Бесплатный фрагмент - Хроники сплава по реке «Жизнь»

Разговор с моим институтским другом, ныне доkтором хим.-наук Ринком: «Целина и походы сделали нас теми, кто мы есть.»

Кажется, y Александра Городницкого я вычитал ссылку на Герцена: «Всякий человек имеет право писать воспоминания, поскольку никто не обязан их читать». Воспользуюсь этим правом, но все же надеюсь, что кто-либо, хотя бы мои дети, их прочтут.

Начало: 1950

Благодаря книгам я приобрел страсть к путешествиям. Объездил почти весь Союз от Риги до Камчатки и от Мурманска до Kрыма и афганской границы. Позже от севера Норвегии до Крита и от Нормандии до Польши. В Америке: от Аляски до Огненной Земли. Но это были не просто туристические поездки. Чаще всего это были сложные походы в богом забытые уголки.

Здесь в США мне этого очень не хватает. Та захватывающе интересная жизнь ушла с перестройкой. Люди изменились (по моему, не к лучшему). Да и жить по американскому принципу “ Купи-продай» мне не нравится. Наверное, поэтому я и пишу эти заметки о своей уже довольно долгой жизни. Может кому-то они покажутся интересными.

Более 30 лет назад, в 1992, вернувшись в Ригу после моей первой поездки в США, я заехал навестить отца. Мы все знали, что он смертельно болен. Весной ему сделали операцию, но было ясно, что улучшения она не принесла. Мы сидели, разговаривали о моем отъезде в Америку и вдруг он сказал, что пишет историю нашей семьи. Я попросил показать записи. Они оказались довольно внушительными — почти восемьдесят страниц. Оказалось, что он начал их писать в 1985 году. Я попросил их на два дня и на следующий день в институте снял с них копию. Открывая свои записи, отец написал, что идею биографии семьи (так он их назвал) дал ему я. Я этого абсолютно не помню, но видимо какую-то долю ответственности несу, поскольку подспудно память об обещании, данном отцу, закончить его работу не давала покоя. Много раз я брал записи отца в руки, и каждый раз думал, что надо начать писать. Отец в самом начале своих воспоминаний писал: «Я думаю, что эту биографию обычной семьи будут вести все ее члены и писать не только о себе, но и друг о друге, о своих друзьях, знакомых, запоминающихся встречах с известными людьми, и все это покажет, как наша семья связана с жизнью своего окружения, народа, Родины, со временем». Может кому-то эта фраза покажется неуклюжей, и даже напыщенной, но как часто я думаю о друзьях и стране оставшейся «там» и, в то же время, переживаю и принимаю близко к сердцу то, что происходит «здесь».

Мой дом здесь, в Калифорнии, но моя родина осталась там, в бывшем СССР. Поразительно, как много людей приехав в Америку, забывают все хорошее, что было там, на родине. «Знатоки» Советского Союза, приехавшие в 90-х в возрасте 15—16 лет, рассказывают ужасные истории про советскую жизнь, про совковый менталитет, про КГБистов на каждом углу. Несколько лет я работал с такими людьми, религиозными «беженцами» с Украины, в частности. Большинство семей имели там (на Украине, в Эстонии, Абхазии) машины, собственные дома. Я, старший научный сотрудник, даже мечтать об этом не мог. Так почему же мы видим прошлое по-разному? Я знаю, многие не согласятся со мной, но я попытаюсь рассказать о жизни «там» и «здесь» так, как я это помню и вижу. Это история обыкновенного человека и обыкновенной семьи, прожившего интересную жизнь в очень интересное время.

Последние несколько лет я пристрастился к мемуарам. Интересно читать о том, как помнят и видят наше прошлое разные люди. Иногда их истории кажутся достоверными, правдивыми. Иногда кажется, что автор жил в другой стране. Часто, зная, кем был автор в то или иное время, его или ее старания обозначить свою роль в истории выглядят просто неуклюжими и смешными. Как-то на одном из каналов телевидения нашего тихого калифорнийского городка, мы наткнулись на документальный фильм об обитателях одной из сталинских высоток в Москве. Какое же гнездо сопротивления советской власти была эта высотка! Все эти дети, внуки, жены партийных функционеров, генералов, «выдающихся» советских скульпторов — как же они страдали от советской власти в своих просторных квартирах с паркетными полами и охранником перед лифтом. Они тоже напишут мемуары или, по краиней мере, расскажут интересные истории о встречах с сильными мира сего. Рядовые американцы все это спокойно «скушают» в силу отсутствия адекватного образования. Но мы то, те кто жил и живет в этой стране, мы же знаем, кто проживал в таких домах!

В этих записях вы не встретите, или, точнее, почти не встретите знаменитостей. Вы встретите моих друзей, с кем я прошел эти сумасшедшие реки, с кем я работал на целине и в лаборатории, моих американских друзей- тех, кто помог мне принять Америку как вторую родину, и множество других людей, оставивших след в моей памяти.

Если подумать о том, что оказало наибольшее влияние на формирование моего взгляда на жизнь то, пожалуй, я назову сплав по горным рекам и студенческие строительные отряды — ССО. Они дали мне наиболее верных надежных друзей, научили меня терпеть, делать что-то через «не могу», думать не только о себе, ценить жизнь. Они научили меня отстаивать свою позицию, не молчать и «там» — в СССР, и «здесь» -в Америке. Я попытаюсь построить мои записи как сплав по реке: с порогами и плесами, остановками, дневками. Как cплав по реке «Жизнь».

1955—1960: Рига, Сахалин, Камчатка

Память не сохранила почти ничего о моем раннем детстве. Впрочем, какие-то отрывки о нашей жизни в Болдерае, пригороде Риги, всплывают: я хожу по пятам подружки из «финского» домика напротив нашего, по огромной песочнице между двумя домиками-близнецами. На ней удивительно красивые красные резиновые сапоги, оставляющие на песке зачаровывавшие меня следы. Иногда улицу переходили и направлялись в наш двор огромные (по моим тогдашним меркам) индюки из соседнего двора, и мы с воплями разбегались по домам. Мы жили в «финском» деревянном доме на четыре однокомнатных квартирки, каждая с маленькой верандой. Буль — упе -протока между Даугавой и Лиелупе была в 100 м от дома. Сразу за домом начинался лес. Отряд торпедных катеров -место службы отца, располагался на этой протоке в 20 минутах ходьбы от дома. Мама работала терапевтом в поликлинике, но, в это время — самое начало пятидесятых, начала осваивать специальность рентгенолога. Я помню это, потому что она приносила в дом книги по рентгенологии с ужасно интересными снимками внутренностей человека. Книги имели какой-то специфический очень приятный запах. По каким-то причинам, родители не смогли меня устроить в детский сад и пригласили нашу родственницу из Саратова смотреть за мной. Так я и жил под присмотром няни Насти до шести лет.

Отец притаскивал в дом множество животных, подобранных на островах Рижского залива. В разное время у нас жили чайка Васька с переломанным крылом, ежик шумно сооружавший гнездо из газет под шкафом. Постоянными жителями были кот и белка Пушок. Пушок жил с нами два года и был «главой» дома: первым встречал молочницу и снимал с молока пробу, гонял кота, а самое главное, сгрыз до основания гипсового Тараса Бульбу, а также всех семерых мраморных слоников, подаренных бабушкой. Наверное, за эту акцию он получил статус наибольшего благоприятствования, был любимцем отца, и ему позволялось многое из того, чего кот был лишен. Пушок часто выскакивал в форточку и уходил гулять в лес, но всегда возвращался и заваливался спать в мешочек с тряпьем на стене у окна. Когда в 1957 мы уезжали на Сахалин, отец унес Пушка очень далеко в лес и отпустил в надежде, что он не найдет дорогу домой.

Помню поездки в Ригу на вонючем красном автобусе. В Ригу мама ездила, в основном, на рынок. Рынок остался в памяти навсегда: огромные ангары, наполненные прилавками со всякими вкусными вещами, продавцы в фартуках, какой-то специфический гулкий шум. Почему-то совершенно не осталась в памяти этого времени старая Рига. Но зато хорошо помню парк с церковью в Болдерае. Осенью там замечательно пахло жухлой листвой. По-моему, с прогулкой в этом парке связано еще одно очень раннее воспоминание: я гулял с тетей Настей и вдруг одна за другой завыли сирены фабрик, катеров и кораблей на Двине. Стало страшно, хотя я и не понимал причины. Только много позже я понял, что умер Сталин, портрет которого, вышитый мамой, висел у нас в комнате.

Помню, как Янис, наш сосед, приносил рыбу, пойманную им в Бульупе. В основном это были окуни и щуки, но иногда мама покупала у него и копченого угря. Как торпедник, отец получал паек в небольших бело-голубых коробках. В них содержалась куча вкусных вещей: галеты, банка сгущенки, шоколад и пара крохотных баночек с плавленным сыром и моим любимым колбасным фаршем.

Еще одна отцовская вещь буквально завораживала меня: я не мог оторваться от его «штурманских» часов с зелеными флуоресцирующими стрелками и силуэтом бомбы и крылышек в центре.

Однажды отец взял меня прокатиться на торпедном катере. Меня поставили в маленькой открытой рубке. Катер задрожал, окутался едким сизым дымом, потом медленно вышел на середину реки и начал набирать скорость. Было страшно, но очень скоро страх сменился восторгом. Покинув Лиелупе, мы буквально летели по Рижскому заливу.

Летом 1957 года мы с мамой отправились в долгое путешествие на наше новое место жительства. Отца направили на Сахалин. Он улетел сразу, а мы с мамой поехали поездом. Путь до Владивостока занял больше недели. Было очень интересно ехать через всю страну. Поезд долго шел вдоль Байкала. Особенно мне понравились длинные туннели. Из Владивостока мы летели на тряском старом Ли-2.

На Сахалине в Корсакове отец получил двухкомнатную квартиру на Окружной улице, в двухэтажном каменном доме, что было редкостью в то время. Улица напротив дома не имела асфальта, весной и осенью автобусы разбрызгивая грязь, с трудом преодолевали огромные лужи. Позади дома, за рядом сараев, высилась сопка, которая стала излюбленным местом наших игр.

На свою беду, по настоянию родителей, я прошел экзамен и поступил в музыкальную школу. Очень скоро я понял, что это было ошибкой, но отступать было поздно, и родители мучили меня еще 7 лет. После окончания музыкальной школы я никогда не брал инструмент в руки.

В сентябре я пошел в первый класс. Школа располагалась в километре от нашего дома. Класс запомнился каким-то темным. Половина учеников были корейцами. Тем не менее я нашел друзей, и мы проводили все свободное время на сопке над нашим домом. Мы построили землянку и проводили там наши собрания. В один прекрасный день мы устроили в землянке пожар. Нас изловили. Был большой нагоняй в школе и дома. Но, в целом, жизнь на Сахалине была очень интересной. Океан был под боком. Мы часто смотрели, как рыбаки возвращались с моря на больших черных смоленых лодках. Они разбирали свой улов, выкидывая здоровенных бычков на песок, как сорную рыбу. Зимой и весной мы катались на санках с обрыва сопки. Как-то весной я вылетел с санок и очутился в колодце, доверху заполненном водой. Плавать я еще не умел, но, на мое счастье, мой приятель Вовка Рогов не растерялся и с риском для собственной жизни вытащил меня за воротник шубейки на лед вокруг колодца. Пока мы добежали до дома, я весь покрылся льдом.

Родители работали и у меня был круг обязанностей дома: я научился растапливать углем нашу печку, кормил кур, живших в нашем сарае, ходил с мамой получать отцовский паек.

Иногда к нам в дверь стучался кореец со связкой крабов на плече и спрашивал: «Хозяйка, краба надо?». Крабы были огромными и очень вкусными. Пару раз отец приносил из пивной на углу креветок — кажется, мы называли их «чилимы» — тоже очень больших и вкусных.

На Сахалине весной 1957 в семье появилось пополнение — родился мой брат Миша, но очень скоро няня Настя отвезла его в Саратов к бабушкам.

В Корсакове мы прожили всего год и вскоре отправились на Камчатку.

Отправились мы с мамой из Корсакова на транспортном судне. Часть трюма была заполнена двухъярусными нарами. Было душно, шумно, но страшно интересно. Как только «Западная Двина» (по-моему, так называлось судно) покинулa залив Анива и вышлa в океан, начался шторм. Мать лежала пластом с тазиком в обнимку. Я же проводил время с нашим соседом — армейским подполковником. Мы гуляли по раскачивающейся палубе. В один момент мы увидели японское рыболовное судно, буквально проваливавшееся в бездну между огромными волнами. На следующий день океан успокоился. Мы шли вдоль цепи Курильских островов. Пару раз нас встретили стаи кoсаток. Подполковник оказался очень интересным человеком. Он знал массу историй обо всем на свете, слепил мне замечательного вороного коня из черного воска, и перед входом в Авачинскую бухту Петропавловска он подарил мне книжку «Столетия и секунды». Книжка стала моей любимой и, наверное, определила мою любовь к спорту в дальнейшем.

Петропавловск запомнился синевой Авачинской бухты, скалами и сопками над ней. Из нашего дома в 15 минутах ходьбы от центра, но уже на окраине, открывался прекрасный вид на вулкан. По-моему, это была Авачинская сопка. Зимой выпало огромное количество снега. Родители буквально откапывали наш деревянный одноэтажный дом и пробивали тропу к дороге. Некоторые улицы выглядели как тоннели.

Отцу полагался месячный офицерский паек. Мы с мамой ходили его получать с большим чемоданом, который я зимой гордо вез на санках. В паек входили разные вкусные вещи: сгущенка, колбасный фарш, тушенка в больших промасленных банках. Выдавали нам также знаменитую камчатскую «жировую» селедку, которую я, несмотря на юный возраст, очень любил. Отдельным ящиком выдавали китайские яблоки. Каждое огромное яблоко было завернуто в тончайшую папиросную бумагу.

Мама часто покупала рыбу. Чавычу (огромного лосося) продавали с прилавка перед магазином. Пoскольку рыбины были огромные, их рубили большим мясницким топором. Мама несколько раз покупала «икорные» куски, и сама засаливала икру в стеклянной банке.

Петропавловск часто трясло. Одно землятрясение было довольно сильным. Я был дома один. Дом начал дрожать все сильнее. Я увидел, что наши соседи начали выбегать на улицу и выскочил тоже. Здесь я обнаружил, что оставил ключи на кухне. подумав, что за ключи мне попадет, я кинулся назад и когда выскакивал из квартиры, дом тряхнуло особенно сильно, и за моей спиной рухнула часть печки.

Потом мне все равно попало и от соседей, и от родителей, узнавших о моем «подвиге». Мамина больница тоже пострадала, мать потом показала мне огромную трещину, разделившую здание пополам.

Я прожил в Петропавловске только один год: мать обратила внимание на то, что я начал прихрамывать, привела меня к себе в больницу и обнаружила туберкулез коленного сустава. Летом родители привезли меня к бабушкам в Саратов, а в ноябре бабушка Дуня отвезла меня в санаторий Министерства Обороны в Евпаторию.

1958:Саратов: наши корни

Мама, по-моему, родилась в Вольске, городке недалеко от Саратова, выше по течению Волги. Но родители оба росли и жили в Саратове и даже ходили (правда в разное время} в одну школу. Обе мои бабушки так и жили в Саратове. Родители несколько раз, уезжая в отпуск, оставляли меня с ними. Жил я, в основном, у бабы Дуни — матери отца. Сейчас я могу восстановить время моей первой поездки в Саратов: бабушка пару раз вытаскивала меня на улицу смотреть на спутник — это было лето 1958-го.

Евдокия Фаддеевна была невысокой, полной, улыбчивой, необыкновенно доброй женщиной. Работала она в Саратовском Медицинском Институте, отвечала за подопытных животных. Мне нравилось приходить в институт, общаться с собаками и прочей живностью. По-моему, там я узнал от сотрудников кафедры, что баба Дуня воевала. Была медсестрой и даже вытаскивала раненных солдат с поля боя. Я написал «вытаскивала» потому, что представить, что такая маленькая женщина выносила солдат с передовой, невозможно. Сама она никогда об этом не вспоминала. Были у бабушки и какие-то солдатские медали, но она их никогда не надевала и не показывала. Я узнал об этом наткнувшись на ее военной поры фотографию в альбоме.

Помню, меня, мальчишку, поразило уважение сотрудников института к простой «техничке». Уже позже я узнал, что бабушка с войны была коммунисткой, она сама никогда не говорила об этом. Жила баба Дуня с ее вторым мужем Григорием на улице Ленина, теперь и в прошлом — Московской, в двухэтажном кирпичном доме. Дом был старый, с тяжелой дощатой скрипучей дверью, ведущей в подъезд. Под домом был темный холодный подвал, в котором бабушка держала свои соления-мочения. Помню, больше всего меня поразили моченые арбузы в кадушке. Двор был небольшой, пыльный. Я ни разу не видел ни детей, ни взрослых во дворе.

Стоптанные ступени лестницы вели в коммунальную квартиру, в которой бабушка жила вместе с тремя другими семьями. Мне показалось, что жили они дружно. У бабушки было две комнаты, окна выходили прямо на остановку троллейбуса и мне очень нравилось вечерами сидеть на подоконнике у открытого окна и смотреть на улицу, слушать шуршание шин.

В Саратове был особенный воздух, мне казалось, что он пахнет хлебом. Хлеб был действительно особенным, очень вкусным, пышным. Может мне так казалось, потому что дед Гриша работал директором или главным инженером хлебозавода и, конечно, часто приносил теплый хлеб домой. Приносил иногда он и знаменитые Камышинские арбузы неимоверных размеров, закатывал их на шкаф и я ходил вокруг в ожидании, когда мы их будем есть. Бабушка и дед Гриша жили просто, очень обыденно. Книг у них, в отличие от моих родителей, почти не было. Я с трудом раскопал несколько старых детских книжек, наверно оставшихся с предвоенных времен.

Однажды баба Дуня взяла меня в Дмитриевку — село под Саратовом, где она родилась и выросла. Помню, для меня все было очень необычно и даже страшновато: изба с большой русской печью, коровы, бредущие вечером по улице, даже люди казались другими, не такими как в городе.

Позже я приезжал в Саратов еще два или три раза. Город казался очень провинциальным, тихим. Чуть в стороне от главных улиц трамваи гремели на мощеных булыжником улицах, застроенных деревянными домишками. На набережной Волги я часами мог стоять и смотреть на корабли у дебаркадеров. Баба Дуня давала мне полную свободу и я, конечно, наслаждался ею.

В1959 или 1960 я попал в Саратов не по своей воле. Мама обнаружила у меня туберкулез коленного сустава. Родители как-то устроили меня в санаторий в Евпатории, но надо было ждать несколько месяцев, и я провел их в Саратове. Было странно и интересно посещать школу, в которой учились и встретились мои родители

Последний раз я был в Саратове в конце семидесятых. Отец был в море, и мама попросила меня съездить проверить состояние бабушки Дуни. Ее дом пошел под снос и ее выселили из центра города на самую окраину в крохотную комнатенку в ободранном старом доме. Она сильно сдала. У меня в голове не укладывалось, как могли так поступить с фронтовичкой, коммунисткой. Но видимо такова природа советского строя. Через год родители забрали бабу Дуню к себе в Ригу. Умерла она в 1985 году за полгода до смерти мамы.

