Бесплатный фрагмент - Люди без поколения

Люди без поколения

Интро

Когда рушится всё, что ты строил, когда теряешь того, кто был рядом, кажется, что музыка больше не зазвучит. Но иногда именно в этой тишине после катастрофы рождается что-то совершенно новое — более честное, более глубокое.

Перед вами — ответвление (если угодно, «вбоквел») повести «Верный поклонник». Отвечаю здесь на следующие вопросы:

1. Как Фанат Рэйзор смог оправиться после тяжелого удара и вернуться к музыке?

2. Как именно ему помогла любовь?

3. Не добавить ли тепла и света в эту мрачную историю?

Внимание: книга не предназначена для диабетиков!

01 — Заброшка и психология

Закатное солнце било сквозь разбитые окна заброшенного цеха. Razor Waits щурился, сидя на бетонной плите и делая очередную пометку в блокноте. Сигаретный дым поднимался к обвалившемуся потолку. Здесь, среди ржавых механизмов и облупившейся краски, ему писалось лучше всего. После окончания университета каждая строчка казалась важной — будто доказывала правильность его выбора.

Внезапно тишину нарушил щелчок затвора. Музыкант поднял голову и замер. У противоположного окна стояла длинноволосая брюнетка. Девушка была в тяжелых ботинках, но в простом летнем платье, синем в белый цветочек. Она направла фотоаппарат на закатное небо. Ничего готического или индустриального не было в ее образе — ни черной помады, ни браслетов с шипами, ни сварочных очков. Обычная. Хотя кого сейчас можно назвать обычным? Все стало модным и немодным одновременно. Хипстерша — вот самое точное слово. Парню показалось, что по заброшке ходит кусочек неба с ромашками, плывущими по нему. Этот пышный кусочек неба даже не заметил его присутствия, полностью поглощенный игрой света в разбитом стекле. От неожиданности пальцы музыканта разжались, и он упустил сигарету — непростительная оплошность для того, кто годами оттачивал элегантную манеру курить. Рэйзор поморщился, глядя на тлеющий окурок у своих ботинок.

— Простите, — голос девушки прозвучал неожиданно мелодично, — я вас напугала?

— Нет, — ответил он холодно, пытаясь вернуть себе привычную отстраненность. — Просто здесь обычно никого не бывает. Особенно… — он запнулся, не зная, как корректно закончить фразу.

— Особенно таких обычных людей? — в её голосе прозвучала легкая, беззлобная ирония. Она опустила фотоаппарат и посмотрела на него. — Интересно, что в этом свете даже ваша шляпа кажется золотой, а не черной. Можно я сфотографирую?

Рэйзор почувствовал, что его тщательно выстроенная стена отчуждения дает трещину. Никто раньше не видел его таким — позолоченным закатом, настоящим, застигнутым врасплох. Сменив псевдоним, он ходил только в черном, лишь изредка добавляя фиолетовые носки или красный галстук. Но сегодня он был в любимом черном пальто: можно было сидеть на бетонной плите, не боясь испачкать остальную одежду, а блокнот и телефон прятать по карманам. Он молча кивнул, не зная, что сказать. Обычно он избегал фотографий — они казались ему вульгарной попыткой запечатлеть неуловимое. Но в её глазах не было любопытства туристки или экзальтированного восхищения фанатки. Только искренний интерес к моменту, к свету, к новому знакомому.

Девушка сделала несколько снимков окна, а затем подошла ближе. Рэйзор встал, пряча телефон в карман плаща.

— Вы здесь часто бываете? — спросила она, глядя на его блокнот.

— Когда ищу вдохновение, — ответил он, чувствуя себя неловко под её взглядом.

— И что, помогает? — она улыбнулась, и Рэйзор вдруг заметил, что у неё очень красивые глаза — не голубые, не зеленые, а какие-то серо-карие, словно осеннее небо перед лесным дождем. Или бетон, подобный здешнему.

— Иногда, — признался он. — А вы что здесь делаете?

— Любуюсь красотой, — просто ответила она, обводя рукой заброшенный цех. — Её здесь больше, чем в любом парке.

Парень нахмурился. Он привык, что другие видят в этом месте уродство и разруху. Привык, что только он видит здесь, в этих местах, красоту и эстетику. Что это? Творческая ревность?

