Бесплатный фрагмент - Каторжанин Р. Р.

Каторжанин Р. Р

Восемь лет каторги в Сибири оставили на Родионе Раскольникове неизгладимый след. Он некогда стройный и полный всего юношеского, теперь был иссушен, а взгляд потух, словно в нем погасли последние искры. Серый и дождливый Петербург встретил его не ласково. Прохожие косились, шептались за спиной, их взгляды были полны страха и отвращения. «Это тот самый Раскольников, зарубивший старую процентщицу и её сестру», — звучало из толпы. «Преступник, как они вообще его выпустили? Сторонитесь его!»

Раскольников пытался найти хоть какое-то пристанище, хоть какую-то работу. Но везде его встречали с подозрением и враждебностью. В порту, где он надеялся найти хоть какую-то подработку, матросы, узнав его, не церемонясь, отпинали и прогнали, посоветовав «воротиться в Сибирь, на каторгу».

Обессиленный и униженный, Раскольников положил свою старую шляпу на бульваре, спрятался в глубокий башлык и присел на скамейку. Прохожие, бросая на него жалостливые или презрительные взгляды, начали бросать ему монеты. Собрав жалкую горсть медяков, он побрёл в ближайшую пивную, надеясь хоть на мгновение забыться в хмельном забвении.

В тусклом свете керосиновой лампы, среди запаха кислого пива и табачного дыма, он устроился в углу. Вдруг кто-то окликнул его:

— Раскольников, тот самый?

Раскольников поднял голову. Перед ним стоял мужчина средних лет, с усталым, но проницательным взглядом.

— А ты кто? — хрипло спросил Раскольников.

— Жандарм Фёдоров в отставке, — ответил мужчина, присаживаясь напротив.

— Значит, тут весь Петербург и жандармы знают, кто такой Раскольников, — горько усмехнулся Родион. — И что ж угодно от каторжанина?

— Раскольников, я и сам с Сибири. Пять лет каторги там после отставки.

Раскольников удивлённо поднял брови.

— За что сослали?

— Кража. Ломбард жида одного обчистили. Жида того застрелили, да не совсем застрелили. Словили нас на сбыте краденного, а на допросе у полицмейстера Исаак этот указал на нас. А ты же ту процентщицу и сестру её?

— Да, — глухо ответил Раскольников, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и стыда. — В чём и раскаиваюсь. И за это преступление не только каторгой наказан был. За это преступление Преисподняя светит.

Фёдоров молча смотрел на него, в его глазах не было ни осуждения, ни жалости, лишь какое-то странное понимание. В тишине пивной, среди чужих людей, два человека, отмеченных каторгой, нашли друг в друге нечто общее, что связывало их крепче любых слов.

— Преисподняя… — повторил Фёдоров, словно пробуя слово на вкус. — Знаем мы эту Преисподнюю. Она не только за грехи светит, она и за жизнь, что сломана, за надежды, что растоптаны, тоже может прийти. Я вот тоже думал, что справедливость восстановил, когда тот ломбард грабил. Думал, что отберу у того ростовщика, который сам у других отбирал. А вышло, что сам стал тем, кого презирал. И вот, пять лет в грязи, в холоде, с такими же, как я.

Он отпил из кружки.

— А ты, Раскольников, ты ведь не просто так старуху убил, верно? Не ради денег, не ради наживы. Ты ведь что-то доказывал, себе, миру?

Раскольников кивнул, не в силах произнести ни слова. Взгляд Фёдорова проникал в самую душу, словно видел все его терзания, все его безумные идеи, которые когда-то казались ему такими ясными и неоспоримыми.

— Я тоже думал, что я особенный, — продолжил Фёдоров, — что мне позволено больше, чем другим. Что я выше закона. А закон, он как болото, затягивает всех, кто в него ступит. И неважно, кто ты — жандарм, преступник, или тот, кто себя таковым считает.

Он помолчал, глядя на Раскольникова.

— Знаешь, Раскольников, я вот что понял там, на каторге. Неважно, кто ты был до этого. Важно, кем ты становишься после. И если ты раскаиваешься, если тебе тяжело, если ты хочешь искупить… то это уже что-то. Это уже не Преисподняя, а дорога. Тяжёлая, но дорога.

Фёдоров поднялся.

— Я тебе не судья, Раскольников. И не прокурор. Я просто человек, который тоже прошёл через ад. Если тебе нужна помощь, если хочешь поговорить… вот мой адрес.

Он написал что-то на салфетке и протянул Раскольникову.

— Не теряй себя, Раскольников. Даже когда кажется, что всё потеряно.

Фёдоров вышел, оставив Раскольникова одного в полумраке пивной. В руке он сжимал салфетку с адресом, а в душе зарождалось что-то новое, что-то, чего он не чувствовал уже много лет — проблеск надежды. Возможно, Петербург и не был таким уж серым и дождливым. Возможно, даже в его самых мрачных закоулках можно было найти свет.

Лето под мостом было невыносимо душным. Вонь от Невы, смешанная с запахом гниющих водорослей и нечистот, висела в воздухе, обволакивая все вокруг. Раскольников, прислонившись к холодному камню опоры, смотрел на проплывающие баржи, на которых, казалось, жизнь текла своим чередом, не замечая его, выброшенного за борт.

Рядом, на расстеленной газете, сидел Жандарм. Его лицо, изрытое оспинами, было непроницаемо, но глаза, казалось, видели насквозь. Он тасовал засаленную колоду карт, издавая характерный шуршащий звук.