Первый муж бабушки Дуни — мой дед — оставил ее и сына в 1935 и навсегда пропал. Отец никогда не вспоминал о нем, но много рассказывал о своем деде — Петре Гавриловиче Михалеве — дончаке, покинувшем Дон, встретив любовь в деревне Ключи Саратовской губернии. Отчество прадеда определило нашу фамилию. Только незадолго до моего отъезда в Америку, отец рассказал, что прадед и прабабушка потеряли все во время коллективизации и умерли от голода в 1935. Родители были очень осторожны в своих разговорах о сталинском времени. Даже в своих воспоминаниях, которые отец писал в 1985, он старательно обходит эту тему.

Несколько дней я провел в Саратове у Анны Федосеевны — бабушки со стороны матери. Бабушка Аня была строгой, даже суровой женщиной с копной серебрянных волос. Работала она кассиром в кинотеатре «Победа» и я, конечно, этим вовсю пользовался. Жила она в красивом доме на проспекте Кирова в классической коммунальной квартире с узким длинным коридором, огромной темной кухней с четырьмя газовыми плитами, и множеством соседей. Наверное, этот дом был воплощением коммунистической мечты о совместной жизни жильцов в коммуне. По-видимому, отношения между соседями были не самыми лучшими- время от времени вспыхивали кухонные скандалы, пища немедленно уносилась в комнаты, пахло дустом, и бабушка ворчала: «Ну вот, теперь и ко мне придут», имея ввиду клопов

.

Аннa Федосеевна жила в крохотной комнатке-пенале. В ней размещалось все ее имущество: кровать, маленький диванчик на котором я спал, стол, холодильник «Саратов», и старый буфет. На стене висело радио-тарелка, которое видимо вещало со сталинских времен — выключить его можно было, только вытащив вилку из розетки. Бабушка категорически не позволяла мне этого делать.

Жить у нее мне не понравилось, несмотря на то, что Анна Федосеевна пару раз брала меня на Волгу на остров напротив Саратова. Положительными сторонами были книжный магазин с филателистическим отделом, где я мог полюбоваться марками экзотических стран, и близкая к дому набережная. Тем не менее я старался не попадать под опеку строгой Анны Федосeевны и почти все время жил у бабы Дуни.

Ни мама, ни Анна Федосеевна не обсуждали при мне прошлого их семьи. Я знал, что брат мамы, Борис, сгорел в танке на Курской дуге. Было ему всего двадцать лет. Его фотография стояла на буфете. Позже, когда Анна Федосеевна ухитрилась поменять свою комнату на значительно лучшую в Риге, я увидел в том же буфете справку о реабилитации ее мужа, отца матери Мартына Солонко. Он был арестован в 1937 и, если верить справке, умер в лагере в 1945. Позже, из рассказов отца, я понял, что Анна Федосеевна, косвенно или прямо, была причиной его ареста.

Война и тридцатые годы легли тяжелой ношей на судьбы нашей семьи и наших саратовских родственников. Вспомню дядю Колю Вялкова, брата бабушки Дуни: как-то в тридцать восьмом попросились к нему на ночлег в деревне двое. Позже их арестовали — украли что-то. А дяде дали пять лет лагерей за укрывательство. На лесоповале его придавило деревом, отморозил ноги. Его освободили, но началась гангрена и десять лет его резали: сначала ноги, потом руки. Умер он в 1950. Его жена Анастасия потом нянчила меня, а позже и моего брата. Что же они, мои саратовские родственники сделали нашей стране такого, что она так сурово обошлась с ними? Были все они простыми крестьянами, жили нелегко, своим трудом, далекими от политики. Мы много говорили о страданиях и несправедливости по отношению к видным деятелям революции и т. д. Мне жаль Бухарина как человека, но может быть он заслужил свою судьбу? Почему почти никто, кроме Солженицына, не вспомнил о тех, кто тянул лямку? Почему мои родители через много лет после смерти Сталина боялись говорить о своих отцах и дедах?

1961—1967: Севастополь, Мурманск

Где-то в конце октября или в начале ноября 1960 года бабушка Дуня отвезла меня в Евпаторию. Было страшно оставаться одному с неизвестными мне людьми, поэтому я отбивался от врачей и медсестер до последнего, но все-таки был повязан. В привязанном к койке состоянии я провел несколько дней, затем врачи разрешили мне сидеть в кровати. Я не вставал с постели почти девять месяцев до выписки из санатория. В большой палате обитало примерно 20 детей моего возраста или на год старше. Часть из них была «лежачими» — им не разрешалось даже сидеть. Каждый день нас осматривали врачи. Сестрички относились к нам очень хорошо — выполняли почти все наши просьбы, вывозили нас на террасу дышать свежим воздухом в тихий час, а ближе к весне — на всю ночь. Как ни странно, нас ухитрялись учить — оба класса — третий и четвертый. И учили неплохо, по крайней мере, у меня не было никаких проблем с учебой позже, когда в Севастополе я пошел в четвертый класс. Как я понимаю, мне здорово повезло, что мама обнаружила туберкулез на самой ранней стадии -я провел в санатории всего девять месяцев и выписался летом 1961 года, чуть прихрамывая: моя правая нога стала на сантиметр короче. Другим детям повезло меньше, особенно с проблемами в позвоночнике — они жили в санатории годами.

В 1960 году отца перевели с Дальнего Востока на Черное море. Сначала мы поселились в белой мазанке на 6-й Бастионной улице Севастополя. Море было совсем рядом, и отец быстро научил меня плавать, а потом отвел в бассейн Спортивного Клуба Черноморского Флота, рядом со знаменитой Графской пристанью, где я проплавал до 1963 года. Видимо, плавание и велосипед помогли, т.к. через два года прихрамывание полностью исчезло. Через пару месяцев наша семья получила двухкомнатную квартиру на окраине Севастополя около аэродрома Куликово поле. Наверно, я был влюблен в этот город: спокойный, чистый (я бы сказал вылизанный), наполненный морем и историей. Жизнь была невероятно интересной: мы, мальчишки, проводили дни ныряя на Херсонесе, ездили на велосипеде на отдаленную Голубую бухту, где ныряли в прозрачной воде до звона в ушах. Песчаных пляжей в Севастополе не было, за исключением Омеги и Учкуевки, куда надо было добираться катером да я их и не любил. У Херсонеса было интересно плавать среди поросших водорослями и облепленных острыми ракушками камней. Потом с окровавленными коленями садилилсь на велосипеды и ехали домой. Часто просто бродили по городу, смотрели на флот в Севастопольской бухте. Помню неимоверно красивые салюты в июле на день военно-морского флота. История была частью нашей повседневной жизни: мы гуляли по Историческому бульвару, Малахову кургану, трижды в неделю я шел в бассейн клуба Черноморского флота мимо памятника Нахимову и Графской пристани. Много раз я бродил по залам замечательного музея Черноморского флота, бывал в Панораме и Диораме. Эта влюбленность в город, гордость за его историю сохранилась надолго — я понял это, когда приехал на несколько дней в Севастополь в 1974 году.

После 1974 я ни разу не был в Севастополе, но, в связи с недавними событиями, могу твердо сказать, что это был русский город с минимальным влиянием украинской культуры. В школе пытались ввести курс истории Украины, по-моему, в восьмом классе, не знаю, чем это кончилось. За исключением нескольких вывесок на украинском языке, ничего не напоминало о близости Украины. Даже мы, школьники, гордились статусом города союзного подчинения, Киев нам был не указ. Конечно, украинцы жили в городе, но мне кажется их процент не сильно отличался от процента, скажем, украинцев в Сибири. И, самое главное, на моей памяти, никто не выпячивал свою и, наоборот не унижал другие национальности в городе русской славы — Севастополе.

Школа, в которой я проучился с шестого по восьмой класс, оставила такой же светлый след: чувство беспечности, дружбы. Учился я очень хорошо, но, по каким-то причинам, все время попадал в «истории». Характер у меня был далек от идеального и столкновение с директором в школе #14 оскорбившей меня в коридоре школы, закончилось моим изгнанием и я начал посещать школу #37 (теперь Политехнический лицей), что было совсем неплохо — ближе к дому и очень хорошая классный руководитель

Одна из этих историй была связана с моим вступлением, а точнее невступлением, в комсомол. Дома я повздорил с бабушкой (со стороны матери) Анной Федосеевной. Она попыталась шлепнуть меня и защищаясь, я случаино сломал ей палец. Бабушка проявила принципиальность и с загипсованным пальцем заявилась в школу прямо накануне кoмпании по вступлению в комсомол. Конечно, после ее визита мне показали от ворот поворот и вступление в комсомол пришлось отложить на год. Помню, я был ужасно расстроен-все мои друзья были приняты.

Другой случай был связан со стрельбой в классе. В седьмом классе мы все создавали собственное оружие- капсюльные пистолеты. Стреляли по банкам, мишеням. Конечно, таскали их всюду с собой. Как-то на уроке физики я затеял спор со своим другом Леней Серковым, что попаду в демонстрационный маятник на столе учительницы. Сидели мы на предпоследней парте, физичка начала демонстрацию колебаний, и поскольку Серков не верил, что я попаду, я выстрелил. И на свою беду попал. Учительница не видела, кто стрелял и никто-бы меня не выдал, но я вскочил и заорал: «Попал!» Через пару минут я сидел в кабинете директора и ждал родителей, вызванных с работы. Как-то все сошло мне с рук и из школы меня не выгнали.

С 37-й школой связан и мой первый туристический опыт в 1963—64 годy. Мне очень повезло с классным руководителем. Людмила Васильевна Каграманова была учителем физкультуры и старалась привить всем нам любовь к спорту. С ней мы и начали ходить в наши первые походы: сначала в однодневные, а немного позже и многодневные. Помню замечательный поход в древний пещерный город Мангуп-Кале. Людмила Васильевна ухитрялась внести элементы состязания в походную жизнь. Поэтому походы не надоедали. Конечно, мы играли в футбол, волейбол, но самым запоминающимся были областные соревнования по технике туризма, где мы завоевали первое место по скорости установки палатки.

Где-то в 6-м, 7-м классе, я начал посещать Кружок авиамоделизма при СЮТ (станции юных техников). Конечно, было очень интересно, но самое главное: нашим руководителем был настоящий летчик, который летал во второй мировой на штурмовике Ил-10. Он научил нас очень многому. Работе с деревом и металлом, аккуратности и чистоте в работе. Tому, как работать вместе в одной команде. Мы строили самые разнообразные модели: я занимался моделями планеров и ракетами. Кто-то создавал копии самолетов, кордовые или комнатные модели. много раз мы с нашим руководителем ходили на аэродром Куликово поле: даже сидели в кабине знаменитых бипланов По-2, Ан-2 и учебных Яков-12 и 18. Запускали огромный воздушный шар с кургана за Севастопольской Панорамой. К нашему ужасу он полетел прямо над бухтой и всем Черноморским флотом. Чем это кончилось для нашего любимого преподавателя я не помню, но, наверноe, ничем хорошим.

Единственным, что омрачало мою жизнь в Севастополе, были продолжающиеся занятия музыкой. Родители упорно заставляли меня играть на аккордеоне. Но я все же вышел победителем и после нашего отъезда на Север инструмент в руки не брал.

Мама работала рентгенологом в больнице на площади Пирогова. По-видимому, она была очень хорошим специалистом. Через много лет я узнал от отца, что ее вызывали из Севастополя в Форос диагностировать Юрия Гагарина, который ухитрился сломать ногу в правительственном санатории. Отец командовал спасательным отрядом Черноморского флота, два корабля которого, стояли у причала в Корабельной бухте прямо под площадью Ушакова. Их хорошо было видно из окна троллейбуса ехавшего от вокзала по Корабельному спуску вдоль бухты. Несколько раз мне удалось побывать на этих судах. Незадолго до нашего отъезда на Север отец был переведен на крейсер «Куйбышев», один из самых больших на Севастопольском рейде. Кажется, это был единственный случай когда он служил на боевом вооруженном корабле, остальные корабли на моей памяти (кроме торпедных катеров в Риге) были спасательными судами ВМФ и не несли вооружения.

В Севастополе очень разрослась наша семейная библиотека. Отец очень часто покупал книги и привил мне любовь к чтению. Еще в 1957 году он подарил мне «Пятнадцатилетнего капитана» Жюль Верна. Книга эта сохранилась в нашей библиотеке до нашего времени и недавно я застал Света читающего ее на диване. Этот роман стал моей любимой на долгое время книгой. я читал все, но больше всего мне нравились книги о путешествиях. Одной из любимых была книга, кажется Чаковского, о великих капитанах, совершивших кругосветные плавания: Джеймсе Куке, Лаперузе, Крузенштерне. Очень мне нравились морские рассказы Станюковича. Первые походы и книги привили, как мне кажется, любовь к путешествиям на всю жизнь. Конечно, с возрастом диапазон моего чтения расширился, но представить себе образованного интеллигентного человека не читающего книги я не могу. Человек не читающий книги мне не интересен. Интернет не замена книге. Так-легковесный источник информации, к тому же зачастую ненадежной

Осенью 1964 отца опять перевели, на сей раз на Северный флот, и мы уехали в Мурманск.

Мы с мамой приехали в Мурманск осенью 1964 года. Отец приехал парой месяцев раньше и поэтому мы сразу же вселились в нашу первую трехкомнатную квартиру в Росте- районе Мурманска недалеко от судоремонтного завода. Роста в это время была относительно небольшим поселком в 20—30 минутах на автобусе от центра Мурманска. Все здесь было рядом: школа в 5 минутах ходьбы, театр Северного флота, кинотеатр. Сопки начинались сразу же за железной дорогой через один дом от нашей пятиэтажки. Долгой полярной зимой мама, как самая завзятая лыжница, вытаскивала нас в сопки, благо лыжня начиналась в 100 метрах от дома за веткой железной дороги. Несколько улиц были застроены блочными пятиэтажками, но один квартал был почти полностью построен, по-видимому, в конце 40-х — 50-х годoв. К этому же периоду относились театр, кино, и наша школа. Остальные постройки были темными бревенчатыми двухэтажными зданиями и бараками.

Приехав с юга, я был самым высоким в моем новом классе, но через год-полтора половина из моих одноклассников меня обогнала. Класс мне понравился. Я быстро подружился с ребятами. В 1965 году в школу пришла новая учительница математики. Она стала нашим классным руководителем и очень скоро нашей любимой учительницей. Идея Федоровна Сухова блестяще преподавала математику. Ее уроки всегда были интересными. Но самым главным для нас было то, что Идея Федоровна отдавала все свободное время нашему 10а. Мы вместе ходили в сопки-пешком и на лыжах, привозили из тундры деревья и сажали их вокруг школы. Идея Федоровна сумела организовать поездку целого класса в Ленинград. Помню нашу поездку зимой на Туломскую ГЭС, где мы провели пару дней на базе подготовки лыжников-олимпийцев. Идея Федоровна оказала огромное влияние на наш выбор жизненного пути. Ядро нашего класса выделялось не только хорошими оценками, но также отличными результатами на городских Олимпиадах по математике и физике. Мои друзья и я проводили все время вместе. Вместе играли в школьных спектаклях, вместе гоняли мяч и шайбу в заснеженных хоккейных коробках у нашего дома. Очень часто мы выбирались на лыжах в сопки, благо зима была долгой и снежной.

За театром, ближе к заливу находился стадион, гдe зимой заливался большой каток. Дальше располагался судоремонтный завод. Кажется, я был там с отцом только один раз и помню, меня поразила своими размерами стоявшая в доке подводная лодка с вскрытым корпусом. Чуть дальше стоял у пирса знаменитый атомный ледокол «Ленин». Нашему классу однажды удалось попасть на экскурсию по этому первому в мире атомному ледоколу.

Мне кажется, мы (группа 6—7 друзей) были любимчиками многих учителей и поэтому нам многое сходило с рук. Учились мы легко и поэтому часто прогуливали уроки. Как-то родители уехали в отпуск на юг, сдав моего младшего брата Мишу на попечение соседей. На две недели наша квартира стала нашим клубом. Вместо школы мы проводили все дни у меня дома. Играли в преферанс, но в то же время обсуждали книги, историю и массу других интересных вещей. Женя Мишин впервые познакомил нас в этот период с песнями Визбора, Городницкого, Окуджавы и Кима. В один прекрасный день Идея Федоровна решила проведать «больного». К счастью, я был дома один и сумел выкрутиться. Хотя я и не уверен, что она поверила в мою «болезнь» — уж очень очевидна была «клубная» атмосфера квартиры.

По свидетельству учителей, наш класс был самым сильным в школе (сам я с ребятами из других классов почти не общался). Но на моей памяти в этом была, в первую очередь, заслуга наших преподавателей. Не со всеми из них у меня сложились хорошие отношения, но определенно они умели преподавать. Учиться было очень интересно и почти не скучно. Конечно, математика была для нашей «могучей кучки» самым любимым предметом. Мне очень нравилась история, хотя, возможно, мы иногда задавали «неправильные» вопросы и Римма Васильевна, наша историчка, нас побаивалась. Однажды она выставила меня из класса за чтение газет во время урока, но потом пришла и извинилась. Мне было страшно неловко.

Литературу и русский нам преподавала директор (а может завуч) школы — очень строгая, я бы сказал, консервативная дама. Сочинения я писал очень хорошо (от кого-то из учителей позже я слышал, что мое сочинение на выпускном экзамене было лучшим или одним из лучших в области), но потерял благосклонность директрисы после того, как во время дискуссии в классе, назвал Ильфа и Петрова (Ужас!! Не Толстого или Чехова!) своими любимыми писателями. Мои родители были информированы о моих «странных» литературных предпочтениях и предупреждены, что это может меня не туда завести. Возможно, она была и права. Тем не менее литературу я любил и читал очень много.

Я почти не помню преподавателей физики и химии. Но почти уверен, что физичку я недолюбливал, как и ее уроки. Может быть, поэтому в моем аттестате единственная «четверка» красуется у физики. Тем не менее, я мечтал стать физиком (несмотря на явные пробелы в физическом образовании), как и некоторые из моих друзей. Возможно, на мой выбор повлияло прочтение книги Данина «Неизбежность странного мира» о физиках и физике элементарных частиц. Прочел я ее в больнице после операции на гландах и книга показалась мне ужасно интересной и захватывающей. Химия практически исчезла из моей памяти, хотя некоторые из моих одноклассников утверждают, что я был лучшим химиком класса. Не знаю, не помню.

Мы часто спорили с учителями. Меня это не довело до хорошего. Я сцепился по какому-то поводу с нашей «англичанкой». Слово за слово, и она влепила мне «двойку» в журнал. Эта единственная за два года «двойка» стоила мне медали. Несмотря на лучший аттестат в школе, медали я не получил.

Каждый из учителей прочил нам свой путь: Римма Васильевна, наша историчка хотела видеть меня историком, директриса школы, преподававшая нам литературу и очень неодобрявшая мои литературные вкусы, после моего исполнения роли Сатина в школьной постановке» На дне» усиленно направляла меня в театральный институт, ну а Идея Федоровна, конечно хотела видеть всех нас математиками или физиками. Где-то они были правы потому-что в июле 1967 вся наша «могучая кучка» получив блестящие аттестаты (с одной-двумя «четверками») отправилась в Москву и Ленинград ковать свое будущее. Хорошо помню наше ночное гуляние после последнего выпускного экзамена по солнечным (стоял полярный день) сопкам и пустынным улицам Росты. Могли ли мы подумать тогда, что останемся друзьями и через сорок -пятьдесят лет? Мы теряли и находили друг друга, приезжали друг к другу в новые города и даже страны, иногда случайно, но мы остались друзьями.