— Вы не понимаете, — сказал он, чуть повысив обычно низкий голос. — Нельзя сравнивать. В этом именно что есть своя красота. Эстетика упадка, непростого детства, музыки. — Он обвел рукой ржавые станки, облупившуюся краску, мусор под ногами. — Здесь настоящая жизнь, а не прилизанные парки с пластмассовыми цветами. Здесь можно почувствовать боль, тоску, отчаяние — то, что делает нас людьми.

Она молча смотрела на него, и он почувствовал, что его слова звучат пафосно и глупо.

— Простите, — сказал он, потупив взгляд. — Я не хотел вас обидеть.

— Вы меня не обидели, — ответила она. — Просто я вижу красоту и в цветах, и в закате, и в этих руинах. Мне кажется, в мире достаточно места для всего.

Рэйзор посмотрел на собеседницу с удивлением. Он привык делить мир на черное и белое, на прекрасное и безобразное. Она же видела оттенки серого, разные цвета, полутона, игру света и тени.

— Мне это интересно, — продолжила девушка, — я ведь немного фотограф. Люблю снимать такие места. В них есть своя история, своя душа.

Его брови удивленно поднялись. Он всегда считал фотографию чем-то поверхностным, но в её словах была какая-то глубина.

— А «много» вы кто?

— А «много» я — психолог. Правда, еще не очень опытный, но это мой единственный источник заработка — лечение душ. В качестве фотографа я пока не заработала ничего. Для меня это чистое искусство.

— Вот как! — Рэйзор недоверчиво и криво улыбнулся, снимая шляпу и обмахиваясь ею. — Хотите меня попрепарировать?

— Вы ошибаетесь, — мягко возразила девушка, — я работаю только по взаимному согласию.

— Как вас зовут? — спросил парень, снова надевая шляпу. Он почувствовал, что лед между ними начинает таять.

— Вера, — улыбнулась девушка. — А вас?

— Рэйз… Петя, — ответил парень, немного поморщившись. Он не любил представляться сценическим псевдонимом, но это стало привычкой.

— Интересное имя, — с улыбкой заметила Вера. — Я где-то его слышала. Вы не музыкант?

Он замер. Он не любил говорить о своей музыке с незнакомыми людьми. Ему казалось, что они не поймут его, не почувствуют его боль.

— Да, — неохотно ответил он. — Но это неважно. Мало кто знает меня под настоящим именем.

— Как раз важно, — возразила Вера, убирая фотоаппарат в чехол. — Музыка — это ведь отражение души. Я всегда мечтала познакомиться с музыкантом. Хотя постойте… — она нахмурилась, пытаясь что-то вспомнить. — Рэйзор? Razor Waits. Это же вы?!

Он смущенно кивнул. Петя — это имя из прошлой жизни, из мира, в котором он был обычным студентом. Razor Waits — это его настоящее: его музыка. А также его боль, тоска и проклятие.

— Я слушала ваши песни, — продолжала Вера. — Они такие мрачные. Но в них есть что-то настоящее, что-то, что заставляет задуматься.

Рэйзор был ошеломлен. Он привык, что его музыку либо ненавидят, либо боготворят. Но Вера, кажется, видела в ней что-то свое.

— Вы понимаете? — спросил он, не веря своему счастью.

— Наверное, — ответила она. — Я не знаю точно, что вы хотели сказать своими песнями. Это известно только вам. Но я чувствую, что в них есть какая-то боль, какая-то тоска по чему-то настоящему.

Музыкант понял, что пропал: в её глазах не было ни слепого восхищения, ни осуждения, только искренний интерес. И он вдруг захотел рассказать ей всё — о своей музыке, о своей боли, о своей тоске.

— Я бы очень хотела послушать вас вживую, — сказала Вера. — У вас скоро концерт?

Рэйзор покачал головой. Он давно перестал давать концерты в составе группы So’bachki: слишком больно было выходить на сцену без Глюка. Намечался один сольный в небольшом клубе, но он не захотел говорить об этом.

— Я больше не выступаю, — ответил он.

— Почему? — удивилась Вера. — Вы же так талантливы!

— Это долгая история, — отмахнулся он, но тут же осекся, поймав её взгляд. — Ладно. Как-нибудь расскажу.

