым. Этого некрасивого поэта звали Жан, а фамилия… Я сейчас уже не точно помню фамилию. Что-то типа Шершеню. Да, как-то так.

Капитан посмотрел на нас сквозь табачный дым.

— Как вы знаете, нет, вы, конечно, ещё не знаете, но сейчас определённо узнаете, что на планете Земля живёт один странный народ, которые набивается нам в родственники. Нас это несколько смущает. Поскольку мы-то уж точно знаем, что на нашей планете Фр никогда не было никаких анцузов, хотя они сами никогда не устают нам напоминать, что якобы были. Жан был одним из них. За это отвечали его имя и фамилия.

Не думаю, что стихи Жана Шершеню заинтересуют сейчас кого-нибудь в вашей галактике Рваный бредень, а вот в их галактике Млечный путь, его свежеизданная «Стихира стихий» имела определённый успех. Сборник обсуждали на литобъединении при журнале «Отрочество в Отечестве», да и в самом журнале была опубликована развёрнутая рецензия, в которой критик Лев Ладненький назвал «Стихиру стихий» ещё одним новым и ни с чем не сравнимым явлением поэзии, столь же уникальным по своей оригинальности, как и предыдущая книга Жана Шершеню «Иглы мглы». Совершенно вот так. Для землян названия поэтических сборников имеют сакральное значение. Вам ещё интересно, что произошло далее?

Мы кивнули. Капитан выпустил к потолку клуб дыма и полуприкрыл глаза. Он был заранее вдохновлён своим рассказом.

— Ой, знаете, ваши иглы мглы пронзили меня насквозь, — в тот вечер призналась Жану Шершеню одна из его читательниц, высокая энергичная брюнетка с низким реверберирующим голосом, туго затянутая в чёрное кожаное платье, придававшего её нехитрой фигуре очертания просмолённого телеграфного столба, и с грудью плоской и твёрдой, как кираса кирасира. Глядя на эту грудь, Жан даже усомнился, а точно ли его иглы настолько заточены и остры, но потом вспомнил об одном читательском отзыве, в котором его поэзия сравнивалась с образом замёрзшего полярного дикобраза, так что через пару секунд он только сдавленно сглотнул и, сдвинув глаза к переносице, ещё раз посмотрел на противостоящую ему грудь.

К встречам с собой Шершеню всегда готовился очень тщательно. Он заранее продумывал ту массу вопросов, которые должны были ему задавать, и придумывал на них множество самых умных и остроумных ответов. В своём воображении он бесконечно блистал, хотя сами встречи обычно проходили очень скромно и буднично. Всё начиналось с того, что он вытаскивал из своей древней дорожной сумки стопку книг из остатков своих предыдущих тиражей, добавлял два десятка книг из нового и располагал стопки так, чтобы те не слишком загораживали на него вид, когда он будет сидеть за столом. Затем он вытаскивал из карманов пучок авторучек и пробовал каждую ручку на бумаге, дабы удостовериться, что во время автограф-сессии они не начнут скрести, как гвоздь по бумаге. Когда все ручки были проверены, он немного стыдливо вытаскивал из той же сумки небольшую, уже сильно помятую, но всё ещё высокую картонную коробку. В целях благотворительности. Так делается и в церкви. Потому что сам Шершеню ничего формально не продавал. Он лишь, подписывая очередной сборник, краем глаза следил, чтобы благодарный читатель не забыл опустить в коробку надлежащую денежку. Правда, в отличие от церкви, ценников на его книгах не было. Вообще о денежных суммах Жан умел говорить таким равнодушным и незаинтересованным голосом, что всем сразу становилось ясно: деньги ему крайне нужны.

Фраза: «Ваши иглы мглы пронзили меня насквозь» никогда бы не сыграла в судьбе Жана никакой значительной роли, если бы упомянутая выше читательница в чёрном кожаном платье и с грудью кирасира не опустила в коробочку и свою купюру, однако купюру ужасно крупного достоинства, а потом не принялась в этой самой коробочке рыться, то одним пальчиком, то двумя, выуживая по бумажечке сдачу. Денег там явно не хватало. Покраснев, Жан полез в свой бумажник, но на сдачу не доставало и там.