Какова их судьба? Миша Шабуров, мой самый близкий школьный друг, наиболее яркий физик среди нас, закончил МИФИ, проработал всю жизнь в «закрытом» Институте Экспериментальной Физики. Мы встречались после школы всего несколько раз. Миша никогда не говорил о своей работе. Его работа наложила отпечаток даже на жизнь его жены, нашей одноклассницы Леры, вынужденной жить в «закрытом» городе. А через 20 лет после нашей последней встречи я увидел Мишу на пороге своего дома в Калифорнии, а через год опять уже вместе с Лерой. Мир изменился и даже российские «секретные» физики могут встретить своих старых друзей в иммиграции.

Валера Маловатский окончил Институт Международных oотношений вопреки всем легендам, что этот институт недоступен простым смертным. Успешно проработал много лет за рубежом и в России, но никогда не забывал о своих школьных друзьях. Валера долгое время был цементирующим элементом, который не позволял нам потерять друг друга. Мы продолжали видеться — в Москве и в Калифорнии — и для меня он оставался тем же Валеркой из Мурманска, с кем я выпил мою первую в жизни стопку водки. К сожалению, жизнь «элиты» и финансовый успех изменили его после развала Союза. А может и раньше. Не знаю. Он превратился в в обычного хамовитого «нового русского». Мы встретились у меня в Калифорнии и мое приглашение приехать было моей огромной ошибкой.

Женя Мишин поступил в Ленинградский Медицинский, стал доктором. Вернулся в Мурманск и работал судовым врачом, а позже на буровых платформах. Мы часто виделись с Женей в Питере, потом как-то он приезжал к нам в Ригу и позже потерялся. Нашел он меня по Интернету почти через 25 лет, в 2009. Женя всегда был для меня самым спокойным в нашей компании. Он и остался таким: спокойным, уверенным, очень добрым и интеллигентным.

Саша Калинин, защитил кандидатскую по электронике, работал в Москве. Мы потеряли его в 2008. Женя Родин, после окончания МЭИ остался в Москве и работает много лет в Росатоме. Я увиделся с ним в 2023 в Праге где он работал долгое время. Юра Давыдов отдал всю жизнь флоту, остается верен ему и на пенсии, тяжело переживает разрушителный удар, который флот получил в 90-х. Гриша Трищенко, инженер-строитель, уехал в Израиль и строит теперь там. Кого-то раскидало по стране: Москва, Петербург, Калуга, Рига… Многие мои одноклассники все еще в Мурманске — городе, в который я так и не вернулся, но который стал очень важной вехой в моей жизни.

Как я уже писал выше, книги оказали на меня огромное влияние. Читал я все, благо родители собрали хорошую библиотеку дома. В Севастополе я прочел всего Станюковича, Джека Лондона. «Столетия и секунды», подаренные мне на Дальнем Востоке, плюс влияние Людмилы Васильевны Каграмановой (нашей севастопольской классной руководительницы), книга о великих мореплавателях подаренная отцом, определили мою любовь к спорту и путешествиям. В Севастополе я пристрастился к велосипеду и много ездил по окрестным горам а, в Мурманске бегал на лыжах по сопкам. Друзья и школа подтолкнули меня к физике.

Хотя увлекался я и многим другим. Родители таскали меня по театрам -включая оперу и балет, в школе я играл роль Сатина в постановке по Горьковской «На дне». Жизнь была насыщена и интересна.

Даже здесь в США я общаюсь со своими одноклассниками. В основном, конечно по телефону, хотя и встретиться удалось с некоторыми из них в Москве, а с Мишей Шабуровым здесЬ в Калифорнии. С Женей Родиным в Праге. Друзей не забывают

1967—1971, Ленинград, Техноложка

Вместе с Мишей Шабуровым и Сережей Рулевым я поехал поступать в МИФИ. Экзамены там начинались в начале июля. Конкурс был просто огромный. Мы успешно сдали письменную математику, но на физике я и Рулев заработали «тройки». Видимо, моя единственная «четверка» в аттестате была выдана по заслугам.

Мы досдали остальные три экзамена, но настроение было просто паническое. От кого-то я услышал, что «какой-то лысый мужик» ходит вокруг и набирает студентов на ядерную физику в Ленинградский Технологический Институт имени Ленсовета. «Мужика» (я думаю это был доцент Васильев, с которым впоследствии мы работали в одной области) я не нашел, но решения экзаменационной комиссии ждать не стал, забрал документы, позвонил родителям, и уехал в Ленинград.

Конечно, ядерной физики в ЛТИ не оказалось, но была кафедра радиационной химии, которую я расценил как наиболее близкую к моей мечте. Ее же мне очень рекомендовал дядя Сережа (дальний родственник или просто друг родителей, не знаю) который закончил кафедру и работал теперь в 45-м «ящике». В период приемной компании я жил у него на площади Чернышевского. Я сдал документы и был принят с оценками МИФИ без экзаменов. Так я очутился в Техноложке.

Оглядываясь назад, я понимаю, как мне повезло. Мои однокласники были приняты в МИФИ (Сережка Рулев с такими же оценками, как у меня). Рулев не выдержал «МИФИческой» нагрузки и бросил институт через год. Миша закончил МИФИ и был направлен в Арзамас-16 вo ВНИИ Экспериментальной Физики — к Харитону (академик Юлий Борисович Харитон, многолетний директор института, один из «отцов» советского ядерного оружия). Не думаю, что я был бы счастлив в «режимном» институте даже при условии интереснейшей работы.

Две -три недели до начала учебы я провел, шатаясь по Ленинграду, наслаждаясь жизнью и свободой. Как-то, копаясь в книгах на полках библиотеки на площади Чернышевского я наткнулся, если не ошибаюсь, на Роман-газету с повестью Солженицына «Один день Ивана Денисовича» и рассказом «Матренин двор». Уже, по-моему, началась травля Солженицына в газетах. Как ни странно, мне журнал выдали. Обе вещи произвели на меня глубочайшее впечатление, особенно «Матренин двор». Настроение, безысходность рассказа остались со мной до сегодняшних дней. Напомню, что родители никогда не обсуждали со мной такие темы.

Студенческая жизнь началась поездкой «на картошку». Честно говоря, не помню, что мы там, на полях Ленинградской области, убирали, но помню было мокро и грязно. Моросили противные дожди. Жили мы в каком-то бараке, спали на двухъярусных нарах. Здесь я познакомился с моим многолетним другом Володей Нурулиным — спокойным парнем с хорошим «негромким» чувством юмора. До третьего курса мы учились в одной группе. А со второго курса и жили вместе в одной комнате общежития. Как оказалось, я не был единственным переметнувшимся из МИФИ. Таких в группе оказалось, включая меня и Володю, трое, и позже Юра Харламов дал нам прозвище «мифисты» и приписывал нам все взрывоопасные действа, как например, взрыв полиэтиленового пакета с водой и сухим льдом на праздничном столе на его дне рождения. Силуэт именинника остался на окне комнаты, покрытым салатами и прочей снедью, вынесенной взрывом со стола.

«Картошка» быстро всех нас, бывших абитуриентов, перезнакомила. Делать в дожди было нечего, поэтому мы закупались в сельмаге и коротали время, распивая закупленное. На доске в изголовье нар Володя вырезал изречение, довольно точно отражавшее нашу жизнь: «Сквозь призму водки все красотки». Красоток правда вокруг почти не было: наш факультет был «мужским». Для многих такое времяпровождение «за чашкой водки» определило их недолгую студенческую жизнь в Техноложке.

По-моему, мы провели в совхозе две или три недели и, наконец, вернулись в Ленинград. На первом курсе мы с Нурулиным оказались в общежитии на Яковлевском переулке, недалеко от метро «Парк Победы». поселили нас в разных комнатах. Почему-то я оказался в комнате на 8 человек с незнакомыми ребятами с другого факультета. Как-то очень быстро они втянулись в выпивку. Заниматься в комнате было почти невозможно. Похожая ситуация была в соседних комнатах. Технологический Институт разрешал свободное посещение лекций (кроме Истории КПСС), и мои соседи этим вовсю пользовались. Очень редко кто-либо спешил утром на первую «пару».

Нетрудно представить, что уже к первой сессии все мои соседи оказались в глубокой «потенциальной яме» — часть из них не была допущена к сессии, а остальные ее завалили. Когда я вернулся после каникул, то нашел в комнате только троих. Они как-то ухитрились жить в общежитии после отчисления еще несколько месяцев. Ранней весной 1968 студентов «пятого»» (инженернo физико-химическoго) факультетa переселили в новое общежитие в студгородке на Ново-Измайловском проспекте. Нас с Володей Нурулиным поселили в комнату 57. Мы начали перетаскивать свой небогатый скарб немедленно. Посреди еще недостроенного студгородка находился то ли пруд, то ли болото. Лед только-только расстаял. Пересекая болото по деревянным мосткам, мы наткнулись на странную пару: два вдрызг пьяных мужичка возились у мостков. Один из них был по пояс в воде, а второй наступив первому на плечо старался его вытащить. Мы помогли вытащить утопающего на твердую землю и отправились в свою новую комнату. Через некоторое время в дверь постучали. Это была комендант общежития. «Ну вот ребята, знакомьтесь- это ваш сосед» — и она втащила в комнату «утопленника». С Платоном (фамилия нашего соседа была Платонов) мы прожили полтора-два года. Он был безобидным малым, регулярно напивавшемся, редко посещавшим лекции, но каким-то непостижимым образом, выжившим полных два курса. В конце-концов его выперли, но еще несколько месяцев Платон донимал нас своими философствованиями. Он утверждал, что он баптист, и что отчислили его именно за это. Истории у него были бесконечными и рассказывал он их сладким голосом, улыбаясь и щуря маленькие голубые глазки. Время от времени я вышибал его из комнаты покурить в надежде, что он встретит благодарного слушателя и застрянет где-нибудь надолго.

Конечно, выперли его за успеваемость и за пропуски. Учиться в Техноложке было нелегко. Каждый день у нас было две «пары» лекций, семинар или лаборатория: 6—8 часов. Качество обучения даже по нынешним стандартам было очень высоким. Определенно, оно было не ниже, а возможно и выше, чем в ведущих американских университетах — таких как Беркли или Массачусетский Технологический Институт. Об американском образовании я могу говорить, поскольку работаю в нем около двадцати лет, мои сыновья получили образование в одних из наиболее высоко котируемых университетов США, и я могу судить о качестве образования по своим коллегам — советским и американским.

Лаборатории были очень высокого уровня и проводили мы в них два-четыре часа два-три дня в неделю. На первом курсе мне особенно запомнились лекции по неорганической химии профессора (а может быть доцента) Гильденгершеля. Он определенно был влюблен в свой предмет, и каждая его лекция была спектаклем.

От него у меня осталось определение: В химии почти вся математика — это пропорция. Я до сих пор преподаю этот метод, как основной, моим американским студентам.

Как-то весной около общежития мы гоняли в футбол. Я стоял в воротах и вдруг за моей спиной появилась довольно здоровая (крупная) женщина. Она проторчала позади ворот до конца игры, потом остановила меня и осведомилась, не из Техноложки ли я. Получив утвердительный ответ, она грубым голосом сказала: «Я Лызикова с кафедры физического воспитания. Будешь тренироваться у меня». Так я попал в гандбольную команду ЛТИ. Зина, как мы называли нашего тренера, поставила меня в ворота, т.е туда же, где она меня нашла на футбольном поле. Тренировались мы в зале Артиллерийского училища на Московском проспекте напротив нашего института. Гандбол помог мне быть в форме. Меньше было времени на выпивку с друзьями. Тренировки были 4—5 раз в неделю. Во время сезона, как я помню, с октября по май, нам выдавали талоны на обеды в институтской столовой, плюс добавляли 10 рублей к стипендии. Конечно, это помогало. На игры мы ездили во многие ВУЗы: Институт авиационных приборов, Политех, Сельхозяйственную академию в Пушкин, в Кронштадт. Большинство ребят в команде были студентами, но была и пара аспирантов. Капитаном нашей команды был Игорь Сигналов — аспирант кафедры Химии твердого тела, и, по-моему, парторг института. Был он очень хорошим старшим товарищем и очень помог мне на четвертом курсе, когда я сo своим другом Аликом Адамовым попал в неприятную историю в связи с поздней явкой на занятия. Умер Игорь очень рано. Закончилась моя гандбольная карьера на пятом курсе: в Кронштадте: во время игры я получил серьезную травму колена.

В конце первого курса мы начали обсуждать планы на лето. Доминирующей темой были стройки. Движение студенческих строительных отрядов (ССО) было в самом разгаре. Мы слышали о целине от старшекурсников, стены коридора в главном здании были увешаны информацией о различных ССО. Все это выглядело очень романтично, кроме того, все мы нуждались в деньгах (стипендия была выше, чем во многих ВУЗах, но все же только 45 рублей). Поэтому, когда к нам пришел командир ССО «Кировский» Юра Харламов, большинство нашей группы решило ехать. Отряд «Кировский» считался ветераном студенческих строек, костяк отряда составляли ребята на два-три года старше нас. Руководство отряда решило влить свежую кровь, и ветераны согласились ехать с нами на «ближнюю» стройку в Карелию — строить спортивный лагерь ЛТИ на озере Глубокое. Тогда, в 1968, мы еще не понимали, какой шаг мы сделали, но оглядываясь назад, я вижу его как одно из наиболее важных решений в моей жизни. Это был шаг, который во многом определил мое формирование как личности. Сразу после сессии мы на автобусах отправились на озеро Глубокое недалеко от Выборга.

Ветераны приняли нас очень тепло. Меня определили в помощники к Игорю Абрамову. От него я получил первые уроки каменщицкого ремесла. В свободное от кладки кирпичей время Игорь очень хорошо играл на гитаре и со своим хриплым голосом был идеальным исполнителем песен Высоцкого. Он даже получил прозвище Зэк, поскольк у одной из его лучших песен была «ЗеКа Васильев и Петров ЗеКа…". Зэк был грубоват в общении, много, но беззлобно матерился, вечно был лохматым, ходил в драной тельняшке. Очки в простой оправе выглядели на его носу как-то чужеродно. Несмотря на такой внешний облик, Игорь был начитан, много знал и дал мне очень много. Вечерами он и другие наши гитаристы пели у костра. От него впервые я услышал песню на слова «Бабьего Яра» Евтушенко. Это было потрясением — я ничего не знал о трагической истории евреев в Союзе и во время войны, в частности. Пели много строечных песен, начиная с времен Киришей, очень простых, но полных романтики наших целинных будней — того, что мы видели вокруг и испытывали на собственной шкуре. До сих пор у меня в голове иногда вертится мотив и простые слова припева песни о стройке в Киришах: «и жаль нам того кто здесь не жил, здесь не был. Кто не был тот не жил сполна» Конечно, наивно, но мы в это верили. Стройки дали нам то что подавляющее большинство молодых людей в союзе не знали, не видели. До сих пор мы (мои друзья по стройкам и я) встречаем наших ровесников, которые с удивлением спрашивают как мы так много знаем о стране. До сих пор в Интернете обсуждают Чуйскую ГЭС, а мы ее строили. В домах которые мы строили на Алтае живут люди, в школу и детский сад ходят дети. Мы встречали сотни людей, видели как они живут.

Тогда же, на моей первой стройке от Томы Густышевой я впервые услышал, как звучат стихи Цветаевой и Ахматовой.

Здесь же в конце августа все мы получили урок истории. Харламов приехал из поездки в Выборг с новостью: наши танки вошли в Прагу. Работа как-то сама собой остановилась. Вечером мы сидели у костра в каком-то подавленном настроении, без песен, молчали. Странно, никто не ликовал, не обсуждал событие. Странно, потому что через несколько лет, на последнем курсе института Харламов и несколько ребят из нашей группы получили предложение работать в КГБ — и согласились.

Работа была нелегкая: вручную мешали раствор для каменщиков, таскали его в носилках на второй этаж, разгружали и таскали на себе кирпич, плотники строили леса, чумазые девушки штукатурили в холодных сырых помещениях. В отличие от большинства ССО, «Кировский» всегда включал в свой состав довольно много девушек. Они не только готовили и кормили нас, работая на кухне, но и несли ответственность за все штукатурные работы и подносили раствор и материалы каменщикам. Работали они наравне с остальными и никогда не просили поблажек. Была у нас и парочка «трудновоспитуемых»: подростков, направленных к нам из детской комнаты милиции.

Начинался день в шесть утра линейкой, на которой Харламов и мастера (обычно студенты ЛИСИ, за что они получили кличку «лисята») давали разнарядку работ. Работали мы с семи утра до шести вечера. Иногда под мелким моросящим карельским дождем. До поздней ночи сидели у костра, пели песни и били несметное количество комаров. Несколько ребят обрились наголо, рассматривая это как спасение от грязи (в баню нас вывезли два раза за два месяца). Комарам бритые головы пришлись очень по вкусу и скоро у нас появилось новое развлечение — кто прихлопнет одним ударом больше комаров на собственной лысине. Здесь, как я помню, выиграл мой друг Алик Адамов, прибивший однажды более 30 комариков.

Эта первая стройка сплотила нашу группу. Здесь я встретил многих друзей на долгие годы: Алика Адамова, Володю Ковалькова, Славу Константинова — с ними я жил в одном общежитии, ленинградцев Сашу Андреева, Мишу Мошкова, Юру Богданова. Конечно, я и Володя Нурулин знали их как однокашников, но друзьями нас сделала целина.

Второй курс прошел немного легче. По-прежнему нагрузка была очень большой. Начался курс органической химии, который давался почти всем в нашей группе очень тяжело. Доцент Павлова, интересная женщина средних лет, читала лекции и вела семинары в нашей группе. По-видимому, она была скрытой феминисткой. Все время она напоминала нам, что наша группа исключительно мужская, но органической химии нам понять не дано. Лаборатория органического синтеза занимала кучу времени: синтез занимал иногда несколько часов. Угробив эти часы на синтез, студенты несли свой результат преподавателю. Часто, поднеся колбу к носу, она бросала: «Не то» и выдавала задание на повторный синтез. Помню, я синтезировал уксусно-изоамиловый эфир три дня.

На втором курсе мы начали наш курс военной подготовки. Никто его всерьез не воспринимал, но день в неделю он у нас отнимал. И продолжался он три года. Группа «полковников», преподававших на военной кафедре, не пользовалась ни малейшим уважением у студентов (за исключением может быть майора Продановича, серба, каким-то образом оказавшегося в Советской армии). Часть из них была просто безграмотна, попытки навести дисциплину и порядок среди студентов не встречали отклика. Многие из нас быстро это поняли и использовали день военной кафедры как дополнительный выходной. Остальные просто спали на занятиях, благо обстановка к этому располагала — кафедра раполагалась в темном помещении бывшей институтской церкви, уставленной муляжами снарядов (из нас готовили специалистов по сборке боеприпасов). Я частенько устраивал большой засып по четвергам в силу моей большой нелюбви к военному делу, и на занятия не ходил. На четвертом курсе я совсем перестал посещать занятия на военной кафедре и приходил только на зачеты. Все сходило с рук. Лишь однажды полковник Суворов устроил зачет под вечер 31 декабря. Зачет был по материальной части артиллерии. Все мои друзья его сдали и отправились в общежитие встречать Новый год. Видимо Суворову делать дома было нечего, и он начал меня выспрашивать о подрессоривании пушек. Я плел всякую чушь и ляпнул что-то о каком- то болте. Суворов оживился, налил себе чаю и сказал ласково: «Ну вот и хорошо. Полезай под гаубицу М-30 и найди его. Найдешь-получишь зачет». Я лежал под гаубицей, чертыхался, и понятия не имел, где этот болт искать. Полковник прихлебывал чаек и время от времени справлялся: «Ну что, нашел?». Продержав меня под гаубицей с полчаса, Суворов разрешил мне выползти на белый свет и сообщил, что искать этот распроклятый болт надо под противотанковой пушкой, а у гаубицы его попросту нет. Но тут он смилостивился (дело шло к 10 вечера), сказал: «Учись лучше, студент» — и выгнал меня (с зачетом) встречать новый год.