Он осознал, что впервые за долгое время хочет выговориться: рассказать кому-то о своей потере, о своём проклятии. Эта обычная девушка видела его насквозь — его тоску, его настоящее. И не осуждала, а просто понимала.

— Или сейчас. Знаете, — начал он, запинаясь. — У меня был друг. Глюк. Макс, но он сам и мы все звали его Глюком, в честь его любимого композитора и склонности к психоделической музыке. Он помог нашей группе So’bachki начать, мы вместе писали песни. Он был гением, настоящим веселым безумцем. А потом он покончил с собой.

Рэйзор нервно сглотнул, а голос его дрогнул. Парень замолчал, глядя в серые глаза Веры. Она молча ждала, и он продолжил:

— Он решил, что никто ему не нужен для осуществления мечты. Оставил нас, своих друзей, поехал на какой-то фестиваль, надеялся прославиться. А когда понял, что это не принесло ему счастья, просто сдался. Решил, что и сам никому не нужен. Кто же знал? Мне писали, что он дознулся прямо в номере отеля. Посчитали, что намеренно. Даже домой не пожелал вернуться, чтобы проститься с нами, так произошедшее надавило на него. Общественности сказали, что просто сердце остановилось. Хотя, конечно, вряд ли хоть кто-то поверил.

Вера молча взяла собеседника за холодную руку. Её прикосновение было теплым и искренним.

— Это не ваша вина, — сказала она после тяжелой паузы, — вы не могли его спасти. Он сам сделал свой выбор.

— Но я мог быть рядом, мы все могли бы поехать, пусть даже напрасно, — возразил Рэйзор. — Я мог его остановить. Мог сказать ему, что он не один, что он важен.

— Вы действительно не могли знать, что случится, сами это отмечаете, — ответила Вера. — Вы не должны себя винить. Вы должны жить дальше и помнить его. И помнить также, что его выбор — это не ваша ответственность.

Рэйзор почувствовал, что тяжелый груз вины начинает отступать. Вера не осуждала его, не жалела как маленького мальчика, а просто сочувствовала. Это было именно то, что ему нужно. Точнее, обеим его ипостасям — и Рэйзору и Пете.

— Знаете, — продолжил он, забыв, с кем разговаривает, — есть такое понятие: синдром вины выжившего. Это когда чувствуешь себя виноватым за то, что жив, а другие умирают. Будто ты должен был умереть вместо них. Или хотя бы вместе.

Вера внимательно слушала, не перебивая.

— Я знаю, это глупо, — усмехнулся парень. — Но я ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, что это я предал Глюка, мы все предали — я, Череп, Кость. А не он нас. И что я должен был быть там, с ним, даже если и не мы все.

— Это не глупо, — возразила Вера. — Это естественно. Вы просто скорбите по своему другу. Вам нужно время, чтобы прожить эту боль.

— А что, если я не хочу её проживать? — спросил Рэйзор, неожиданно для самого себя, — Что, если эта боль — единственное, что у меня осталось от Глюка? Что, если, отпустив её, я предам его, себя и лишусь вдохновения?

Вера задумалась.

— Полагаю, что вдохновение можно найти не только в боли, — осторожно сказала она, отпустив руку собеседника. — Можно найти его в любви, в радости, в надежде. И уверена, что Глюк хотел бы, чтобы вы были счастливы. Чтобы вас не подтачивало то, что его сгубило — чувство одиночества.

Парень покачал головой.

— Я не знаю. Не уверен, что заслуживаю счастья.

— Конечно, заслуживаете, — улыбнулась Вера. — Все заслуживают счастья. И думаю, что могу вам помочь.

— Чем? — спросил Рэйзор, не понимая.

— Я могу помочь вам пережить эту боль, — ответила Вера. — Быть рядом с вами, когда вам будет плохо. Выслушать вас, когда вам захочется выговориться. Могу просто держать вас за руку, когда вам будет страшно.

Рэйзор посмотрел на Веру и увидел в её глазах столько тепла и искренности, что не смог устоять.

— Хорошо, — сказал он. — Помогите мне.

Он понял, что наконец-то не один. Что есть кто-то, кто готов разделить с ним его боль, его тоску, его проклятие.

— Знаете, — сказал Рэйзор после паузы. — У меня дома есть кое-что, что вам может быть интересно. Старые фотографии с концертов, афиши. И кофе. Хотите?

Вера улыбнулась:

— Хочу. Только если это не значит, что вы перестанете рассказывать.