— Знаете, — сказал Жан, оглаживая свой выдающийся подбородок, как бороду, хотя никакой бороды там и близко не было, а сам подбородок был гладко выбрит. — Знаете, а возьмите бесплатно ещё одну «Стихиру стихий» или вот, «Дюновей». Это стихи о ветре и дюнах на холодном северном взморье, очень смелая лирика, вам понравится, отвечаю.

Но пронзённая мглой хотела назад лишь немного денег. Жан ещё более выдвинул вперёд подбородок. Сошлись они на том, что она даёт ему номер, а он переводит ей нужную сумму по телефону. Но уже набирая пин-код своего банка, Жан вдруг вспомнил, как несколько месяцев назад он страшно поклялся, что больше никогда в жизни не возьмёт телефон ни одной из своих читательниц/почитательниц и никому не даст свой. Он поклялся всем самым дорогим, что у него ещё только оставалось, то есть утренним вдохновением. Теперь же он ясно видел, что всего один клик, и контакт этой дамы навсегда останется в памяти его банка. А что будет дальше, он слишком хорошо себе представлял. Сейчас он переведёт ей деньги, а завтра она вернёт ему один рубль и напишет в окошке сообщения получателю: «Как вы думаете, что такое любовь?»

Есть вопросы, которые убивают насмерть. Спросить поэта, что такое любовь, это значит убить его сразу и навсегда и никому не позволить воскресить. Однажды он такое уже пережил.

Когда книги были благополучно подписаны и розданы, а деньги аккумулированы в картонной коробке, хотя на сдачу их всё равно не хватало, и в маленьком зальчике районной библиотеки оставались всего только три человека: сам Жан, его кожаная читательница и растерянная заведующая, тоже крайне заинтересованная в том, чтобы разменять злополучную купюру, решение было, наконец, найдено. Жан пригласит даму в один близкий ресторанчик и угостит её ровно на сумму причитающейся сдачи. В этом ресторанчике, как было ему известно, всегда могут обслужить в долг, и если должник не захочет быть найденным в кустах голым и без телефона, деньги он обязательно вернёт. Жан готов был идти на риск. Вскинув подбородок, он покинул библиотеку вместе с непреклонной читательницей и непроданными книгами.

Ресторанчиком оказался пивной барчик «Дзынь». С пронзительным колокольчиком над дверьми и рваными китайскими фонариками на потолке. Внутри царил полный дзен.

Жан помог снять читательнице пальто и, предложив даме руку, галантно сопроводил её до ближайшего свободного столика. Там он тоже продолжил роль искушенного в этикете кавалера, отодвинув, а потом пододвинув под даму тяжёлый железный стул, когда та садилась. Стул не издал ни звука, а вот кожаное платье в передней части читательницы вдруг стало поскрипывать при каждом её дыхательном упражнении.

— Меня зовут Зинаида. Зина, — читательница вдруг резко протянула над столом руку.

Жан сильно засмущался, совершенно не зная, представляться ли ему ещё раз, ведь на всех его книжках было ясно написано, что он прямо Жан и есть.

— А я Иван, — неожиданно для себя произнёс он и ещё неожиданнее добавил: — Ваня. Шершенёв.

— А я просто Зина, — читательница рассмеялась.

Ожидая, когда им подадут перчёные куриные крылышки, они сделали по глотку довольно крепкого пива, потом по второму, потом посмотрели друг на друга и сделали по третьему, отводя друг от друга глаза. Наверное, каждый думал о своём.

— А я тут неподалеку работаю. Бухгалтером. Я бухгалтерша, — внезапно сказала Зина и не то кашлянула, не то фыркнула в кружку. — Вы только, пожалуйста, не смотрите, что я так одета. Я очень люблю стихи. Всякие стихи.

Шершенёв очень удивился. Он впервые видел бухгалтершу, который сразу признавалась, что работает бухгалтером да ещё и одета, как бухгалтер.

— Это ничего, — задумчиво сказал он и вытянул шею, поглядывая в сторону кухни, откуда всё не несли и не несли куриные крылышки. Официант куда-то запропастился. Иван залпом допил своё пиво. — Ничего, — машинально повторил он. — Ничего страшного.