За что я ему очень благодарен.

Второе целинное лето мы провели с «Кировским» на Алтае. Отправляли нас с большой помпой: сначала был митинг ленинградских ССО на Дворцовой площади, потом мы промаршировали с огнем, зажженным от вечного огня, по Невскому до Московского вокзала, где нас уже ждал поезд. Загрузились в вагоны. Почему-то лампа с Вечным огнем была в нашем вагоне. Прямо перед отправлением ворвался опоздавший Славик Константинов и, никого не спрашивая, потушил Вечный огонь. Конечно, во избежание неприятностей, мы его запалили снова. Куда огонь делся позже я не помню.

Ехали страшно медленно, по-моему, четыре дня. Наш отряд получил направление в Степной Алтай. Строили мы в большом селе Барановка недалеко от Змеиногорска. Строили с нуля большой кирпичный детский сад, маленькую школу в соседней деревушке и массу других небольших объектов. В Барановке я уже самостоятельно работал каменщиком. Нашу команду каменщиков — Алика Адамова, Леню Ринка, Володю Нурулина, и меня — перебрасывали с объекта на объект по мере их готовности для кладки. Школа и, особенно, двухэтажный детский сад, были достаточно сложными для нас. Здания имели множество окон и строились «под расшивку», то есть без наружной штукатурки, которая могла бы скрыть наши огрехи в кладке.

Кирпичи мы получали там же в Барановке из «зоны». Заключенных в «зону» привозили каждое утро из тюрьмы в Змеиногорске на открытых грузовиках. От кабины над кузовом нависал козырек выше которого сидели два автоматчика. Пару раз мне пришлось побывать в самой зоне, получая кирпичи. Зеки вели себя спокойно, даже доброжелательно. Может быть, они думали, что мы строим тоже подневольно. Как-то один из них посмотрев на мои дранные рукавицы в которых я хватал горячие кирпичи, приволок откуда-то и дал мне пару новых. Охранники рассказывали страшные истории о своих подопечных, но на всех нас сами конвоиры произвели более отталкивающее впечатление, чем зеки. Ребята рассказывали, что однажды зеки сперли пачку сигарет, оставленную на бампере грузовика, да пару раз просили пронести в зону пачку чая, что, конечно, мы не делали.

Жили мы в палаточном лагере, на берегу пруда в полукилометре от села. Жили весело и легко, несмотря на тяжелую работу. Леня Ринк и Витя Кобец были заводилами ночных и дневных шуток и провокаций. Вечером, конечно, пели песни или слушали наших гитаристов — Витю Пронина, Сережу Хлопотовского. По утрам, во время разнарядки, привязавшийся к нам пес Фафик обходил с Харламовым наш строй, задирал лапу на мачту с флагом, а потом весело бежал за нами на объекты. Эта первая поездка на Алтай запомнилась, как очень солнечная — и по погоде, и эмоционально. Конечно, и заработок наш был намного больше чем в Карелии.

Третий год запомнился тяжелым курсом процессов и аппаратов химической технологии. Особенно трудным был проект. Мне повезло-достался проект по расчету выпарного аппарата, и я с ним как-то быстро разделался. Тем, кому достались ректификационные колонны, повезло меньше. Многие ходили сдавать проект по нескольку раз. Одному из наших ребят никак не удавалось получить в расчете более одной теоретической тарелки для разделения на четыре фракции. Его позже водили по кафедре и показывали всем преподавателям как уникальный экземпляр.

В конце третьего курса нашу группу разбросали по профилирующим (выпускным) кафедрам Инженерного физико-химического (пятого) факультета. Большинство моих друзей оказалось на кафедре редких и рассеянных элементов. Я очень хотел попасть на кафедру радиационной химии, наиболее «физическую» в институте. Решающим фактором оказался переезд родителей из Мурманска в Ригу. Практически тогда мои будущие преподаватели определили не только мое место работы и карьеры, но и мою дальнейшую жизнь.

Деньги, заработанные на стройках, позволяли жить не то чтобы припеваючи, но вполне достойно по советским меркам. Все же, где-то на третьем курсе, мы с друзьями решили подработать. Нашли работу по разгрузке картошки. Хранилась она в подвалах старых ленинградских зданий. Мы, в основном, работали в подвалах зданий, окружающих Tеатральную площадь. Иногда заканчивали разгрузку поздно. Выползали запыленные на божий свет и смешивались с нарядной публикой у входа в Мариинку. Заработок был невелик, но зато мы кормили все общежитие картошкой. Работать было весело несмотря на то, что таскать тяжеленные мешки было нелегко.

Техноложка в эти годы отличалась от многих вузов. Посещение лекций было свободным (за исключением общественных наук). Конечно, студенты пользовались этим. Многие, в том числе и я, даже злоупотребляли такой свободой. Я часто пропускал лекции, которые казались мне скучными. Несомненно, личность профессора была доминирующим фактором. На лекциях одних было полно народу, а на другие никто не приходил. Так я практически не посещал лекции по истории КПСС, детали машин. Помню смешную историю с доцентом Курицыным. По-моему, он читал нам на пятом курсе полупроводниковую электронику. Курс преподавался очень небольшому числу студентов, буквально паре групп. Курицын читал лекции настолько бесцветно, что очень скоро больше студентов толклось в коридоре, чем присутствовало в аудитории. Как-то перед его лекцией несколько человек из нашей группы радиационной химии стояли перед дверью аудитории кафедры и обсуждали, чем-бы занять последующие два часа. За секунду до начала лекции в аудиторию прошмыгнул Володя Косинский, а затем, не глядя на нас, доцент Курицын. Минут десять мы слышали, как он монотонно бубнит за дверью. Затем все стихло. Через минуту из аудитории на цыпочках вышел Курицын со своими заметками под мышкой и отправился в свою комнату. Мы заглянули в аудиторию: она была пуста, лишь на переднем столе мирно посапывал студент Косинский.

Но в большинстве своем преподаватели, несомненно, знали свой предмет. Я с удовольствием слушал лекции Юделевича по политэкономии. Он же вел и семинары в нашей группе. По-моему, ему принадлежала фраза: «Политэкономию социализма не знает никто. Даже я.» На семинарах мы иногда донимали его вопросами, и он то ли в шутку, то ли всерьез пообещал разобраться с нами на экзамене. От греха подальше, я пошел сдавать его, когда Юделевича не было в аудитории. На старших курсах мне очень нравились лекции Олега Павловича Никотина по физике твердого тела, Игоря Александровича Васильева по процессам и аппаратам радиационной химии. Для их лекций было характерно четкое, ясное изложение очень сложных концепций. Лекции Никотина я позже использовал даже при подготовке к экзамену кандидатского минимума. Конечно, все студенты нашего факультета валили на лекции Константина Антоновича Петржака по ядерной физике.

Остальные сотрудники кафедры были моложе и делились на две группы. В первой находились И.А.Васильев, Б.Т.Плаченов, О.П.Никотин и В.П.Авдонин. Мне они казались воплощением настоящих ленинградских интеллигентов. Особенно мне импонировали, как преподаватели и как личности, Игорь Александрович Васильев и Олег Павлович Никотин. С Васильевым и Плаченовым позже мы работали в одной области, а с Плаченовым даже опубликовали несколько статей.

Вторая группа состояла из молодых сотрудников и аспирантов. Многие из них работают на кафедре и поныне. Я хорошо помню Анатолия Персинена, Виктора Штанько, Сашу Нечаева. Интересно, представлялил ли наши преподаватели что из нас получится? Я думаю в некоторых из нас они видели несомненный талант — Володя Новиков, мой сосед по комнате Володя Нурулин. Что касается меня, не думаю, что кто либо видел во мне будущего доктора физико — математических наук. Я был типичным средним студентом, в меру ленивым, ничем особо не выделявшимся. Да и вообще на кафедре в то время был только один доктор хим наук — Михальченко.

Все же я пропускал много. Так с третьего курса до конца четвертого я практически не посещал занятия в четверг — наш день на военной кафедре. Мой сосед по комнате, Коля Баранов по прозвищу «Майор», по-видимому из зависти, регулярно передавал угрозы «полковников» типа «Ну, попадись нам этот Гаврилов…". Я решил не попадаться и продолжал мирно спать по четвергам, в то время как мои соседи по общежитию отправлялись «на войну». Как-то мне это сошло с рук и меня допустили до экзамена на четвертом курсе. По правде говоря, мне все сошло с рук благодаря Харламову. Он написал для меня бумагу — представление к медали «За освоение целинных и залежных земель». Бумага с печатью произвела неизгладимое впечатление на «полковников», и я был допущен к экзаменам.

На четвертом курсе, по-моему, доцент Васильев, порекомендовал мне вступить в СНО — Студенческое Научное Общество- и поработать с аспирантом Кехвой. Томас Кехва оказался здоровым парнем с жутким эстонским акцентом, но темпераментом кавказца. Мы как-то быстро нашли общий язык. Теперь я понимаю почему Васильев направил меня к Кехве — он занимался радиолюминесценцией галогенидов серебра, и его тематика была довольно близка тому, чем я стал заниматься в Риге. Как-то Томас уговорил меня помочь в очень долгом измерении. Мы провели в лаборатории 36 часов без сна, снимая показания точку за точкой каждые 15 минут. Конечно, без выпивки такое дело было бы невозможно. Ночью мы выдули, по-моему, литр спирта. К нашему взаимному удивлению, мы все промерили.

У нас сохранились очень хорошие отношения на долгое время. Томас и Игорь Сигналов (капитан нашей гандбольной команды и парторг института) спасли меня и Алика Адамова от отчисления на четвертом курсе. Мы появились на занятиях с опозданием на две недели, и на стене в главном корпусе уже висел приказ о нашем отчислении. Игорь и Кехва поручились за нас и взяли нас на исправление с первокурсниками на «картошку». Конечно, мы не работали, но каждый вечер сидели с нашими поручителями и пили спирт. Шли проливные дожди. К моменту отъезда наступил кризис — закончилась закуска, но спирт надо было допить. Кехва нашел крохотную баночку маринованных грибов, погнал Алика под дождь набрать воды из колонки, и мы сели. Очень скоро мы поняли, что грибов не хватит. Тогда Сигналов рационировал процесс. После каждого тоста мы накалывали грибок на вилку, макали его в рассол, обсасывали и помещали обратно в банку. Трое собутыльников внимательно следили, чтобы грибок не был съеден. Мы доблестно выполнили нашу задачу и допили весь спирт. Утром я очнулся на своих нарах вместе с первокурсниками, но без штанов. Они куда-то бесследно пропали. Алик занял пару трико у кого-то, и я сумел достойно добраться до общежития.

Через 10—15 лет я вернулся к совместной работе с Томасом. Он, Борис Тихонович Плаченов, и мой бывший гандбольный партнер Леша Киселев приехали в Ригу с идеей импульсных измерений на галогенидах серебра, и я провел их. Позже все трое перешли работать в Военно-Механический Институт, и я потерял связь с ними.

Случайно, уже где-то около 2010, я набрел на сюжет You Tube с Томасом. Кто-то из студентов записал видео, как доцент Кехва кричит на студентов на семинаре. Выглядело все ужасно, особенно в сочетании с сильным эстонским акцентом. Но я могу понять Томаса. Иногда я тоже чувствую себя бессильным и оскорбленным тупостью студентов и их нежеланием думать. Это был последний раз, когда я видел Томаса. Через год я узнал, что он умер.

Конечно, общежитие наложило определенный отпечаток на нашу жизнь. Техноложка, а точнее наш факультет, занимал четыре первых этажа десятиэтажного корпуса в студгородке. Нам было грех жаловаться на условия. Общежитие было новым. Жили по три человека в комнате. На старших курсах иногда даже по двое или даже поодиночке. Володя Нурулин женился и снимал квартиру. Коля-«Майор» появлялся редко — он жил во Всеволожске. Я приютил у себя Володю Новикова, выгнанного из общежития за какие-то безобразия в его комнате. «Нелегал» не доставлял мне никаких проблем. Был он, пожалуй, наиболее способным студентом в нашей группе. Прекрасно играл в шахматы. По-моему, он играл на второй доске за институт и даже однажды почти выиграл у первой доски ленинградского университета гроссмейстера Тайманова. По словам Вовки, он настолько перепугался, что выигрывает у гроссмейстера, что сделал пару неудачных ходов и партия закончилась вничью.

С Новиковым связана еще одна смешная история. Как-то в июне, прямо перед экзаменом по радиационной химии Вовик ввалился в комнату поздно вечером в очень нетрезвом состоянии. Выяснилось, что он до вечера просидел на кафедре играя блиц в переходе между двумя корпусами. После того как все преподаватели и аспиранты были «вынесены», за доской возник зав кафедрой профессор Михальченко. Новиков тут же заканючил: «Георгий Андреевич, мне надо идти. У меня завтра ваш экзамен». Михальченко тут же парировал: «Вы, Новиков, сидите здесь уже два часа. Пять минут ничего не изменят.» Менее чем через пять минут зав кафедрой проиграл партию. Он тут же потребовал реванша и опять был побит. Спортивная натура Михальченко не позволила ему сдаться так легко, и он снова расставил фигуры. и тут Вовка сделал роковую ошибку- с криком: «А ты азартен, Парамоша!» (мы только что посмотрели фильм «Бег» по Булгакову) он побил профессора в третий раз. Побитый Михальченко уполз в свою лабораторию, а перепуганный Новиков поскакал домой, но по дороге забежал в рюмочную и принял для укрепления нервной системы.

Наутро я растолкал Новикова, и мы отправились на экзамен. Всю дорогу в метро Вовка ныл, что экзамен ему не сдать. Мы получили билеты одними из последних в группе. Оценки у ребят были не слишком высокими — Михальченко слыл «зверем». Получить «отлично» у Георгия Андреевича было очень сложно. Через пять минут Новиков подошел к столу и положил свой билет. «В чем дело студент?» — сухо спросил Михальченко. Как всегда, сильно заикаясь, Вовка промычал: «Я не знаю ничего». " Возьмите второй». Вовик попытался протестовать: «Лучше не надо». «Вчера не надо было, а сейчас берите и готовьтесь».

Вовка поплелся на место, а Михальченко демонстративно закрылся газетой, а потом и вовсе вышел из аудитории. Когда он вернулся, мы, естественно, были готовы. Профессор задал Новикову несколько вопросов, не связанных с билетом, подписал зачетку и по глупой Вовкиной улыбке я понял, что он получил «отлично». По-видимому, Михальченко сам ошалел от своей доброты поскольку он также выдал мне «отлично», чего я точно не заслужил.

Мы прожили с Володей в одной комнате вплоть до окончания пятого курса. Потом я уехал в Ригу делать дипломную работу и встретились мы уже на защите дипломов. Новиков получил распределение на атомный ледокол в службу дозиметрии, но уже через неделю вернулся из Мурманска в Питер — с заиканием на флоте его использовать не могли. В результате он оказался в аспирантуре на кафедре органической химии. Потом он уехал в Москву, защитился. Встретились мы с ним только долгое время спустя. Он приехал в Ригу, и мы провели вместе несколько дней, вспоминая наши «лихие» годы в Техноложке. Володя увлекся фотографией и на память о нашей встрече сделал несколько снимков наших детей. Эти замечательные снимки до сих пор стоят в нашем доме.

Большинство моих друзей по группе и стройотряду жили тут же на третьем и четвертом этажах корпуса 7. Поэтому спокойной нашу жизнь назвать было трудно. Постоянно кто-то приходил и уходил. Командир нашего стройотряда Юра Харламов, живший на четвертом этаже вместе с моим другом Аликом Адамовым, завел телевизор, и мы всей толпой заваливались к ним смотреть хоккей. По праздникам общежитие «гудело», по коридорам передвигались не совсем трезвые личности. Часто этими нетрезвыми личностями были и мы.

Как ни странно, мы практически не общались со студентами Горного института, жившим на верхних шести этажах. Поскольку практически весь наш факультет был «мужским», мы часто посещали девушек в других корпусах студгородка. Так мы с Аликом подружились со студентками Финансово-экономического института и проводили в их обществе почти все свободное время на третьем и четвертом курсе. Так, в начале четвертого курса мы вчетвером отправились на родину Адамова Таллин. Таллин, конечно, нам так понравился, что мы появились на занятиях через две недели после начала учебного года. Над нами нависла реальная угроза исключения. Спас нас капитан моей гандбольной команды (он же парторг института) Игорь Сигналов. Он поручился за нас и взял на «исправительные работы» в колхоз с первокурсниками. Но об этом я писал выше. По-видимому, наши отношения с экономистками не были на стадии первостепенных, поэтому мы не особенно переживали, когда после очередной стройки обнаружили наших девушек в окружении курсантов из военно-морского училища.

Через полгода Алик защитил диплом, а я познакомился с девушкой из корпуса напротив. Корпус был общежитием Педагогического института им. Герцена и в народе имел имя «Париж». Отношения здесь были более серьезными, но по каким-то причинам — то ли мое отсутствие на практике в Риге и на целине, то ли по каким-то иным- через год мое место оказалось занятым черной курсантской шинелью.

На четвертом курсе нашу старую группу разбросали по разным кафедрам инженерного физико-химического факультета. Моя группа на кафедре радиационной химии оказалась самой маленькой — всего 18 (?) студентов. В группу зачислили и одну девушку — Лену Платыгину. Некоторые предметы -ядерная физика, радиохимия — перекрывались с расписанием других групп, так что я продолжал встречаться со своими друзьями ленинградцами из старой группы. Другие курсы были специфичными для нашей группы- очень непростой курс физики твердого тела, например. Кафедру возглавлял профессор Михальченко — аскетичный, малоулыбчивый — он не был любимым преподавателем, но, несомненно, пользовался уважением студентов. Насколько я знаю, Михальченко участвовал в обороне Ленинграда и пришел в Технологический институт вскоре после войны. С 1949 года он был неотъемлемой частью кафедры. Занимался он, по-моему, радиолюминесцентными источниками. В лаборатории с ним работали несколько сотрудниц, которых он вечерами выводил во двор и заставлял заниматься физкультурой. По-моему, он никогда не покидал кафедру. Георгий Андреевич выходил из своей лаборатории на свет божий только лишь чтобы прочитать лекцию, сыграть партию блиц в переходе между зданиями кафедры, или для занятий физкультурой со своими сотрудницами.

На четвертом курсе я включился в работу студенческого научного общества. Моим руководителем был веселый, говорливый аспирант эстонец Томас Кехва.

Учеба на специализированной кафедре была намного интереснее, чем на общих кафедрах первые три года. Вероятно, потому что здесь мы уже видели то, чем нам суждено заниматься в ближайшем будущем.