Парень осторожно спустился с кучи строительного мусора и подал руку девушке. Она оперлась на него, и так они вышли из разрушенного цеха. Лишь несколько раз камни хрустнули под ее тяжелыми ботинками, но в остальном все было в порядке. По дороге домой Рэйзор чувствовал себя непривычно легко: странно было идти рядом с милой девушкой в синем платье по этим мрачным улицам. По инерции они шли, держась за руки, но ему это даже понравилось.

02 — Ночные фильтры

Рэйзор вошел в подъезд, приглашая девушку, и вызвал лифт. Этот старый лифт с решетками, за которыми была видна шахта. В хорошем настроении музыкант представлял себя Элдричем, точнее, его героем из клипа на песню «Lucretia, my reflection».

— А вы давно фотографируете? — спросил парень, открывая дверь своей квартиры.

— Всю жизнь, — ответила Вера, осматриваясь и видя комнату, заставленную инструментами и полками с книгами, — Сначала отцовский «Зенит», потом моя собственная «мыльница». Фотография — это ведь тоже способ остановить время, сохранить момент. Как ваша музыка.

Рэйзор замер. Он никогда не думал об этом так: для него фотографии всегда были чем-то мертвым, застывшим. Единственное исключение он делал для плакатов. Но в словах Веры была правда.

— Покажете мне, как это работает? — спросил он, не желая того. — Как вы видите мир через объектив?

Вера кивнула, снимая с шеи фотоаппарат.

На кухне парень машинально потянулся к бутылке гранатового вина на верхней полке — любимого вина их группы So’bachki. И Глюка, который мечтал после Британии когда-нибудь попасть в Грецию или Италию, записать там альбом. Но рука замерла на полпути. Слишком много боли, слишком много несбывшихся надежд было связано с этой бутылкой. Он вспомнил и посиделки втроем с Черепом и Костью они пили за Глюка, и запах сирени из окна.

— Кофе? — спросил он, отворачиваясь к кофемашине.

— С удовольствием, — ответила Вера, доставая фотоаппарат. — У вас потрясающее освещение здесь. Смотрите: луч падает на эту старую афишу.

Она подняла камеру, и Рэйзор впервые увидел свою квартиру её глазами: игра света и тени на потертых виниловых пластинках, отражение заката в струнах гитары, пылинки, танцующие в солнечном луче.

— Красиво, — произнес он удивленно. — Я никогда не замечал раньше.

— В этом и суть фотографии, — улыбнулась Вера. — Научиться видеть красоту в обычных вещах. Хотите попробовать? Держите. — Вера протянула ему фотоаппарат. — Что бы вы хотели сфотографировать?

Рэйзор неуверенно взял камеру. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на старой гитаре Глюка, пылящейся в углу. Он никогда не решался к ней прикоснуться после всего случившегося. Ему казалось, что Глюк вот-вот придет и заберет ее.

— Нет, — покачала головой Вера, будто прочитав его мысли. — Начните с чего-то простого. Вот, например, ваша чашка с кофе. Смотрите: пар поднимается в луче света.

Он поднял камеру к глазам. Мир в видоискателе выглядел иначе: более четким, более настоящим. Струйка пара действительно казалась почти материальной в золотистом свете заката.

— Теперь нажмите кнопку, — тихо сказала Вера. — И постарайтесь не дышать во время съемки.

Щелчок. И этот момент — пар над кофе, закатный луч, тишина — остался пойманным навсегда.

— А теперь давайте посмотрим, — Вера взяла камеру, показала ему экран. — Видите? Вы поймали не просто чашку кофе. Вы поймали момент покоя.

Рэйзор смотрел на фотографию и чувствовал — что-то меняется внутри. Может быть, не всё искусство должно обращаться к боли?

— Кажется, теперь мне надо начать делать селфи в зеркале? — усмехнулся он, возвращая камеру Вере. — Уподобиться всем этим интернет-девочкам?

Вера рассмеялась:

— Не обязательно. Хотя в селфи тоже есть своя правда. Это ведь тоже способ показать себя миру, сказать: «Я здесь, я существую». Просто не нужно этим злоупотреблять.

— А вы делаете селфи? — с каким-то болезненным любопытством спросил Рэйзор.