— Конечно, ничего страшного, — как-то глухо произнесла Зина, уткнувшись в свою кружку и вдруг туда же сказала: — А ведь я люблю даже ваши иглы мглы.

И тут произошло нечто. Совершенно невообразимое. С плохо сдерживаемым фырком (прямо в пиво) Зина вдруг резко откинулась на спинку стула и… Она засмеялась. Можно сказать, что захохотала. Можно сказать, что сдавленно. А можно и не сказать. Стул под Зиной железно молчал, а вот кожаное платье на ней беспардонно скрипело, поддерживая свою хозяйку во всём.

Шершенёв ужасно растерялся. Он растерянно оглядывался по сторонам и, видя, что на них смотрят, жалко улыбался. Ему уже казалось, что вот-вот грянет хор всех платьев и всех костюмов на свете.

— Иглы мглы, — продолжала смеяться Зинаида, утирая на лице слёзы. — Иглы мглы. Ы-ы…

Шершенёв развернулся к ней. Теперь он был полон ненависти и презрения. Его никто ещё так сильно не оскорблял. От возмущения и обиды он долго не находил слов. Но когда слова внезапно нашлись, их было всего два.

— Стихира стихий! — в гневе выкрикнул Шершенёв и вскочил на ноги. — Стихира стихий, я сказал! — Ещё минута, и, казалось, он был готов распустить руки, но этого, к счастью, не потребовалось.

— Что? — Зинаида замерла, забыв закрыть рот. Она уже не смеялась.

— Стихира стихий, — повторил Шершенёв чуть тише, но всё ещё громким, твёрдым и решительным голосом. Потом, бросив взгляд по сторонам, он внушительно опустился на своё место.

Зинаида закрыла рот, помолчала и вдруг тихо произнесла:

— Иглы мглы.

Потом помолчала и снова:

— Иглы мглы.

— Стихира стихий, — угрюмо повторил Шершенёв, впрочем, снизив тон до простого человеческого общения.

— Иглы мглы, — произнесла Зина совсем уже тихо и даже как-то застенчиво.

— Стихира стихий, — набычившись, упорствовал Иван.

— Иглы мглы, — прошептала Зина теперь с некоторой нежностью.

Обменявшись ещё пару раз названиями книг, они замолчали. Потом Зина положила на стол свою руку и покорной змеёй запустила её в направлении поэта, ловко маневрируя между пивом и едой. Ваня накрыл её руку своей сильной мужской ладонью.

Покинув бар, они отправились в парк и прошлись по его самой длинной аллее. Эта пара никого удивляла. Они выглядели, как два бесконечно знакомых человека.

— Наш кузен Фрупс, — продолжал Капитан Фридефикс, — потом наблюдал эту пару вместе с их двумя отпрысками в течение десяти лет, пока его не съела кошка.

— Кошка? — удивились мы.

— Да. Отпрыски погрузили кошку в аквариум, обучая её подводному плаванию. С маской и трубкой. Ошалев от такого соседства, кузен Фрупс взмыл свечой и шлёпнулся на пол. Кошка, удирая, не растерялась. Нашли только хвост.

— Как? — удивились мы. — Но как вы об этом узнали? Прямо вот об этом обо всём. Кто вам рассказал?

— Нам рассказал хвост, — ответил Капитан Фридефикс и, не дождавшись от нас достойной реакции, начал сам: — Неужели вы думаете, что представители столь…

Мы не стали дослушивать, пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим палатам. Капитан Фридефикс продолжал сидеть у камина и курить. Дым утягивался в трубу.

Введение в буквологию

Каждый уважающий себя флот, что бы он там ни покорял в глубинах Вселенной, обязательно имеет в запасе легенду о Пьяном Мичмане, и лишь наша Хлябь очень долгое время оставалась досадным исключением. Наверное, потому, что нормальным кораблям принято желать семь футов под килем, но ещё никто нигде и никогда не желал им «семь миль над марсом». Воды, разумеется, воды. Дождевой и над марсом, который имеет вид бочки и находится на самом верху грот-мачты, и откуда у землян принято кричать: «Земля!» Во всяком случае, Капитан Фридефикс довольно часто рассказывал нам о таких криках на Земле. Кричать «Земля!» на Земле не является тавтологией. Равно как и плеоназмом.