Сразу после весенней сессии мы поехали на практику. Пять человек из моей группы, включая меня попали в Институт Физики Академии Наук Латвийской ССР. Борис Тихонович Плаченов привез нас в пригород Риги Саласпилс, где в трех километрах от станции в лесу находился институт и реактор.

Место мне сразу понравилось. Мы поднялись на третий этаж, и через темную комнату, забитую всевозможным оборудованием, прошли в маленькую комнатку с двумя столами. Здесь нас представили нашим руководителям-Эдуарду Давыдовичу Алукеру и Станиславу Александровичу Чернову. Тогда я еще не мог знать, что буду работать с ними вплоть до моего отъезда из страны и они станут не только моими учителями, но и близкими друзьями. Нас распределили по лабораториям. Я и Володя Клещук остались в группе Алукера. Клещука отправили растить кристаллы, а меня определили к аспиранту из Томска Юрию Рулеву, работавшему над созданием электронной пушки для возбуждения кристаллов. Юра оказался серьезным, по-сибирски обстоятельным парнем. Отнесся ко мне он почти как к равному партнеру и дал мне очень много за три-четыре недели. От него я получил первую информацию в области радиационной физики, практической электроники, оптики. Атмосфера в группе очень располагала. Было видно, что людям нравится их работа, нравится работать вместе. Общие интересы не ограничивались только работой. Уже через пару дней Слава Чернов потащил меня играть в футбол после работы. Физики гоняли мяч на большом поле недалеко от Саласпилсского мемориального комплекса. Я быстро перезнакомился со многими сотрудниками не только группы Алукера, но и соседних лабораторий.

Одна история с Клещуком развеселила народ: Клещук был завзятым спелеологом и старался отточить свое мастерство в любом месте. В комнате роста кристаллов он постоянно лазил по стеллажам. Как-то он забрался под потолок и расперся там лицом вниз между стеной и стеллажом прямо над входом. Внезапно в комнату вошел завлаб и зам. директора института Шварц. Володя, как воспитанный человек, вежливо сказал: «Здравствуйте Курт Куртович». Курт Куртович взглянул вверх, поперхнулся и вышел, забыв, зачем пришел.

После практики мы отправились на военные сборы, которые обернулись скандалом для наших полковников. Служили (а точнее работали) мы почти месяц на арсенале, где почти весь персонал был женским. Женщины же составляли почти все население близлежащего поселка. Когда мы впервые вошли в сборочный цех, раздался стон: «Студентиков привезли!» Мы cобирали боеприпасы, грузили и разгружали их. Конечно, нас вытаскивали на стрельбы, рытье траншей, и т. п. Кончилось это дело плохо, поскольку полковники потеряли всякий контроль. Сначала нас выбросили где-то в лесу с картой и одна из групп потерялась вместе с картой и четырьмя АК-47. Обнаружили их уже ночью на шоссе Москва-Горький. За пару дней до нашего отъезда женщины не выдержали — они перерезали колючку зоны где располагались наши армейские палатки и похитили значительное число «студентиков». На следующюю ночь, прознавшие об этом событии полковники устроили облаву, а наутро разборку с деталями. Выглядело все это довольно отвратительно.

К счастью, после сборов мы сразу поехали на Алтай достраивать Чуйскую ГЭС.

Второе лето на Чуйской ГЭС Алик Адамов, Володя Нурулин и я почти все время работали на кладке здания станции. Станция обрела очертания чего-то реального. Ребята практически вручную проложили трубы сброса воды по крутому склону к телу ГЭС. Мы залили огромное количество бетона. Иногда работали даже по ночам. В один прекрасный день наш единственный кран, подававший бетон, рухнул в котлован. Чудом никто не пострадал, даже крановщик.

В конце лета мы оставили Чуйскую ГЭС в почти достроенном состоянии. Было грустно уезжать зная, что мы сюда уже не вернемся — работы для отряда здесь больше не было. Чуйская ГЭС сплотила нас как ни одна другая стройка. Я вернулся сюда в 1980-м и позже в 1989, когда сплавлялся по Чуе. Ничего не напоминало о нашем лагере. Не было барака, где мы спали на нарах, не было кухни, столовой и каптерки. Посреди голой котловины торчали только бетонные конструкции водозабора. Было ужасно обидно увидеть на бетоне надпись: «Памятник дуракам». ГЭС не состоялась не по нашей вине. Мы сделали все что могли и вложили в нее не только наши силы и энергию, но и кусочек души. Это памятник нашей, может быть не совсем ладной, жизни.

Пятый курс промелькнул почти незаметно. Почти все курсы были довольно специализированными и посещала их только наша небольшая группа. Экзамены казались относительно легкими. После летней сессии мы собрались последний раз всем факультетом в ресторане на Владимирском проспекте отметить последний звонок. Впереди нас ждала полугодовая работа над дипломом и многие из нас делали ее в местах распределения. Мы гуляли до утра по ленинградским улицам.

Лето мы опять провели на Алтае — строили поселок (теперь он называется Катон-Карагай) для геологов недалеко от Холзунского хребта. Меня, и несколько моих друзей (Алика Адамова, Володю Ковалькова, Володю Егорова, Славика Константинова и Володю Щербаня) послали прямо под хребет строить лежневку. Почти два месяца мы валили лиственицу и строили дорогу и мосты на горном болоте. Сначала с нами работал трактор, но через пару недель он навечно застрял в болоте и нам пришлось таскать поваленные стволы на своих плечах. Работа была очень грязная и тяжелая.

Жили мы в большой палатке, поставленной на санях-волокуше, которую трактор перетаскивал с места на место. На склонах долины росло множество «золотого корня» — растения повышающего потенцию. По возвращении в отряд мы привезли ребятам несколько мешков этого стимулянта. Я сочинил даже шутку для прощального вечера на эту тему: «Собирая „Золотой Корень“ Адамец добился значительных успехов — у него встал бульдозер — и надолго». Все же последняя стройка не оставила таких глубоких воспоминаний как предыдущие. Наверное, потому что жили и работали мы далеко от отряда. Сразу после этой стройки я уехал в Ригу работать над дипломом.

В последние годы (с 2005) мне посчастливилось несколько раз побывать в Питере и каждый раз Саша Андреев собирал наших однокашников. Мне удалось увидеться с Володей Клещуком, с которым мы особенно сдружились после окончания института, Володей Егоровым, Сережей Безменовым, Леной Платыгиной, Володей Лабинцевым, Сашей Царевым, Толей Малковым. Конечно, за столом мы вспоминали наши лучшие годы. Каждый из нас помнил что-то свое, особенное. Обидно, что я позабыл столько интересных историй и событий. Самое обидное и горестное то, как много из моих институтских друзей очень рано ушло из жизни: Алик Адамов, Володя Ковальков, Толя Логинов, Володя Лабинцев, а теперь уже и Володя Клещук. Летом 2022 умер Миша Мошков.

И прямо накануне своего 75-летия в июле 2025 ушел мой самый близкий ленинградский друг Саша Андреев. Я был свидетелем на его свадьбе. Уже после отъезда в Штаты во время визитов Ленинграда мы останавливались у Саши в его квартире на Ленинском проспекте. Я привозил к нему и Тане своих клиентов после сплава в Саянах. Саша приезжал к нам в Калифорнию. Мы путешествовали с ним по окрестностям Питера и по Золотому кольцу. А теперь его нет.

1973, Рига

Осенью 1972 года, сразу после моей последней стройки, я вернулся в Ригу. Здесь, в Институте Физики Академии Наук, я провел время вплоть до защиты диплома. Диплом я делал под руководством Юры Рулева, на его электронной «пушке», изучая кинетику свечения индиевых центров в щелочногалоидных кристаллах. Установка была довольно сложной. Постоянно с нами работал инженер-электронщик Илья Ушомирский по прозвищу: Люс или Люсик — гений в электронике. В его присутствии все работало. Люс входил в темную комнату, приникал глазом к одному и окошек криостата и если установка была включена и образец светился — изрекал: " Ни хрена себе!». Физики Люсик не понимал и она его совсем не интересовала. Но смoтреть на него было весело. Работать с Юрой было очень интересно. Человеком он был очень дотошным и вдумчивым. Когда дело дошло до описания результатов и их анализа, он заставлял меня перечитывать и переписывать работу несколько раз, добиваясь ясности.

Где-то в середине февраля я поехал в Ленинград на защиту. Мой диплом был единственным «не химическим». Мне показалось, что пара членов комиссии во время защиты абсолютно не понимала физики, которой я занимался, но тем не менее я получил «отлично» за мою работу.

Через пару дней мы получили дипломы и начали разъезжаться по местам будущей работы. Мой друг и сосед по комнате, Володя Нурулин, уехал в Пермь и провел там всю свою жизнь. Большинство ребят остались в Ленинграде или Ленинградской области (Сосновый Бор), ну а я отправился в уже ставшую мне родной Ригу.

С первого марта 1973 года я приступил к работе как инженер линейного ускорителя электронов в Институте Физики. Вакансий в группе Эдика Алукера не было, но он убедил меня согласиться работать на ускорителе с последующим переводом в его группу. Линейный 5МеВ ускоритель электронов (в ту пору единственный в Латвии) располагался в углу первого этажа главного здания Института Физики. Сам ускоритель размещался в полуподвальном бункере вне пределов здания. В бункер вела небольшая лестница, узкий бетонированный коридор заканчивающийся толстой (30—40см) по-видимому, просвинцованной скользящей дверью. Когда дверь закрывалась стоял страшный звон, чтобы не дай бог кто либо из персонала или научных сотрудников не остался в бункере. Просторная светлая пультовая справа от входа в бункер была местом обитания операторов и инженера которые за неимением дела просиживали диван. Помимо группы Алукера ускоритель использовался для облучения различных образцов (в основном для исследования дозовых еффектов) и пластин микрочипов завода «Альфа». Этим занимался сотрудник лаборатории Улманиса Витя Трилисский. По слухам (а может и в самом деле) облучение улучшало параметры микросхем. Я в этом не разбирался, а от Вити серьезной информации получить было невозможно. После нескольких минут облучения ускоритеь выключали. Операторы выжидали пару минут и бежали вниз сменить образцы. Чтобы сэкономить время Трилисский начал бегать вниз сразу после остановки облучения. Закончилось это плохо. При работе ускорителя воздух в бункере ионизируется. Kонцентрация озона сильно повышается. В один прекрасный день Витя, надышавшись озона, отключился и упал прямо в бункере. К счастью операторы обеспокоенные долгим отсутствием Трилисского, спустились вниз и приволокли Витю на свежий воздух. Карл Балтмугур — начальник ускорителя-, устроил всем выволочку и запретил входить в бункер сразу после остановки облучения. Эксперименты группы Алукера в этом смысле были безобидны: одиночный 2мкс импульс электронов, фото с экрана осциллографа, регистрация температуры образца. Никакого озона, беготни вниз и вверх. Операторы смены работать с группой Алукера очень любили.

Эдик оказался прав. Параллельно с выполнением прямых обязанностей инженера, я втянулся в научную работу его группы, поступил в заочную аспирантуру и, сразу после представления диссертации к защите, меня включили младшим научным сотрудником в соcтав группы неравновесных процессов.

Работа на ускорителе включала обслуживание экпериментов, связанных с облучением образцов или с их возбуждением микросекундными импульсами электронов. За исключением случаев, когда что-либо выходило из строя, работа была не слишком трудоемкая — включи, выключи, смени образцы. В основном, благодаря очень знающему старшему инженеру Гене Иванову, электроника выходила из строя крайне редко, и служба ускорителя жила довольно спокойной жизнью. Операторы почитывали газеты, обсуждали новости, попивали чаек.

Службу ускорителя возглавлял Карл Балтмугур — спокойный, немного занудный латыш. К его чести, он понимал мое желание заниматься научной работой и не мешал мне возиться в рабочее время с установкой или присутствовать на семинарах в группе Алукера. В отдельные дни я проводил в пультовой ускорителя не более часа, и Балтмугур смотрел на это сквозь пальцы.

У меня было более чем достаточно времени, чтобы войти в курс импульсных экпериментов группы Алукера. Я старался получить смены работы, совпадающие по времени с работой аспиранта Вадика Станкевича, забавного парня из Иркутского Университета. Он часто работал по ночам; эксперимент требовал затемнения, да и времени тоже. Луч света проходил сквозь облучаемый импульсом электронов образец, а затем, с помощью системы зеркал, выводился из бункера ускорителя на регистрационную часть установки в комнате экспериментатора. Вадик был на последней стадии эксперимента и выглядел постоянно замученным, то ли от ночных бдений, то ли по другим причинам. Однажды он уснул, уставившись в экран осциллографа. Причем один глаз его был вдавлен в насадку экрана. Проснулся он, конечно, с черным кругом вокруг глаза, который сильно смахивал теперь на рачий.

Позже Вадика сменил на его установке Саня Лурье, инженер-электронщик. Саня был одним из старейших ченов группы. Живой как ртуть, он постоянно попадал в разные смешные истории. Однажды во время смены Вадика, на его установке в бункере ускорителя что-то загорелось. Весь потолок над оптической скамьей покрылся копотью. Вадик очень талантливо ровным слоем размазал черную копоть по потолку. Гена Иванов одобрил чистку. Все бы сошло с рук, но тут откуда ни возьмись, возник Лурье, как всегда с сигаретой во рту. Саня тут же схватил тряпку, протер светлый квадратик в работе Вадика на потолке и ускакал. Утром явился начальник ускорителя, уставился на Санин квадрат и затем вся лаборатория во главе с Эдиком мыла весь бункер.

Другая легендарная история связана с возвращением Сани из командировки. Одна из пассажирок самолета вдруг обнаружила пропажу дорогого браслета. Саня, конечно, принял активное участие в расследовании, хотя никто его об этом не просил. Когда самолет приземлился в Риге, появилась милиция. И до высадки пассажиров спросила даму, нет ли у нее каких- либо подозрений. Женщина честно ответила, что нет, но вот этот молодой человек (Лурье) проявил чересчур много интереса к ее потере. Саня немедленно был повязан и провел пару часов в отделении милиции.

Алукер очень надеялся, что Саня сумеет набрать достаточно экспериментального материала и защититься. Лурье делал огромную работу для группы: создавал новые установки, работал над металлом вместе с нашими механиками, и многое многое другое. Безусловно, он заслуживал вознаграждения. Но Саня был абсолютно не приспособлен к систематической кропотливой, иногда нудной работе, необходимой исследователю. Поэтому очень скоро он потерял всякий интерес к установке Вадика (которую он же для Станкевича и создал). Эдик предложил Санину тему мне. Так я включился в серьезную научную работу.

Я проработал на ускорителе, как мне кажется, два или три довольно скучных года. В 1975 я поступил в заочную аспирантуру. Установка Вадика Станкевича после его защиты перешла во владение Володи Флерова. Я же полностью переключился на помощь Лурье в создании новой эксперименталной установки. Здесь все начинали с нуля. В 70-х в Томске в Институте сильноточной Электроники Г. Месяца были разработаны новые довольно компактные ускорители электронов ГИН-600 (аналог на Западе именуется Febetron»). Ускоритель генерировал импульс длительностью 2нс, что на три порядка лучше того что мы имели на линейном ускорителе. Т.е. временное разрешение эксперимента улучшалось очень намного. Относителным недостаткон нового ускорителя было значительное снижение энергии электронов, что создавало большие проблемы с регистрацией оптического поглощения. Лурье довольно быстро создал ускоритель. Все железо создавалось в институтских мастерских и нашими замечательными механиками. В 318 комнате обитало три механика. Один из них — Леня Балалаев — работал исключительно с нашей лабораторией, хотя в случае необходимости любой из них был готов помочь. конечно, институт имел свои довольно большие мастерские с множеством станков, но заказы в них выполнялись довольно медленно, так что основная надежда была на наших собственных механиках. Работы у них было очень много и порой они творили просто чудеса. Особенно мне запомнилась как Леня создал переливалку для перевода жидкого гелия на дистанцию около 2-х метров из сосуда Дюара в криостат к образцу. Это было что-то похожее на работу легендарного Левши.

При создании установки пришлось преодолеть массу трудностей. Нужен был импульсный источник света высокой интенсивности, импульсное питание ФЭУ. Пришлось использовать скоростной осциллограф без усилителя, т. к. ГИН создавал очень сильные помехи. Плюс систему синхронизации, и т.д., и т. п.

Как я помню работа над всем этим заняла год или полтора. В начале 1976 мы впервые зарегистрировали оптическое поглощение дефектов с наносекундным разрешением. Помню Алукер и Чернов примчались в мою комнату, вперились в экран осциллографа и чуть ли не заплясали от восторга. С этого времени у меня начались рутинные измерения, результаты пошли потоком. Иногда я просто не успевал их обрабатывать. Моя установка работала на всю лабораторию: Руву Дейча, Надю Алукер, а позже давал результаты Сереже Эцину, Свете Нестеровой.

По приезде в Ригу из Ленинграда я жил с родителями в их квартире на Маскавас. Отец появлялся дома не часто. Он работал в Арктическом пароходстве — водил суда на фрахтовых линиях Франция-Канада. Позже он сменил пароходство на Латвийское, но по-прежнему проводил большую часть жизни в море. Мама работала рентгенологом в спецбольнице на улице Свердлова. Я отдавал практически все деньги маме. денег, правда было очень немного. Моя первая зарплата как инженера ускорителя составляла 105 рублей, позже она выросла до 120. и только послезащиты диссертации и избрания на должность младшего научного сотрудника (мнс) достигла 187 руб.

Помимо работы в институте, в первый мой год в Риге делать мне было нечего. Но затем я подружился с аспирантом Шварца Захаром Ицковичем и в мою первую осень в Риге вместе с ним и Вадиком мы шатались после работы по старому городу, встревая во всякие нетрезвые приключения. К счастью, мы не вляпались ни во что серьезное.

Летом институт вымирал. Все сотрудники уходили в отпуск. Балтмугур предложил и мне взять отпуск вместе со всеми сотрудниками службы ускорителей. Виталий Готлиб (с ним я познакомился на футбольном поле — он отлично играл) предложил мне поехать с ним и его невестой Ирой в Латгалию на сплав по реке Дубна. Вспомнив мое школьное туристское прошлое, я согласился. Дубна оказалась несложной, но симпатичной чистой речкой, текущей через серию очень красивых озер. Мы с Виталиком гребли на байдарке и тащили Иру, восседающую на маленькой резиновой лодке, на буксире. Было интересно видеть очень отличающийся от России уклад жизни — маленькие хутора и полное отсутствие деревень. На Янов день мы пошли в ближайший хутор в надежде раздобыть, что- либо из свежих продуктов, а, если повезет, и деревенского пива. Взрослых мы не нашли, но где-то вдали у леса раздавались пьяные крики. У дома пытался встать на ноги и не мог, вдребезги пьяный мальчишка лет 10—12. Эта картина встает перед глазами, когда я слышу латышей, разглагольствующих о превосходстве балтийских наций над «русскими».

Поход мне очень понравился, несмотря на отсутствие больших порогов. Я потихоньку «заболел» сплавом. Но об этом я буду писать ниже, т.к. этот простой поход, в итоге, изменил и определил мою дальнейшую жизнь.

Осенью я впервые поехал на Прибалтийский семинар по радиационной физике ионных кристаллов. Проxодил он на базе отдыха ЦК кoмсомола Латвии. Там я впервые встретил лидеров этой области физики; Ч.Б.Лущика, М.А.Эланго из Тарту, И. Витола из Латв. ГУ и многих других. Были там и мои преподаватели из Техноложки: Михальченко, Васильев, Плаченов. Было необычно воспринимать их как коллег.