Вера пожала плечами:

— Иногда. Когда чувствую себя особенно счастливой. Или когда хочу поделиться каким-то важным событием с друзьями.

— И это работает? — недоверчиво спросил он. — Люди действительно верят этим улыбкам напоказ?

— Не знаю, — ответила Вера. — Но иногда это помогает почувствовать себя лучше. Хотя бы ненадолго.

Музыкант задумался: он всегда презирал всё, что связано с модой и массовой культурой, даже тех, кто нарочито выставляет это презрение напоказ. Он — и вдруг «блогер», «фотограф». Такое не могло ему присниться и в страшном сне. Но в словах Веры была какая-то логика. Может быть, не все селфи — это ложь?

— Ладно, — сказал он, — убедили. Может быть, однажды я даже сделаю селфи. Но только если буду чувствовать себя по-настоящему счастливым.

Вера улыбнулась:

— Я буду ждать этого.

Она обратила внимание на коллекцию винила на полках, стоящих рядом с синтезатором и гитарой.

— Вы позволите посмотреть? — вежливо спросила девушка.

Рэйзор замялся: эти пластинки были наследством Глюка, как и его гитара и некоторые плакаты. Но почему-то при гостье он больше не так боялся прикасаться к ним.

— Да, конечно. Рад, что вы любите хорошую музыку.

Вера подошла к полке, осторожно изучая конверты. Она остановилась на пластинке с изображением Элвиса в красном и надписью «Love Songs». Она прижала конверт с пластинкой к своей пышной груди, словно в порыве нежности.

«Элвису бы понравилось», — подумал Рэйзор, но вслух говорить этого не стал, опасаясь создать впечатление озабоченного хама. Вера попросила разрешения одолжить пластинку на вечер, и парень согласился, бережно упаковав сокровище.

Они сидели, пили кофе и слушали музыку. Вера выбрала что-то спокойное, инструментальное — чтобы не мешать разговору. Но Рэйзор вдруг почувствовал, что его начинает накрывать волна тоски.

— Простите, — сказал он, внезапно вставая, — Мне нужно выйти на воздух.

Девушка удивленно посмотрела на него:

— Всё в порядке?

— Да, — ответил парень, стараясь говорить по возможности спокойно. — Просто… немного душно. Я сейчас вернусь.

Он вышел на балкон и жадно вдохнул прохладный ночной воздух. Сердце бешено колотилось, а в голове крутились обрывки фраз, воспоминания о прошлых отношениях, о потерянных возможностях.

— Что такое? — прошептал он, прикрывая глаза. — Почему это происходит именно сейчас?

Он знал, что это — его старый невроз, его тоска по сексу и отношениям, загнанная глубоко внутрь из-за страха снова испытать боль. Романтика музыки Элвиса и пышная Вера создали особую атмосферу. И вот теперь, когда появилась Вера, когда забрезжила надежда на что-то большее, может даже на любовь, этот невроз вылез наружу с удвоенной силой. Наступала паническая атака.

— Мне нельзя этого допустить, — сказал он себе. — Я не должен её отпугнуть. Я должен быть сильным.

Он сделал несколько глубоких вдохов и попытался успокоиться. Но тоска не отступала. Она сверлила его изнутри, напоминая о том, что он одинок, что он жаждет тепла и близости.

Рэйзор достал сигарету и закурил. Ночью воздух обжигал легкие, но это помогало немного прийти в себя. Он смотрел в темноту города, пытаясь унять дрожь в руках. Внизу, в лабиринте улиц, горели редкие фонари. А в окнах домов мелькали огни самых разных цветов: теплый желтый, холодный синий, тревожный красный. Иногда проскальзывали даже какие-то странные, неестественные оттенки, будто кто-то баловался с фильтрами или просто сходил с ума.

«Что бы это значило?» — подумал он, затягиваясь сигаретой». — «Что происходит за этими окнами? Какие истории скрываются за этими огнями? Может быть, за желтым светом кто-то читает книгу, закутавшись в плед, и мечтает о любви. За синим — кто-то смотрит телевизор и пытается забыть о своих проблемах. За красным — кто-то ссорится, кричит, разбивает посуду, а потом страстно мирится. А за этими странными, неестественными оттенками? Кто знает? Может быть, там происходит что-то безумное, что-то, что не поддается объяснению. Или все наоборот? Ведь в жизни не всегда так подчеркнуто кинематографично. И во всем этом хаосе есть место для меня: для моей боли, для моей тоски, для моего проклятия».

Он вспомнил старую песню «Московские окна»:

Я люблю под окнами мечтать,

Я могу, как книги, их читать.

И, заветный свет храня,

И волнуя, и маня,

Они, как люди, смотрят на меня.

И вдруг понял, что его распирает какое-то странное, противоречивое чувство: одновременно отчаяние и надежда. Отчаяние — от того, что он так одинок, что он так далек от всего этого. И надежда — может быть, где-то там, за одним из таких огней, его ждет кто-то, кто сможет его понять, кто сможет его полюбить. Похоже, даже прямо здесь такой человек. Интересно, как выглядит окно Веры в этой темноте?

Вера тихо подошла к нему на балкон, закутавшись в его куртку.

— Всё в порядке? — спросила она, обеспокоенно глядя ему в глаза.

Рэйзор затянулся сигаретой и с каменным лицом произнес, выпуская дым в ночное небо:

— Да, всё отлично. Просто решил полюбоваться видом. Думал, может, броситься вниз, но передумал. Как-то слишком банально.

Вера вздрогнула:

— Не смешно.

— А я и не смеюсь, — ответил Рэйзор, глядя в темноту города. — Просто констатирую факт. Иногда мне кажется, что этот город хочет меня убить. Или это обычный «зов пустоты»?

— Не говори так… не говорите, — попросила Вера, беря его за руку. — Город не враг, он просто устал. В этом городе есть и хорошее. Просто нужно уметь его видеть.

— Например? — скептически спросил парень.

— Например, вы, — ответила Вера, сжимая его руку. — И ваша музыка.

Он посмотрел на неё и вдруг почувствовал, что уголки его губ сами собой приподнимаются в улыбке, и произнес:

— Да. Вы, наверное, самый странный человек, которого я когда-либо встречал.

— Это комплимент? — с улыбкой спросила Вера.

— Не знаю, — ответил Рэйзор. — Наверное. Просто вы словно видите меня насквозь. И вам почему-то это нравится.

— Мне не просто нравится, — ответила Вера. — Мне интересно. Вы — сложный, противоречивый человек. Но в вас есть что-то настоящее, что-то, что заставляет меня чувствовать себя живой.

И тут Рэйзор понял, что, возможно, теперь он не боится быть собой. Что есть кто-то, кто принимает его таким, какой он есть, со всеми его тараканами и неврозами. Он замолчал, задумавшись. Какой свет и цвет видны из его окна? Он никогда раньше об этом не думал.

— Знаете, — начал он. — Я думал о цветах этой ночи. В основном — темнота. Чёрный, серый, иногда немного синего от неба. И ещё огни. Желтые от фонарей на улице и ламп в окнах домов, белые от машин, красные от вывесок.

Он посмотрел на Веру:

— А вы что видите?

Вера улыбнулась:

— Я вижу фиолетовый. От смешения красного и синего в ночном небе. И ещё немного зелёного от деревьев в парке внизу. Его почти не видно, но он есть.

Рэйзор прищурился, пытаясь разглядеть этот фиолетовый и зелёный. Тут он понял, что действительно начинает видеть мир другими глазами: более ярко, более насыщенно, более живо.

— Вы правы, — сказал он. — Не замечал этого раньше. Будто смотрел на мир через чёрно-белый фильтр или сепию.

— А теперь? — спросила Вера.

— А теперь, кажется, кто-то включил цвета.

Он на секунду представил свое окно из других окон в этом огромном городе.

— Наверное, — сказал он. — Из других окон моё окно выглядит подобным чёрной дыре. Или светящемуся прямоугольнику с силуэтом курящего человека. Ничего особенного.

Он усмехнулся:

— Хотя, может быть, кто-то видит в этом что-то романтичное. Какой-нибудь одинокий художник, который рисует ночной город. Или влюблённая девушка, которая ждёт своего парня домой.

Вера улыбнулась:

— А может быть, кто-то видит в этом загадку. И задаётся вопросом: что происходит за этим окном? Кто там живёт? О чём он думает?

Рэйзор посмотрел на неё с любопытством:

— А вы что видите?

Вера пожала плечами:

— Я вижу человека, который пытается найти своё место в этом мире. И который не боится быть собой.