Там же я познакомился (конечно, с помощью Вадика Станкевича и Юры Рулева) с «химичками» — девушками-химиками с нашего ядерного реактора. Одна из них — Света Болсун — невысокая, кареглазая, худенькая девушка — стала моей женой в следующем году. Мне кажется мы особенно подружились после поездки в Литву, в театр в Паневежисе, где играл знаменитый Банионис. Но тогда мне было очень интересно общаться с «химичками» — очень эрудированными интересными девушками чуть старше меня. Наиболее говорливой была Кира Рубина, но Люся Кантс произвела на меня наиболее сильное впечатление. Позже я познакомился с ее мужем Калевом, очень приятным спокойным эстонцем (по характеру прямой противоположностью моему первому научному руководителю Томасу Кехве). Мы встречались много раз в течение 20 лет, которые я провел в Риге.

Примерно в одно и то же время со мной, в группе роста кристаллов появилась Галочка Дзелме. Она закончила Ленинградский Университет, вышла замуж за теоретика Юриса Дзелме и приехала в Ригу. Галочка определенно была не от мира сего, но общение с нею доставляло массу удовольствия. Она была очень начитана, но, по моему, беспредельно наивна и добра. Работать в науке, да и в любой другой продуктивной области она не могла в принципе. Но, тем не менее, Галочка была очень обаятельным человеком, и у меня навсегда сохранились самое светлые воспоминания, связанные с ней. Мы остались друзьями на долгие годы.

Юрис работал в Латвийском Университете. Как многие теоретики, он абсолютно не мог ясно сформулировать своих идей, слушать его доклады на конференциях и семинарах было пыткой. Но парнем он был хорошим, пока не включился в борьбу Народного фронта в 1989.. Здесь у него, как у многих латышей, поехала крыша. Закончил он, как и следовало ожидать, на посту «реформатора» образования, что учитывая его «теоретическое» прошлое привести к практическим результатам не могло. Но, конечно, он получил оффис, штат, и командировки в зарубежные страны, чему Галочка, конечно, была безумно рада.

Группа Алукера занимала четыре комнаты на третьем этаже института. Помимо Алукера и Славы Чернова, несомненных лидеров группы, и инженера Лурье, в начале семидесятых в группе работали научные сотрудники Дзинтар Лусис, Олег Аксенов, Ирина Мезина (все они занимались экспериментами на основе измерений в области вакуумного ультрафиолета), Владимир Флеров. В работе группы также участвовали аспиранты Станкевич и Рулев, инженеры Илья Ушомирский и Надежда Романенко (Алукер). Группа выделилась из лаборатории радиационной физики, возглавлявшейся Куртом Шварцем. Когда я пришел в группу, в ней все еще сохранялись тесные связи с сотрудниками Шварца — Виталием Готлибом, Юрисом Калниньшем и Ириной Готлиб (рост кристаллов). Почти все сотрудники были молоды и я не чувствовал разницы в возрасте. Было очень легко найти общий язык практически со всеми. К началу восьмидесятых группа разрослась: пришли новые научные сотрудники: Рувин Дейч (наиболее яркий и талантливый физик из нового поколения), Сергей Эцин, Светлана Нестерова, прекрасный механик Леонид Балалаев, инженер-элекронщик Альберт Ситдиков. По мере роста группы мы сотрудничали с другими организациями, которые помогали нам как экспериментальным оборудованием, так и штатами.

Как я упомянул выше, группа занималась исследованием радиационно стимулированных процессов в ионных (широкощелевых) кристаллах. Кристалл облучался либо быстрыми электронами или ультрафиолртовыми лучами высокой энергии. Дефекты и возбуждения, созданные радиацией, регистрировались оптическими методами. Работа Вадика Станкевича была первой, где в качестве источника возбуждения использовался ускоритель. Преимущество метода заключалось в том, что мы могли «увидеть» дефекты через 2 микросекунды после их создания. Практически все остальные группы исследователей наблюдали дефекты оставшиеся в кристалле через достаточно долгое время после облучения, т.н. стабильные дефекты. Но в большинстве случаев такие дефекты составляют очень малую долю от дефектов созданных. Импульсные методы, которые группа Алукера начала развивать с конца 60-х позволяли наблюдать короткоживущие дефекты и возбуждения, которые представляют интерес как для понимания процессов взаимодействия радиации с твердой матрицей, эволюции или релаксации созданных возбуждений, так и для практического применения материалов в условиях радиационных полей.

Моя первая исследовательская работа была связана с выяснением природы наблюдаемой зависимости эффективности создания дефектов — так называемых F-центров — от температуры.

Практически все измерения я проделал по ночам, т.к. в это время я как-бы обслуживал ускоритель, но в то же время мог проводить измерения для своей диссертации на установке Вадика Станкевича. Кроме того, это позволяло мне быть днем дома с cыновьями. Но об этом позже.

Работа сложилась удачно, в основном благодаря уникальности методики, и уже в начале 1978 года диссертация была готова. Конечно, помощь моих руководителей — Алукера и Чернова — была просто бесценной.

Мне пришлось пройти четыре экзамена кандидатского минимума (вместо трех обычных), т.к.в ЛТИ я получил диплом химика. Пришлось сдавать экзамен по общей физике — неимоверно большой по объему. До сих пор вспоминаю экзамен по философии, который я сдавал в Институте истории партии в здании АН Латвийской ССР. Помню, сдавал я его комисии состоявшей из двух престарелых философов/историков и представителя нашего института теоретика Роберта Дамбурга. При моей откровенной нелюбви к философии запомнить все работы и идеи произведенные в этой «неопределенной области, где-то между религией и наукой» (акад. Гинзбург?) было абсолютно невозможно. Пришел я на экзамен неподготовленным, но на мое счастье все вопросы были собраны в брошюрке. Отвечая, я просто перефразировал и повторял эти вопросы на разный лад в утвердительной форме. Старперы важно кивали, а Роберт, по-моему, ухмылялся в кулак. Вышел я от них с «четверкой».

Защиты пришлось ждать до июня 1979. Все прошло успешно, и в декабре я получил из ВАКа диплом кандидата. В ноябре я наконец был переведен на должность младшего научного сотрудника в группу Алукера, в которой и проработал всю свою научную жизнь вплоть до иммиграции.

Алукер определенно был движущей силой группы. Самый молодой доктор физмат-наук в Латвии, он сумел определить направление исследований с применением уникальных методик. Только в Японии и Томске применяли аналогичные экспериментальные методы.

Эдик сумел сплотить вокруг себя очень сильную целеустремленную группу исследователей. Работа с такими людьми доставляла удовольствие. Я бы даже сказал — наслаждение. Очень скоро я почуствовал себя в кругу друзей, а не просто коллег. Все годы, проведенные в Риге, я работал вместе с этой группой, объединенной общими идеями. Мои установки не были бы созданы без Сани Лурье, Лени Романенко, и, конечно, Алика Ситдикова. Со своей стороны, я проделал бесчисленное количество измерений, которые помогли защититься Руве Дейчу, Наде Алукер, Сереже Эцину, Свете Нестеровой, и другим.

В 1979 году Саня собрал новый ускоритель, аналогичный томской конструкции разработанной в Институте сильноточной электроники. Немедленно после защиты кандидатской диссертации я включился в работу по созданию установки на базе этого ускорителя и работал с ней вплоть до иммиграции.

Уникальная установка на базе томского наносекундного ускорителя (здесь в Америке аналог называется Febetron), над которой мы с Саней Лурье начали работать сразу после моей защиты, оказалась очень сложной. Помимо ускорителя она включала множество других ключевых частей. Это, в первую очередь, были мощный импульсный источник света, благодаря которому я сидел в жаркой комнате, системы синхронизации и регистрации, различные вакуумные насосы, монохроматоры, и множество других узлов. Я фотографировал одиночные импульсы света после наносекундного облучения кристалла быстрыми электронами. Затем начиналась самая трудоемкая и скучная работа — обработка полученной информации. Ускоритель имел скверный характер и довольно часто ломался. За этот строптивый характер он получил от меня имя «Челубей». Я относился к нему как к живому существу. Иногда приходилось его разбирать, чистить контакты и проверять все большие керамические конденсаторы на пробой. Работа эта была довольно опасной и однажды я получил свои 30 киловольт. Я лежал около двери с кислым вкусом во рту и думал о смысле жизни. Открылась дверь, появилась голова Чернова и спросила: " Чего лежишь? Пойдем чайку попьем.» Правда, по выяснению обстоятельств, я был отправлен домой с наказом не появляться на работе пару дней.

«Челубей» стал (и оставался до развала Союза) нашей основной машиной, на которой были получены почти все значительные результаты лаборатории. На этой установке мною или с моей помощью было проведено множество экспериментов, которые вошли в кандидатские диссертации Рувы Дейча, Нади Алукер, Сергея Эцина, Светы Нестеровой, а позже стали основой докторских Чернова, Дейча, и моей.

Как я уже писал, установка была весьма сложной, мы ее постоянно совершенствовали, добавляли новые элементы (новые средства регистрации, гелиевые температуры, и т.п.). В восьмидесятых мне приписали инженера-электронщика Алика Ситдикова. Конечно, его помощь во всех проблемах с электроникой была просто неоценима. Очень много помогал мне в работе с «железом» наш механик Леня Балалаев. Особенно важной была его работа при создании Рувиной установки с пикосекундным возбуждением. В целом лаборатория была очень дружным коллективом, в котором каждый был готом помочь. Иногда я заглядывал в соседнюю комнату — «Света (или Надя) ты мне нужна как женщина…» Света покорно плелась в мою комнату, карабкалась на верх Челубея и запускала руку с ветошью смоченной спиртом в криостат. Моя рука в него не помещалась и почистить криостат сам я не мог.

В самом начале 1980-го я поехал в командировку в Томск. Мой ускоритель был разработан под руководством Г. Месяца в Институте Сильноточной Электроники и, конечно, томичи были наиболее опытными в использовании таких машин. Лаборатории Виктора Михайловича Лисицына и Давида Вайсбурда в Томском Политехе были наиболее близки нам по профилю. Атмосфера в этих лабораториях очень напоминала нашу рижскую. Здесь я познакомился с Виктором Яковлевым. Витя работал с экспериментальной установкой практически аналогичной той, что мы создавали в Риге. Его помощь была бесценной в разрешении наших технических проблем. Работал он в лаборатории с утра до поздней ночи (что впрочем было очень типично для многих физиков, которых я встретил в Сибири). Для меня это было очень удобно, т.к. стояли настоящие сибирские морозы (за — 40) и ходить по городу в моей короткой курточке было, честно говоря, прохладно. Я познакомился и подружился с многими сотрудниками лаборатории Лисицына, а также с Борисом Адуевым из лаборатории Вайсбурда. Почти все они были примерно моего возраста и занимались близкими проблемами.

Я приезжал в Томск несколько раз, как консультироваться по проблемам ускорителя, так и для совместных измерений. В мою последнюю командировку в конце 80-х я попал на празднование дня рождения одного из сотрудников лаборатории. Здесь я понял, что по части выпивки я сибирякам не чета. В одной из комнат лаборатории был накрыт стол, в центре которого возвышалась мантоварка. Наливали по целому стакану, к которому выдавалась пара мантов. По-моему, после второго стаканa я отключился и проснулся уже утром в своем номере в гостинице с ужасным чувством, что я проспал. Так оно и было. У меня должна была состояться встреча с сотрудником Месяца Шпаком — разработчиком «обострителя» для нашего ускорителя — устройства, которое позволяло укоротить импульс электронов до нескольких пикосекунд. Я схватил такси и помчался в институт Месяца, который находился за городом. К счастью, разговор со Шпаком все-таки состоялся, и несмотря на то, что чувствовал я себя хреново, я получил необходимую для нас информацию, и через год Рува Дейч запустил в работу пикосекундный ускоритель.

Яковлев и Адуев приезжали в Ригу несколько раз и мы провели несколько вечеров за столом, но пили уже не по-сибирски. Оба они прекрасно играли на гитаре и здорово пели. Как Витя, так и Борис, позже защитили докторские диссертации. Витя до сих пор работает В ТПИ, а Борис переехал в Кемерово и работает в КГУ.

Света. 1973—1975

К моему стыду, я не помню, как я начал встречаться со Светой Болсун. Может быть, после посиделок на квартире у Киры Рубиной — одной из наших «химичек». А возможно и после совместной поездки в Паневежис на спектакль знаменитого на весь Союз театра где играл Банионис. Познакомился я с ней на Прибалтийском семинаре, как и с остальными «химичками» осенью 1973. Мы быстро нашли общие интересы: Света занималась альпинизмом у Бенно Эйдуса (нашего главного химика на ядерном реакторе), ходила в поход на Алтае. Приехала она в Ригу учиться из Гомеля, и, по окончании Латвийского университета, осталась в Риге работать на нашем реакторе. Мы проводили много времени вместе. Света познакомила меня с провинциальной Латвией — мы побывали в Сигулде, Цесисе. Зимой мы были на лыжах в Гайзинькалнсе — самом высоком месте Латвии. Однажды мы прошли на лыжах более 40км из Эстонии в Латвию. Помню, как мы возвращались поздно ночью на дизель-поезде в Ригу — голодные и полностью изможденные.

Я понял, что у нас очень серьезные отношения, весной. Я ждал Свету на троллейбусной остановке недалеко от дома в Илгуциемсе, где она снимала комнату. Я знал, что у нее тренировка в клубе альпинизма, но ждал ее более часа. Когда, наконец, троллейбус со Светой пришел, она вывалилась из него ко мне на грудь вся зареванная. Света решила что я ее не дождусь. После этого она решила оставить альпинизм. Вскоре я предложил Свете выйти за меня замуж.

Как и я, Света не хотела шумной свадьбы. Мы не предупреждали никого. Помимо наших родителей,28 мая 1974 года на свадьбе была только Светина лучшая подруга Тома Горбовицкая.

Утром 29 мая, мы впряглись в рюкзаки и полетели на неделю в Севастополь. Я не был там с 1964 года, но город остался тем же. Мы плавали в Херсонесе, сидели на ступенях Графской пристани, смотрели на флот. Наверное, это было лучшее решение для начала нашей семейной жизни.

Мне кажется, Света познакомила меня с парой ребят из лаборатории магнитной гидродинамики — Володей Филем и Леней Володиным. Они носились с идеей похода в Карелию на байдарке и искали компанию. Мне ребята понравились. В апреле мы пошли вместе с ними в двухдневный поход на самую сложную речку Латвии Амату. Туристы, а их был полный поезд, остановили дизель на мосту через реку. Лед на Амате уже в основном сошел, но по берегам лежал снег. Опыта сборки байдарки у нас не было, мы провозились с ней довольно долго. Было очень холодно. Река, честно говоря, выглядела устрашающе — опыта сплава у нас не было. Но как ни странно, мы не перевернулись. Утесы Аматы — все в ледопадах- были очень впечатляющи. Мы решили заночевать ниже утеса Звартас. Наверное, это была самая холодная ночь в моей жизни — тонкая палатка и летние спальники при -10 градусах. Вместе со Светой мы прошли кучу рек в Латвии. Начали, конечно с Гауи, но потом прошли Салацу, Огре, Венту, Виесите, обе Юглы. Путешествия помогли познакомиться с Латвией. Ходили мы в основном вдвоем, хотя несколько раз с нами увязались Светины подруги.

В июле мы отправились в Карелию на речку Охта. Кроме нас, пошли Володя Филь с женой Надей, Леня Володин со Светой (его первой женой), и Гриша Лосев по прозвищу Бизон. Никто из нас не имел опыта сплава по реке третьей категории с сотней порогов. Тем не менее все было замечательно: белые ночи, погода, озера и гранитные острова на них. Комары нас особенно не донимали. Несмотря на то, что все мы были дилетантами, пороги мы шли вполне достойно и после последнего порога пятой категории я точно знал, что это не последний наш поход.

Сразу после Карелии мы поехали на Карпаты. Света мечтала увидеть знаменитые закарпатские деревянные церкви. Мы прошли пешком вдоль всего Карпатского хребта от Ясини до Ужгорода пересекая альпийские луга — полонины — и чистые буковые леса. Света придумала маршрут, который позволил увидеть почти все уникальные закарпатские церкви. Они действительно производили впечатление — как правило маленькие, почти игрушечные, совершенно вписанные в ландшафт. Некоторые из них, недавно отремонтированные, казались покрытыми золотой чешуей, свежими деревянными дощечками. Фотографии их сохранились у меня до сих пор.

Прошли мы со Светой вдоль почти всего Карпатского хребта, пересекая полонины, буковые и грабовые леса, по иногда почти незаметным безлюдным тропам. Мы увидели несколько горных водопадов и знаменитое озеро Синевир.

Ночевали мы в палатке. Тогда в 1974 мы совершенно не думали о «западенцах», бандеровцах, которые охотились в этих местах на «москалей», поляков, евреев совсем недавно. Oткуда они взялись после 2014?

Однажды мы поставили палатку на кабаньей тропе. К счастью, нас заметил местный житель. Он привел свою жену и вместе они затащили нас к себе домой. Хозяева накормили нас, выделили нам отдельную комнату с огромной кроватью. Мы пытались заплатить, но хозяева наотрез отказались. Не знаю, сохранилось ли такое гостеприимство в Закарпатье сейчас. В другой раз мы ночевали на сеновале. Деревень на хребте практически не было. Мы встречали только отдельно стоящие, нарядно раскрашенные домики.

По пути на Карпаты мы остановились на пару дней в Гомеле у родителей Светы. Адам Иванович, отставной армейский офицер, и Антонина Федоровна жили в крохотной двухкомнатной квартире в пятиэтажке на окраине города в 400м от реки Сож. Адам Иванович был заядлым рыболовом и пытался привить (безуспешно) это хобби мне. Света же удила рыбу вполне профессионально. Позже Адам Иванович купил красный «Запорожец» и зимой Света уговорила его свозить нас в Чернигов, посмотреть одни из старейших соборов на Руси. Наибольшее впечатление на нас произвел Борисоглебский собор 12 века. Собор был совершенно пуст и наши шаги отзывались эхом под замерзшими красными кирпичными сводами

Ранней осенью мы переселились из квартиры родителей в Кенгарагсе в комнату в двухкомнатной квартире на углу Пернавас и Кришьяна Барона. Родители уговорили бабушку Анну Федосеевну переехать к ним. Прямо под окном была остановка трамвая и с пяти утра трамваи из депо за углом грохотали, проезжая мимо нашего дома. Но мы были счастливы наконец-то жить независимо. Нашей соседкой оказалась добрейшая очень простая женщина Нина Петровна Егерева. Она жила со своим сыном Володей, которого все называли Ега, во второй комнате. Жили мы очень мирно, вопреки репутации коммунальных квартир.

Позже Нина Петровна стала очень важной частью жизни нашей семьи.

Почти каждый день мы со Светой садились в трамвай и ехали несколько остановок до вокзала, где прыгали в электричку и ехали в Саласпилс. Полчаса пролетали незаметно, поскольку ехали мы в компании друзей, обсуждая новости или рабочие проблемы. От станции Света ехала на реактор, а я, другим автобусом, — в институт. После работы практически все время мы проводили вместе. Очень часто выбирались в театры. Хорошо помню конкурс-фестиваль авторской песни, который по каким-то причинам был разрешен в доме культуры в центре Риги. Как помню, его выиграл тогда совсем молодой Александр Суханов. Другой фестиваль прошел уже где-то в лесу под Олайне и всю ночь, поедаемые комарами, мы слушали бардов. Вообще же, мне кажется, мы не пропустили ни одного бардовского концерта в Риге. Проходили они чаще всего в Политехническом институте или, реже, в РКИИГА. Довольно часто мы выбирались в театр. Нам даже удалось посмотреть три спектакля знаменитого Театра на Таганке. Мы провели всю ночь в очереди у театра оперы и балета, чтобы получить билеты. Света была совершенно неукротима в таких делах.