Парень почувствовал, что краска смущения заливает его щёки.

— И вы думаете, это красиво? — спросил он.

— Я думаю, это честно, — ответила Вера. — А честность всегда красива. Может, вернёмся? — предложила она, ёжась от прохлады. — Что-то я замёрзла.

Рэйзор на секунду задумался, колеблясь. Ему не хотелось возвращаться в комнату, где его ждали тоска и невроз. Но в то же время ему не хотелось оставаться одному на балконе, наедине со своими мыслями. И в этот момент порыв ветра сорвал с его головы шляпу и унёс её в ночную тьму. Внешне он никак не отреагировал: просто проводил взглядом свою улетающую шляпу и пожал плечами. Но внутри у него всё похолодело. Эта шляпа была для него куда большим, чем просто головным убором: это была его маска, его защита от внешнего мира, символ его стиля, его индивидуальности. И вот теперь эта маска улетела, оставив его беззащитным перед Верой.

«Что такое!» — подумал он. — «Это будто напоминание, что я не могу контролировать всё. Что я не могу спрятаться от своих чувств. Что я должен быть настоящим».

Но от мысли «быть настоящим» становилось страшно. Это значило открыться, довериться, рискнуть. А он — для всех Рэйзор, а не Петя — боялся рисковать. Он боялся снова испытать боль. К остальным его страхам прибавлялось еще и нежелание демонстрировать волосы, уже подернутые сединой. В тридцать-то лет уже намечается «соль с перцем».

— Ладно, — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее, — Пойдём… те.

03 — Стихи и концерты

Вернувшись в комнату, Рэйзор сделал вид, что ничего не произошло. Он включил музыку — что-то меланхоличное, но не слишком тяжелое — и налил еще кофе.

— А вам идет без шляпы, — сказала вдруг Вера, глядя на него и садясь за стол.

Парень замер на секунду, но быстро взял себя в руки:

— Вот как? Никогда об этом не думал.

— Правда, — продолжила она. — Вы кажетесь более настоящим. Более живым.

— Более уязвимым, вы хотите сказать? — вырвалось у него прежде, чем он успел задуматься.

Вера посмотрела на него внимательно:

— А это плохо — быть уязвимым?

Рэйзор вздохнул. Он не хотел начинать этот разговор, но что-то в её голосе, в её взгляде заставило его продолжить:

— Не знаю. Ведь это значит, что тебя легче ранить. А я? Я устал от ран.

— И поэтому вы прячетесь за масками? — спросила она мягко.

— За шляпами, — пошутил он, направляясь на кухню за новым кофе. — За музыкой. За сарказмом. За чем угодно, лишь бы не чувствовать.

— И что же вы боитесь чувствовать? — спросила Вера, дождавшись его возвращения в комнату и наблюдая, как он разливает кофе по чашкам.

Рэйзор сосредоточился на тонкой струйке кофе, стараясь не пролить ни капли. Это помогало ему говорить — когда руки заняты чем-то механическим, слова выходят легче.

— Всё, — ответил он, наполняя первую чашку. — Надежду. Потому что за ней всегда следует разочарование. Привязанность. Потому что люди уходят. Любовь? — он замолчал, переходя ко второй чашке. — Потому что любовь делает тебя слабым. Превращает в идиота, который верит в хэппи-энды.

Струйка кофе дрогнула, несколько капель пролились на стол. Невезучий бариста выругался себе под нос.

— А вы не думали, — сказала Вера, протягивая ему салфетку, — что, может быть, это не слабость? Может быть, способность чувствовать — это и есть настоящая сила?

Рэйзор посмотрел Вере в глаза. В полумраке комнаты её лицо казалось особенно мягким, почти светящимся.

— Знаете, когда я в последний раз позволял себе быть сильным, как вы говорите? — он усмехнулся. — Три года назад. Я написал песню. Не для альбома, не для публики. Просто для одного человека.

Он взял свою чашку, но не стал пить, а поставил обратно на стол, покрутив ее в руках:

— И что самое смешное? Я так и не показал ему эту песню. Точнее, ей. Испугался. Решил, что это слишком личное, слишком откровенное. Слишком настоящее. Песня называлась «Горькие волны». Сейчас я и сам понимаю — хорошо, что не показал. Слишком пафосная и глупая.