По-прежнему мы старались выбираться на речки на выходные. Ходили по Гауе, Салаце, Огре. Часто просто выезжали к Сигулде или Цесису и ходили пешком.

Где-то осенью Света сказала, что у нас будет ребенок. Я воспринял это спокойно, наверное, поскольку не понимал, что рождение может иметь осложнения. Света была невысокой, худенькой, но тем не менее я не беспокоился. Весной нам сообщили, что у нас будет двойня. И опять мы не очень волновались, т.к. нам казалось, что моя мама все держит «под контролем». Света чувствовала себя относительно неплохо. На майские праздники приехали ее родители. Мы все вместе, мои и Светины родители, Мишка, поехали в Сигулду, гуляли. Была прекрасная весенняя погода.

В середине мая, по настоянию мамы, мы отвезли Свету в роддом на Миера. Поместили ее в старом корпусе (новый еще не был закончен). Я навещал Свету каждый день. Света появлялась в окне второго этажа, мы болтали. Помню даже перебрасывались чем-то.

Двадцать четвертого мая все было как обычно, только Света выглядела как-то напряженно. Утром двадцать пятого (по-моему, это был выходной) я пришел в роддом, и сестра на регистрации сообщила, что у нас родились мальчики, но у Светы осложнения. Меня к ней не пустили, и я побежал к автомату звонить маме. Она по своим каналам добралась до главного врача. Выяснилось что у Светы были очень тяжелые роды, она потеряла много крови, ей делали операцию и положение очень тяжелое. Я не знал, что мне делать и полностью положился на знания и авторитет мамы. Она постоянно была в контакте с врачами, но никаких изменений в положении Светы не было. Сдуру и по совету мамы я пошел на работу в понедельник. Сидел в комнате Алукера. Работать, конечно, не мог.

Ворвалась Ира Мезина с поздравлениями. Я ее куда-то послал и заплакал. По моему, Надя Алукер отвезла меня домой.

Двадцать восьмого мая, в годовщину нашей свадьбы, Света умерла.

Я плохо помню следующую неделю. Приехали родители Светы. По-моему, мама добилась разрешения для Антонины Федоровны быть полный день в роддоме и заботиться о мальчишках. Один из них был в порядке, а у второго обнаружилась стафиллококовая инфекция. Но, повторяю, я плохо помню это время. Все было как в тумане. Похоронили Свету на втором Лесном кладбище на главной аллее недалеко от входа. После похорон очень много народу набилось в квартиру родителей. Кажется там Зорик Ицкович предложил назвать ребят Вовкой и Светом. Потом Алукеры забрали меня к себе. Я сидел в глухой комнатенке в старой квартире Эдика и, кажется, плакал. Ребята из лаборатории поминутно заходилил меня проверять, по-моему, пытались накачать меня водкой.

Через пару дней я забрал Вовку из роддома. Свет еще неделю оставался под присмотром Антонины Федоровны в больнице. Первое время я жил с детьми у родителей. Пришлось все осваивать с нуля: кормежку, пеленание, стирку. Стирка была самой изматывающей. В один из дней я постирал 56 пеленок. Я не знаю, как бы я пережил этот самый трудный период без помощи коллег из института. Витя Трилисский почти каждый день привозил грудное молоко от «молочной» мамы, которую, если я правильно помню, нашел для нас роддом. Университетские подруги Светы научили меня пеленать и кормить детей. Часто они же приходили и помогали со стиркой. «Прогуливали» ребят на балконе, где они лежали в коляске и дышали свежим воздухом.

В августе я поехал в Гомель и провел там с ребятами месяц. Антонина Федоровна, Адам Иванович, и сестра Светы, Лена, взяли на себя всю тяжелую рутину и я смог немного прийти в себя. Вернувшись в Ригу, я почти сразу переехал к свою комнату на К. Барона. Главной причиной этому послужил разговор с родителями (не помню, был ли при разговоре отец, но, определенно, он был в курсе). Мама предложила отдать мальчишек в детский дом. Она сказала, что я не смогу их вырастить, сломаю себе жизнь и т. д. Я ничего не ответил, но решил уехать из родительского дома как можно скорее. После этого разговора мои отношения с родителями никогда не вернулись к прежним. Я бы сказал, что даже в лучшие дни они оставались прохладными с моей стороны.

С помощью Лени Балалаева и Сани Лурье мы соорудили двухэтажную кровать для Света и Вовки. Более крепкий Вовка был помещен на втором ярусе. Как-то, через несколько месяцев, я уложил ребят спать и отправился заниматься стиркой. Пацаны мирно курлыкали в своих койках. Потом все стихло. Когда я открыл дверь, Вовка сидел на секретере, куда он перебрался из своей койки. Пришлось выстроить барьер, чтобы прекратить такие вылазки в будущем.

В центре моей маленькой комнаты теперь был манеж, где пацаны резвились, пока я занимался стиркой. Нинa Петровнa — моя соседка, поддерживала и помогала всем чем могла. По-прежнему приходили помогать девушки из института: Надя Алукер, Галя Дзелме, Тамара Горбовицкая. Пока они гуляли с ребятами в парке 1905 года неподалеку от дома, я мог прихватить часок для сна. Но продолжаться так долого ме могло. Мне надо было показываться на работе. Моя аспирантура требовала экспериментальных результатов. Шел ее второй год. Пару раз кто-то из девушек оставался на ночь с ребятами, пока я работал в ночную смену на ускорителе. Потом кто-то нашел няню. Эрика (под присмотром Нины Петровны) помогала мне почти год. Весной, когда мальчишки начали ходить, опять же, кто-то помог найти детсад на Югле. Рано утром я садился с ними в трамвай и ехал на Юглу. Потом мчался на станцию и ехал в институт. В четыре уезжал в Ригу, чтобы успеть забрать ребят до шести. В этот период очень помогла мне наша машинистка Наташа Шаповалова. Но все равно уставал я неимоверно.

В июне 1976 я отвез ребят в Гомель, где они провели значительную часть лета с родителями Светы. Я уехал обратно в Ригу и даже сумел выбраться в водный поход в Карелию с теми же ребятами из института, с кем мы со Светой начали нашу совместную туристическую жизнь.

В августе я привез мальчишек домой. По сравнению с прошлым годом, жизнь наладилась, хотя, конечно, работы было невпроворот как в институте, так и дома.

Эксперимент шел удачно, и в 1976 году у меня появились первые публикации. Я сдал экзамены кандидатского минимума и уже в 1978 диссертация была готова к защите, хотя ее и пришлось ждать до июня 1979 года. Почти год до защиты я провел, работая с Саней Лурье над запуском новой установки на базе томского наносекундного сильноточного ускорителя. Установка была намного сложнее предыдущей инструментально. Ускоритель являлся сильнейшим источником электромагнитных помех, поэтому регистрация оптического сигнала обычными ФЭУ и осциллографами с усилителями была невозможна. Саня сконструировал импульсное питание для источника света. При этом мы могли получить сигнал достаточный для измерения наносекундным осциллографом без усилителя (по- моему, сейчас такие машины уже и не встретить). Конечно, при этом была необходима синхронизация импульса ускорителя, света, и запуска осциллографа.

Помню восторг, когда нам впервые удалось зарегистрировать наведенное импульсом электронов оптическое поглощение радиационных дефектов в наносекундном диапазоне. Прибежал Эдик, «вставил» глаз в конус на экране осциллографа и увидев промелькнувший на экране голубой импульс, «отклеился» от конуса, приобнял меня, запалил сигарету и сказал что-вроде: «ну теперь мы намеряем..» Потом почти вся лаборатория любовалась сигналом. Эта установка на много лет стала основной кузницей экспериментальных результатов нашей лаборатории. На ней я получил множество результатов, которые были использованы как в моей будущей докторской диссертации, так и в диссертациях подавляющего большинства наших сотрудников. Уникальность установки привела к знакомству и совместной работе с многими научными сотрудниками из других городов: томичами Яковлевым, Куликовым, Тавановым, ленинградцами Плаченовым, Кехвой, Киселевым, Коняевым, харьковчанами Гектиным и Ширан, и многими другими.

Лена.

Два года после рождения мальчишек пролетели очень быстро. Я был почти круглосуточно занят. Днем, а иногда и ночью, на работе в институте. Все остальное время проводил с Вовкой и Светом. Конечно, помощь коллег (особенно Наташи Шаповаловой, Нади Алукер, Гали Дзелме) и соседки Нины Петровны была просто бесценной. Где-то через полгода кто-то из них нашел няню — молодую латышку с хутора — и я смог больше времени проводить на работе. Мальчишки быстро росли, и уже чез год я смог оставить их на месяц-полтора в Гомеле с родителями Светы и сходить в поход в Карелию. По возвращении забот у меня даже прибавилось: мальчишки не желали сидеть в манеже. Носились по комнате, разбрасывали игрушки. В один прекрасный день Свет придавил Вовке палец дверью и я понесся с орущим окровавленным Вовкой через всю Ригу в больницу Страдыня. Такси мне удалось поймать только у театра оперетты.

На третьем году я уже мог себе позволить несколько раз выбраться на вечеринки с друзьями. На одной из них с «химичками» на квартире у Киры Рубиной я познакомился с Леной Мясниковой. Мы как-то быстро сошлись характерами и уже на следующей вечеринке Лена вытащила меня танцевать, что я в принципе не люблю. В марте мы начали проводить время вместе регулярно. Часто с нами проводила время дочка Лены от первого брака — Наташа. Она сразу же привязалась ко мне.

Как-то в мае я отсыпался на диване после ночной смены в институте. Мальчишки возились с игрушками. Я приоткрыл глаза и увидел Лену в комнате. Не знаю, что на меня нашло, но я спросил: «Слушай, а паспорт у тебя с собой?» и, получив утвердительный ответ, предложил: «Пойдем подадим заявление». По-видимому, это было одним из моих наилучших предложений в жизни. Как ни странно, Лена отреагировала очень благосклонно на мое идиотское предложение руки и сердца, и в июне мы поженились. На свадьбе (опять!) были только двое друзей Лены — Алик Алимов и Таня Третьякова. Мои коллеги всей лабораторией укатили в Пушкинские Горы. По возвращении, Флеров, уже в автобусе заявил: «Ну ты Гаврилов, много потерял». На что, конечно, я ответил: «Может кто-то и потерял, но не я».

Теперь в нашей 17-ти метровой комнате жила семья из 5 человек. Практически сразу я удочерил Наташу. Для Латвии семья с тремя детьми уже считалась многодетной, и у нас появился шанс на получение квартиры. Я стоял на очереди (как впрочем, и на телефон), но рассматривал ее как абсолютно безнадежный бизнес. Теперь же мы стали получать приглашения посмотреть квартиру почти каждый месяц.

Предлагали нам квартиры в старых домах в относительно центральной части Риги. Все они требовали серьезного ремонта. Наконец, на третий-четвертый месяц нам предложили посмотреть квартиры в Межциемсе в строящемся девятиэтажном доме. Посмотрев, мы согласились на четырехкомнатную (три спальни по номенклатуре США) квартиру на пятом этаже. Из окон открывался вид на озеро, на Бикерниекский лес и гоночную трассу.

Въехали мы прямо перед новым годом. Стояла снежная зима, очень холодная для Латвии. Лена заказала книжные полки на каком-то мебельном комбинате в районе Цесиса.

Я сдуру поехал их получать без транспорта. Долго рыскал по замороженному Цесису в поисках машины. Нашел грузовик с елками. Два парня согласились догрузить мои ящики и меня. 100км в кузове по морозу меня почти прикончили. Но ребята оказались хорошими. Помогли затащить полки на пятый этаж, да еще и подарили елку впридачу. Елка стояла долго, т.к. температура в квартире была минусовая. Лена проявила необыкновенную активность во всех этих событиях. Я не успел опомниться, как мальчишки оказались в Межциемском детском садике, Наташка в школе, обои на стенах, мебель в комнатах. Только телефона не было. Впрочем, мы его так и не дождались до самой иммиграции.

Какое-то время Лена продолжала работать на реакторе. Занималась она договорными работами с Загорским институтом под Москвой и исследовала радиационную стойкость каких-то компонентов напалма. Но, честно говоря, исследовательская работа ее не особенно привлекала. Частые командировки в Москву она использовала на полную катушку на благо семьи: привозила всегда кучу продуктов (включая латвийское масло, которое исчезло из магазинов Риги в 1976), ходила в театры (даже меня ухитрилась сводить пару раз в Большой), добывала материалы для моих катамаранов и байдарок, тем самым подрывая обороноспособность СССР. Тем не менее в один прекрасный день (точнее — ночь) ее образцы взорвались в холодильнике в подвале химфака ЛГУ. Я свой нос в ее работу не совал, но как преданный муж поехал в середине ночи на место событий. Подвал (лаборатория радиационной химии) успешно сгорел дотла. К счастью, Лена не возила образцы на самолете. У меня даже мороз по коже прошел, когда я представил такой пожар в воздухе.

В целом, Лена сделала мою жизнь необыкновенно легкой. Все у нее получалось быстро и легко. С меня свалились все домашние заботы. Дети были устроены. Наташка постоянно возилась с мальчишками. Уже осенью Лена отправила меня в поход на Памир. Мы даже регулярно выбирались в театр. Лена научила меня понимать балет. Конечно, я ходил на балет и оперу и до этого, но Лена, как «профессионал», дала мне очень много в этой области.

Восьмидесятые

В начале 80-х я обнаружил странный эффект — так называемые триплетные экситоны и F-центры (доминирующий тип радиационных дефектов в наших кристаллах) аннигиллировали при гелиевых температурах на два порядка быстрее, чем это им полагалось. Слава Чернов сразу сказал: этого быть не может. Я пошел в свою комнату и через пару дней появился с теми же результатами. Никаких идей, ведущих к объяснению результата у нас не появлялось. В 1982-м Эдик вернулся с конференции по радиационной физике с возможным объяснением. В 1978 году Владимир Инденбом предложил теорию, которая могла объяснить наблюдаемый нами эффект дилатацией (изменением объема) созданных радиацией возбуждений решетки. Алукер после его доклада сумел обсудить наш результат с Инденбомом. Он приехал в Ригу и мы вместе пришли к выводу, что у нас в руках первое экспериментальное доказательство «радиационной тряски» — эффекта, возможно, ответственного за более низкую, чем ожидаемая, радиационную стабильность материалов. Мы немедленно опубликовали наши результаты в Письмах в ЖТФ. Через год Академия Наук СССР признала наш результат лучшим в радиационной физике твердого тела. Этот результат стал значительной частью моей будущей докторской диссертации.

В 1981 году в Риге состоялась Международная Конференция по радиационной физике. Конечно, мы посылали наши доклады на такие конференции, но даже при наличии приглашения поехать на них не могли. Эдик был беспартийным евреем в Латвии и денег на таких ученых в это время не находилось. Иногда мы получали предложения типа: «Вот Байба Берзиня, ваша коллега, латышка, может представить вашу работу в Лиссабоне…» Конечно, нас это не устраивало.

На конференции я впервые получил возможность пообщаться с коллегами, главным образом, из Японии и США. Оказалось, что моего ломаного английского вполне достаточно для разговора на профессиональные темы. Там я довольно хорошо познакомился с Кацуми Танимурой из Университета Нагои. Танимура в дальнейшем помог мне с иммиграцией в Америку. Мы даже пригласили Кацуми на дачу Эдика и Нади в Вецаках.

Галочка Дзелме помогала в организаторской работе конференции. В один прекрасный вечер, я вернулся домой довольно поздно, и обнаружил кучу университетского народа за столом. Во главе стола восседал француз-физик. Галочка, проживавшая с Юрисом в общежитии, не нашла ничего лучшего, как пригласить француза в нашу квартиру. Француз был счастлив, но как известно, в СССР скорость стука превышала скорость звука, и на следующий день Лену поволокли в первый отдел выяснять, что иностранец делал в квартире сотрудника, вовлеченного в секретные исследования. Все присутствовавшие, включая меня, писали объяснительные. Но в итоге все обошлось.

Восьмидесятые, особенно их первая половина, стали наиболее продуктивными для лаборатории и меня лично. Лаборатория расширялась, приходили новые люди. Со многими из них я очень близко сошелся. Я провел много измерений для Нади Алукер. Она работала над исследованием распределения энергии электронных возбуждений. Позже я работал с Рувой Дейчем и Сережей Эциным. Работать с ними было очень легко. Особенно с Рувой, на мой взгляд, бесспорно наиболее талантливым из моего поколения сотрудников Алукера. От него я получил очень много как физик. Немного позже появилась у нас Светлана Нестерова. Она была комсомольским боссом института и пришла из соседней лаборатории, где в течении нескольких лет безуспешно пыталась защититься. С ней, честно говоря, у меня отношения не сложились. Я не знаю, почему Алукер решил взять ее в лабораторию, но стремление Светы угодить людям ей нужным: Алукеру, в первую очередь, Чернову, даже мне в определенные моменты (когда я проводил эксперимент для нее) — мне претило. И это особенно проявилось в момент национального пробуждения Латвии, когда она бегала и пресмыкалась перед лидерами нашего Народного Фронта. Света ушла из лаборатории преподавать в школe в начале 90-х. Увидел я ее имя на интернете в начале 2000-х в рекламе лекции — «Hовое в физике — черные дыры». Не знаю, что Света могла поведать о черных дырах, не будучи специалистом в астрофизике, да к тому же идея черных дыр далеко не нова.

До конца 80-х множество наших сотрудников защитилось: Слава Чернов — докторскую, Дзинтар Лусис, Ира Мезина, Олег Аксенов, Рува Дейч, Владимир Флеров, Сережа Эцин, Надя Алукер, Светлана Нестерова — кандидатские диссертации. Рува начал писать свою докторскую. Мы опубликовали множество статей и книгу, одним из соавторов которой стал и я.

Лаборатория начинала рабочий день чаепитием в комнате Алукера и Чернова. Эта многолетняя традиция начала принимать все более деструктивные формы с 1985. Политические события все более влияли на нашу работу. Перестройка, Чернобыль, Народный фронт отвлекали от работы. Я все более чувствовал раскол.

Все это особенно проявлялось по утрам, когда все мы собирались у кипятильника.

Как я писал выше, я начал читать и слушать «диссидентов» в студенческие годы. В Риге я получил возможность читать неизданные или самиздатовские книги — Солженицына, Зиновьева и др. Я прочел Булгакова без купюр в машинописнoм варианте, Пастернака, слушал Галича и других бардов. Многие из книг я получал на пару ночей и никогда не говорил, от кого. Все чаще в связи с прочитанным я начинал дискуссии с отцом и они, конечно, не способствовали улучшению отношений с родителями.

Но теперь перестройка принесла все эти дискусии в лабораторию. Лаборатория начала разваливаться на глазах. Но об этом позже. Уехал в Израиль Саня Лурье и лаборатория как-то осиротела. Исход коснулся всего института. Уехали Лева Нагли — наш коллега из соседней лаборатории с которым мы ходили в «детские» и вело- походы, наш друг с реактора Эмиль Золотоябко, и многие другие.