— А сейчас? — тихо спросила Вера. — Вы всё ещё боитесь быть настоящим?

Рэйзор посмотрел на свое отражение в чёрной поверхности кофе, словно пропущенное через фильтр сепии. Без шляпы, с растрёпанными темными волосами, бледный, он выглядел почти беззащитным.

— Да, — ответил он честно. — Боюсь. Но? — он поднял глаза на Веру, — может быть, это не так уж плохо. Бояться, но всё равно делать.

Вера задумчиво произнесла:

— Мне очень нравится ваша песня «Квартира-гробница». В ней есть что-то щемящее. Словно вы говорите о чём-то очень личном.

Рэйзор вздрогнул, словно её слова коснулись чего-то болезненного. «Личное». Как когда-то учил Глюк.

— Это просто песня, — пробормотал он, отводя взгляд. — Выдумка.

— А мне кажется, что в каждой выдумке есть доля правды, — возразила Вера. — Особенно в такой пронзительной.

Она тихонько напела строчки из песни:

В квартире-гробнице покой и уют

Ждёт тут,

Где тебя не найдут

Музыкант нахмурился:

— Не пойму, к чему вы клоните?

— К тому, — ответила Вера, — что мне кажется, будто эта песня — о вас. О вашем страхе перед жизнью, о вашем желании спрятаться от мира. О вашей квартире, которая стала для вас и гробом, и убежищем.

Он молчал, глядя в свою чашку и не зная, что ответить. Вера была права: эта песня была о нём, о его жизни, о его страхах. Отчасти.

— И что? — наконец спросил он, поднимая на неё глаза, крутя чашку за ручку. — Теперь вы хотите меня пожалеть?

— Жалеть? — Вера покачала головой. — Нет, я не хочу вас жалеть. Жалость — это унизительно. Я хочу понять.

Она немного помолчала, подбирая слова:

— Мне кажется, что за этой бронёй, за этой иронией скрывается очень ранимый человек. И я хочу узнать, что заставило вас построить вокруг себя такие стены.

Вера снова отпила кофе. Рэйзор залюбовался ее родинкой над верхней губой. Он помолчал и вздохнул:

— Ну, если вам так интересно, расскажу. Я написал эту песню после смерти Глюка. Выйти на сцену не мог. Чувствовал себя полным дерьмом. И эта квартира, где больше нет бабушки с дедушкой, родителей, казалась мне идеальным местом, чтобы спрятаться от всего мира. Я избавился от всего антиквариата, что напоминал мне о прошлом. Не поднялась рука только на инструменты и пластинки с плакатами. — Он усмехнулся. — Тихо, спокойно, никто не достанет. Гробница, а не квартира. Но знаете что? Со временем я понял, что в этой гробнице можно не только умирать, но и жить. Писать музыку, читать книги, пить кофе по утрам. — Он посмотрел на Веру. — Иногда мне даже кажется, что я счастлив в этой своей гробнице. Но потом…

Он вздохнул, боясь начать заикаться, и начал заново:

— Иногда мне даже кажется, что я счастлив в этой своей гробнице. Но потом я вспоминаю историю одного парня.

И снова замолчал, словно не решаясь продолжать.

— Какого парня? — тихо спросила Вера.

— Да так, — собрался с духом Рэйзор. — Просто однажды прочитал в интернете. Жил человек в своей квартире, и решил он как-то разогреть лавовую лампу в микроволновке, начитавшись дурацких советов, что это делает лампы ярче. Ну и, естественно, она взорвалась вместе с печью, а его закидало. Горячий воск, или что там в этих лампах, осколки, один пробил артерию. Мгновенная смерть. — Он горько усмехнулся. — Самое жуткое знаете что? Его тело нашли только через пятнадцать лет! Коммуналка большая накопилась, но никто не заметил пропажи человека. Просто долг решили взыскать. Коммунальщики квартиру вскрыли, а там…

Он замолчал, не в силах произнести последнее слово.

— Мумия? — шепотом подсказала Вера.

— Ага, — кивнул Рэйзор. — Мумия с удивлением на лице. Не успел даже почувствовать боль, только удивиться. — Он снова посмотрел на Веру. — Иногда мне кажется, что я тоже так живу. В своей гробнице. И однажды просто исчезну из-за какой-нибудь глупости. А никто и не заметит.

Вера немного помолчала, обдумывая его слова.