В первые годы перестройки я не слишком встревал в эти дискуссии, мне помогло участие в серии работ по новым для нас материалам: окиси алюминия с примесями и без, кварцу и стеклу, а также алмазу. Здесь нам удалось получить и опубликовать ряд очень интересных результатов. Но для меня лично, одной из самых важных в восьмидесятые оказалась работа с Александром Гектиным. Наташа Ширан, из Харьковского института монокристаллов, на семинаре в Эстонии познакомила меня с бородатым, черным как смоль парнем, очень похожим на Маркса в молодые годы- ее коллегой. Как оказалось, Алик Гектин, помимо физики сцинтилляторов, серьезно занимался сплавом. На этой почве мы и сдружились и дружим по сей день. Плод нашей дружбы это более 10 статей, семинар в Стeнфорде, но, самое главное, несколько серьезных водных походов в Сибири и Средней Азии и, конечно, несколько новых хороших друзей.

Но об этом позже

1974 — 2000+: Сплав

Более половины моей жизни связано со сплавом. Пожалуй, сплав по горным рекам дал мне больше, чем что-либо еще. Сплав сформировал меня как личность, дал мне лучших друзей, научил видеть людей, научил трезво оценивать риск и ценить жизнь — свою и друзей. Наконец мои путешествия научили меня понять и полюбить страну, в которой я вырос. Я видел уголки этой огромной страны, которые знакомы очень немногим. Огромное большинство людей видит только города или поселки в которых они живут или отдыхают, ездят в командировки. Но командировка в Новосибирск или Томск не значит, что вы знаете Сибирь. Эти города (даже зимой в сорокаградусный мороз) все же просто города. Ничто не сравнится с впечатлениями, которые вы получаете в кузове грузовика, трясущегося по Памирскому тракту, грохотом порога в каньоне Башкауса, болотистой таежной тропой, чавкающей под ногами по пути к реке Уда в Тофаларии… Сотни людей, которых мы встречали в наших походах: водители, пастухи, геологи. Не забудется памирская звездная ночь на дастархане под чинарой с таджиками в верховьях Матчи, их плов, чай, рассказы. Гостеприимные киргизские юрты на Восточном Памире. Якут-метеоролог в тайге на Дальнем Востоке, который попросил книжку в оплату за помощь. Гостеприимные грузины, спешащие к нашему лагерю с утра с полиэтиленовыми мешками, наполненными домашним вином. Летчики, готовые лететь к черту на кулички за фляжку спирта или за просто так. Это была замечательная страна с замечательными людьми и, к несчастью, политической системой и руководством, которых эти люди не заслуживали.

Во время моих встреч с одноклассниками и однокашниками в Москве и Питере я был поражен, как мало они знают свою собственную страну за пределами работы и дачи.

Здесь, в Штатах я встречаю много «советских» иммигрантов, которые «помнят» только плохое о СССР. Многие из них на момент отъезда были слишком молоды чтобы помнить «ужасы» их бывшей родины и тем не менее они делятся своим советским «опытом» на каждом углу. Может быть, пройди эти люди хотя бы малую часть моих странствий по стране, они увидели и поняли бы другую сторону, которая очень дорога мне.

Как я уже писал, меня вытащил на речку Виталик Готлиб. Конечно, и до этого я был знаком с походной жизнью. Мы ходили в походы (даже с ночевкой) в Севастополе, когда мне было13 лет. Но то были пешие походы. На реку же я попал только в 1973. Конечно, и Дубна в Латгалии, и чуть позже Гауя, не были горными порожистыми реками. Но все же я хорошо помню, как замирало сердце, когда мы впервые входили в маленькие порожки на этих речках. Позже я прошел на байдарке многие речки Латвии: Дубну, Гаую, Салацу, Огре, Юглы, и многие другие. Это были походы с ночевками в палатке, костром. Рыбалкой я никогда не увлекался, но сам походный быт меня втянул и oчаровал. Но, самым главным в походах был сплав: лес и красные утесы скользящие вдоль бортов, что-то неизвестное ожидаюшее за поворотом, шум бегущей воды… Конечно, эти реки не были горными, порожистыми. Латвия «плоская» страна. Первая река с порогами пришла в мою жизнь только в 1974 годy. я познакомился в институте с Володей Филем и Леней Володиным. Они и пригласили меня со Светой в Карелию на речку Охта в июле 1974. Даже без порогов, каждый поворот реки был открытием: появлялись гранитные острова, завал, низкий мост, или просто изба на берегу. Все это привлекало и завораживало. Поэтому, когда Филь предложил двухнедельный поход на реку в Карелии (третьей категории сложности!), мы со Светой не раздумывая согласились.

Нашел Охту, по-моему, Филь. Речка оказалась очень «учебной» -начиналась она среди спокойных залесенных озер, а пороги появлялись позже, ниже по течению. По берегам озер стояла пара крохотных заброшенных деревушек с добротными карельскими избами. Охта спокойно пересекла несколько довольно больших озер. Нас было семеро: Филь с женой Надей, Леня с его первой женой Светой, Ленькин друг Гриша Лосев по прозвищу Бизон, и мы. Шли мы на байдарках. Бизон в одиночку восседал на огромном трехместном «Салюте». Никто из нас не ходил речки сложнее Гауи.

Мы останавливались на ночевку на гранитных островках с «бараньими лбами» по берегам. Островки были «продувными» и комары нас не мучили. Нам повезло: стояла не жаркая, но солнечная погода. Ни разу за весь поход нас не поливал типичный Карельский дождик. Первые дни мы наслаждались белыми ночами, рыбалкой. Ребята оказались очень приятными, но большими сонями. Спали они до 11—12 часов, зато сидели у костра далеко за полночь.

Где-то на третий-четвертый день сплава мы вошли в первые пороги. Теперь я понимаю, что Филь нашел идеальную речку для начала. Пороги начались с простых сливов между бревенчатыx стенoк, сооруженными в незапамятные времена для сплава леса, и постепенно с каждым днем усложнялись. В последние пару дней мы уже шли пороги 4—5 категории сложности. Конечно, первые впечатления от порогов всегда незабываемы. Я вижу это и сейчас по эмоциям моих клиентов в коммерческом сплаве. Возможно, если бы мы шли в холодную, дождливую погоду, я бы не влюбился в сплав и моя жизнь бы сложилась иначе. Но нам повезло.

Перед самым сложным порогом Охты — водопадом Кивиристи — я увидел первый оверкиль. Филь с Надей перевернулись на большом валу. К счастью для них, перед Кивиристи было довольно большое озеро, где Ленька их благополучно выловил.

Конечно, впечатлений хватило на целую ночь.

На следующий день мы обнесли Кивиристи (нам он определенно был не по зубам). Через примерно километр, мы со Светой перевернулись в пороге «Печка». Несмотря на отсутствие опыта, мы не потеряли нашу RZ-ку. И остальные пороги (включая самый сильный- Охта-порог) прошли удачно.

Этот поход во многом определил мою дальнейшую жизнь. Все сложилось очень хорошо: и река, и пороги, природа, погода, компания. К сожалению, это был наш со Светой первый и последний большой водный поход вместе.

Сразу после Охты мы со Светой пешком прошли вдоль всего Карпатского хребта — от Ясини до Ужгорода. Осенью нам удалось выбраться на пару латвийских речек.

Очень скоро мы поняли, что если мы хотим ходить на сложные реки, то надо вырастать из «дикого» туризма. Без официального разрешения от Республиканского клуба туристов это было невозможно.

Cоветский Союз развил обширную и хорошо развитую систему клубов спортивного туризма. Большие ВУЗы (колледжи) почти всегда имели свой клуб. Так в Риге крупный клуб базировался в Политехническом институте. Особенно сильными в нем были секции горного и водного туризма. Популярными были также клубы Дома моды «Силует», Тэц-2. Центральную роль конечно играл Республиканский турклуб на улице Скарню в старой Риге, прямо напротив двух знаменитых соборов и Янова двора (). Располагался он в средневековом двухэтажном здании.

В независимой Латвии там теперь всегда закрытый ресторан. А в наше время в клубе и на улице толкались туристы собирающиеся в очередной сложный поход. По правилам союзного туризма без разрешения Маршрутно-квалификационной комиссии (МКК) группа на маршрут выйти не могла. Конечно, были и нелегальные «дикие» группы, но они часто встречались с трудностями в получении пропуска в погранзону, например. или не имели права на получение спортивного разряда.

После похода на Охту нам, конечно, захотелось пойти на более сложный маршрут. Мы выбрали «настоящую» горную речку — Черный Черемош на Карпатах. начало сплава находилось почти на границе и поэтому мне пришлось отправиться для оформления в МКК. Я заполнил маршрутную книжку. В ней указывалась нитка маршрута с расстояниями переходов и датами, список участников группы с указанием их официального водного опыта. Без такой маршрутной книжки подписанной тремя членами МКК выход на маршрут был невозможен. МКК заправляли «зубры» туризма Латвии, латыши, мастeра спорта по спортивному туризму (в то время, как я помню, их было всего 7 на всю республику). Неплохие мужики, но к сожалeнию начисто лишенные чувства юмора. Ивар Сиполс, Имант Ермолаев были наиболее авторитетными. Мне тут же дали от ворот поворот. Опыта группе определенно не хватало. Пришлось срочно (зимой!) выходить официально на реку второй категории в Латвии, искать руководителя группы с опытом руководства «тройкой». В общем сплошная головная боль. Бюрократия даже в спортивном туризме. Но с другой стороны мы связывались со спасательной службой (к счастью она нам никогда не потребовалась) и получили доступ в пограничную зону. В клубе толкалось множество народу. По четвергам (водный день) народ не помещался в здании и заполнял улицу и часть площади у собора Петра. Здесь встречались, знакомились, встречали новых друзей, планировали новые маршруты. Теперь кроме все редеющих групп «культурных» заезжих туристов здесь никого нет. Печально.

В 1976 году опять с теми же ребятами мы пошли снова в «дикий» поход в Карелию но уже на 4-ю категорию сложности. Мы с Филем решили объединить Охту с Кемью, реке текущей на север и впадающей в Белое море. Оформить в МКК этот поход мы не могли. Всю осень и весну мы провели стараясь получить официалный опыт, сплавляясь по всем возможным комбинациям рек в Латвии, что не так просто сделать.

Весной 1977 мы наконец получили разрешение на поход по Черемошу и на майские праздники выехали во Львов.

Не помню, как, но мы начали общаться с ребятами из различных турклубов Риги: Силуэт, ТЭЦ-2. Ранней весной на соревнованиях на Большой Югле мне предложили пройти трассу слалома с Володей Акутиным. Его партнер по байдарке по каким-то причинам не приехал. Несмотря на то, что я никогда не греб на носу, мы дистанцию прошли. Но, самое главное, я подружился с Акутиным. Он стал моим самым близким другом и партнером по походам на многие годы.

Через турклубы мы узнали о концертах авторской песни. В те годы информация о таких концертах не распространялась, хотя концерты в клубах и не запрещались. По-моему, «Силуэт» организовал даже всесоюзный конкурс-фестиваль в Риге в прекрасном зале клуба железнодорожников. Мы со Светой посещали его каждый день. Победителем стал тогда еще почти никому неизвестный Александр Суханов. Несмотря на то, что никакого криминала в песнях я не услышал, это оказалось первым и последним фестивалем в Риге. Власти его проведение в городе запретили. Следующий раз фестиваль авторской песни уже проходил в лесу под Олайне под дополнительный аккомпанемент несметных комаров. Конечно, я знал наиболее известных бардов: Городницкого, Визбора, Окуджаву, Высоцкого, но это было «магнитофонное» знакомство. Ребята из турклубов помогли мне узнать и полюбить авторскую песню. Это песня для сердца, а не для ног. Даже здесь в США я слушаю записи бардов и стараюсь не пропускать редкие концерты, когда они приезжают в Сакраменто. Когда я еду в Айдахо, непременно включаю их песни. Как-то странно слышать хрипловатый голос Визбора, пересекая пустыню в Неваде.

В мае все наши мечты и планы рухнули. Умерла Света и я остался с мальчишками. Ни о каких походах не могло быть и речи. Весь 1975-й я разрывался между домом и лабораторией.

Поздней весной 1976 я выбрался в клуб «Силуэт». Атмосфера в клубе была невеселая. В весеннем походе по Цхенискали в Грузии погиб один из ребят. Его спасжилет висел на стене. Мне кажется после этого клуб практически сошел на нет. Но благодаря Силуэту я нашел еще одного друга — Витю Ритера. Витя работал механиком в Доме Мод. Он проучился несколько лет в Политехе на химфаке, но не закончил. Тем не менее он оказался очень интеллигентным парнем, жутко начитанным в области ботаники и влюбленным в Саяны. Cxодили мы с ним только в один поход, но подружились надолго. Сейчас он живет в Германии, в Падеpборне и работает химиком -незаконченного советского образования и природной интеллигентности оказалось вполне достаточно.

Летом 1976 я отвез ребят в Гомель и оставил их там с Антониной Федоровной и Адамом Ивановичем — Светиными родителями.

В июле вместе со старыми партнерами — Филями, Володиным и только что женившимся Бизоном я снова поехал в Карелию. На этот раз мы выбрали маршрут четвертой категории сложности — реку Чирка-Кемь с переходом на нижнюю Охту. Переход мы провели по протокам среди мертвого леса, так что вылезать из байдарок нам не пришлось. На этот раз начало сплава было довольно холодным. Надя Филь простудилась еще перед походом, поэтому гребла в ватнике, на который как-то ухитрилась напялить спасжилет. В один прекрасный день мы встали на ночевку. Все, кроме Надюхи, выбрались на берег. Надежда начала вылезать из байдарки, протянула руку Филю, но тот, как это с ним часто происходило, чем-то заинтересовался и отвернулся от жены. С жалобным стоном: «Фи-и-ль!..» -Надежда свалилась в реку. Всю ночь мы сушили ее ватник. По мере высыхания он начинал тлеть. Приходилось его снова заливать водой. Утром Надюха выглядела как будто была под обстрелом — горелая вата торчала отовсюду.

Как всегда, Бизон развивал идею, что пороги надо проходить многократно. Развивал он эту идею до 3—4 утра, поэтому, как и в предыдущем походе выходили мы на воду далеко за полдень. Мы прошли Чирку без приключений, по протокам сквозь мертвый лес выбрались в Охту, миновав ее верхнюю «озерную» часть

Перед Печко-порогом мы обогнали странную группу из Москвы — три парня гребли на одной байдарке. Выяснилось, что в предыдущий день один из них — Виктор — попытался пройти Кивиристи. Все, что осталось от его байдарки был кусок голубого деревянного фальшборта, который он нам с гордостью продемонстрировал. Как и в прошлый раз, я перевернулся в Печке. Каким-то образом большой противень, который мы использовали в качестве сковороды, попытался утонуть. Мой партнер Наталья успела его приобнять и поплыла вниз по течению. Тут ко мне (и лодке) подгребли москвичи и Виктор спросил: «Кого спасать: тебя или девчонку?» Я, конечно, ответил: «Меня и лодку». На Витю это произвело глубокое впечатление, т.к. вечером я получил от него приглашение пойти в поход с его группой в следующем году. Вчетвером мы вытащили RZ на берег. Пока мы мирно обсуждали событие, из леса возникла мокрая разъяренная Наталья в обнимку с противнем. Вся она была перепачкана сажей, жиром и пахла рыбой. Мои попытки объяснить, что спасение лодки более важно, чем она, успеха не имели.

Москвичи приехали ко мне в Ригу осенью, и я окончательно договорился с Витей Краснощековым о походе следующим летом. Витя оказался плотовиком и сплавлялся с ребятами из группы Виктора Брежнева — первооткрывателя Памирских рек, погибшего на Обихингоу. Был он очень веселым парнем, рассказывал миллион интересных историй о сплавах, которые меня буквально завораживали.

Осенью я начал уговаривать ребят пойти на «настоящую горную» речку. В конце концов решили в мае идти на Черный Черемош в Карпатах. Поскольку начало сплава находилось в пограничной зоне пришлось оформлять маршрут в республиканском клубе туристов на улице Скарню. Никто из нас не имел права руководить походом третьей усложненой категории сложности, поэтому Акутин нашел руководителя в клубе ТЭЦ-2. Толя Ванаг выправил все документы (маршрутную книжку с пропуском в погранзону) в Республиканском туклубе. Так мы начали жизнь в организованном спортивном туризме. Пошли мы группой из 5 байдарок. Акутин со своим постоянным партнером Витей Танкеловичем, Фили, Володин со своим приятелем из института «рыжим» Валей Климовым, Ванаг со своей подругой, и я с Натальей. Карпаты и Черемош произвели впечатление. Вода была очень высокая, очень быстрая, но прошли мы речку очень удачно. Только Фили перевернулись в пороге Нижний Гук. Но насмотрелись мы переворотов, наверное, на всю жизнь. Сотни лодок сплавлялись по относительно короткой реке. С дороги толпы зрителей наблюдали за сплавом. Каждые пять-десять минут раздавался рев, извещающий об очередном перевороте. Черемош оказался последней сложной рекой для многих. В дальнейшем я сплавлялся только с Акутиным и Танкеловичем, хотя хорошие отношения у меня сохранились со всеми ребятами.

В июле я с Натальей пошел в мой первый поход высшей шестой категории сложности. Витя, по каким-то причинам, пойти не сумел поэтому в группе оказалось лишь пять человек и только три из них имели опыт плотового сплава. Планировали мы идти на реку Бий-Хем, один из основных истоков Енисея. Поездом добрались до Слюдянки на Байкале, а потом автобусом до Кырена — бурятской деревни откуда туристы вылетали на многие реки (в основном на Оку) Саян. На летном поле бродили коровы, а у забора стояло, как минимум, 50—60 палаток. Низкая облачность отменила все полеты. Время от времени бурят на мотороллере разгонял коров, и тогда все начинали суетиться, ожидая приземления самолета. Но самолетов не было. На третий день мы решили идти на запасной вариант — реку Китой. Нас подбросили под перевал Хобуты, и мы начали первую в моей жизни пешку. Поскольку в группе было только пятеро, рюкзаки оказались запредельными — далеко за 50кг. Помимо всякого снаряжения и продуктов мы тащили 10-литровую канистру спирта. Ее добыл в качестве валюты старший лейтенант КГБ (реально он работал в КГБ химиком) Саша Недорезов. После тяжелого подъема, на перевальном плато мы обнаружили бурята с лошадьми. Нашему счастью не было предела! Но недолго фраер танцевал… Бурят оказался непьющим и после долгой торговли и уговоров согласился подбросить наш груз только до перевала, а 30 км вниз мы потащили его сами.. Неиспользованную «валюту» — спирт пришлось тащить тоже. Путь к реке вдоль притока Китоя Ара-Ошее оказался очень красив, но к сожалению, не легок, несмотря на то что тропа шла с перевала вниз. Тропа бродила с одного берега на другой, шла вдоль небольших наледей, ползла по полке бома, но, в конце концов, на третий день мы вышли к Китою. Саня Недорезов отбил десяток поклонов «батюшке -Китою» и мы приступили к строительству плота. Для меня это была первая «пешка». Она показалась очень тяжелой, временами неимоверно тяжелой.

В устье Ара-Ошее Китой оказался быстрой рекой с прозрачной зеленоватой водой.