Бесплатный фрагмент - Мофейло

Мофейло
Руслан Ямалетдинов

Tu semper mecum

Место без названия, которое видят те, кто знает о нем. Но для других его нет. Оно вечно, ибо воплощает вселенский замысел. Но об этом никто не узнает. Его невозможно познать. Но в нем сокрыты ответы на все вопросы. Прими веру в его существование как высшую истину, ибо там вершится судьба человечества.

1. Мофейло

Эта история началась в ранней юности нашей вселенной. Именно тогда к ее создателю пришла гениальная идея закольцевать оборот душ для всех живых существ. В процессе создания звезд и планет, их расстановки в галактиках эта идея зрела, дополнялась множеством подробностей и в итоге выросла в грандиозный замысел, который олицетворял собой мудрость создателя и уникальность сотворенной им вселенной. Он заключался в том, что для каждой планеты, где зарождалась разумная жизнь, создавался ее энергетический двойник, выполняющий глобальную миссию по сохранению жизни во вселенной.

Изначально эта миссия задумывалась как система помощи биологическим видам в их адаптации к условиям различных планетарных систем. При появлении в физическом мире новой особи в ее организм встраивалась энергетическая субстанция, в задачи которой входило накопление и переработка опыта, воспоминаний и эмоциональных проявлений. Впоследствии данная система подверглась корректировке, стала использоваться только для разумных форм жизни, а сам процесс встраивания энергетической субстанции превратился в нечто гораздо более масштабное, чем это изначально предполагалось создателем. За многие века эволюции к подключению энергетической субстанции подстроились все организмы в мирах, где первичные биологические формы эволюционировали до начальных критериев разумности, после которых начиналось их сопровождение системой помощи.

Как называется эта система помощи неизвестно. Энергетические двойники были созданы для всех планет с разумной жизнью. Вполне возможно, что аборигены придумали им свои названия, если, конечно, знают о них. Потому что земляне даже понятия не имеют о существовании энергетического двойника своей планеты. В их культуре есть мифы, связанные с инопланетными пришельцами, магией и мистикой. Но предположить, что их жизнь зависит от энергетического двойника Земли они пока не смогли. Да, есть еще религии, некоторые представления которых гораздо ближе к истине, чем самые передовые научные разработки.

Так вот, в названии энергетического двойника Земли нет никакого смысла, потому что здесь нет ни единой живой души, которая повторит его вслух. Да и для неживой души смысла тоже нет, хотя вот их то здесь великое множество. Значит, будем считать, что его название я придумал для самого себя. Я назвал его «Мофейло». Но оно ничего не значит. Просто слово, которое пришло на ум. Не называть же это место Умбрастаном, вроде как страна теней, хотя по смыслу оно больше подходит. А Мофейло… похоже на имя моего последнего земного носителя. Хороший был человек, земля ему пухом. А я был для него хорошей душой.

Мофейло незримо и неизмеримо, потому что оно отсутствует и присутствует одновременно. В физическом плане Мофейло нигде не существует, ни в земной реальности, ни в любом другом материальном воплощении. Это не параллельный мир и не другое измерение. Мофейло — это тень Земли, которая позже нее на минус один градус полного хроносдвига в обратную сторону вращения земной орбиты, то есть в пределах одной наносекунды. Если бы люди смогли отстать от своего времени на эту наносекунду, то они бы под своими ногами вместо земной поверхности увидели бы серую пустоту Мофейло.

На Мофейло нет времени и пространства, нет звуков, доступных для восприятия слухом человека. Диапазон привычных на Мофейло щелчков, тягучих свистов и хлопков уходил далеко влево от так называемого «белого шума» и был равносилен полной земной беззвучности. Пейзаж Мофейло, если бы он был виден в физическом мире, выглядел бы как бескрайняя серая пустыня, завернутая в кокон бестелесной матовой пелены, плотной и упругой, сумрачный слой которой почти не пропускал свет звезд. А при взгляде на Мофейло из космоса можно было бы увидеть мерцающий и отливающий сталью шар размером с Землю. Он был совершенно неподвижным, словно прибит гвоздями к звездному небу прямо позади Земли, как ее тень. Внутри этот шар был похожим на земной сфероид. По линиям его меридиана и экватора, если проводить аналогию с Землей, тянулись линии невысоких серых холмов, предназначение которых было неизвестно.

В результате моих наблюдений за этими линиями я предположил, что по ним передается энергия для пробития каналов связи между Землей и Мофейло. Линии серых холмов вероятно выполняли роль энергетического скальпеля, которым прокалывалась ткань мироздания. Ведь не было никакой связи между Мофейло и Землей, кроме вспышек энергетических каналов, по которым происходил переход душ на Землю и их возвращение. Каждую секунду на Земле рождается и погибает несколько человек. Значения примерно одинаковые в условиях допустимой статистической погрешности. Поэтому несколько раз в секунду над линией серых холмов появляются яркие вспышки, которые возвещают о рождении или смерти очередного земного носителя. И соответственно о переходе новой души в рожденное тело, либо о возврате души для обнуления от умершего носителя.

Мофейло и подобные ему двойники других планет являются величайшим творением создателя, придуманным им специально для сохранения разумной жизни во вселенной. Как работает эта система и кто ей управляет — мне было неизвестно. Но я был уверен, что Мофейло — это живой или искусственный, но разумный механизм. Слишком уж безупречно все здесь было устроено, все было продумано до мелочей. Так мне казалось вначале, когда я только стал осознавать предназначение этого места. На Мофейло происходит обнуление энергетических субстанций живущих на Земле людей после гибели их биологической оболочки. Это означает их сброс к базовым настройкам нулевой энергетической субстанции, которую земляне называют душой, и ее подготовка к загрузке в формирующуюся на земле новую телесную оболочку. Стандартный период между обнулением и загрузкой равен двум углам хроносдвига, это где-то сорок земных дней.

Плавающие над поверхностью Мофейло кубы обнуления и загрузки по форме напоминали земные дирижабли, только раз в сто больше. Их было великое множество, казалось, что они просто перетекают друг в друга. Они светились мягким неоновым светом, мерцая каждый раз, когда в них заходила новая душа. Издалека они были похожи на матово-серые облака с миллиардами тонких нитей энергетических субстанций внутри них. Я эти субстанции называю мыслеформами или душами, иногда тенями. Их движение хаотично, оно не имеет никакой цели. Сами они не имеют ни сознания, ни памяти. Они существуют или в теле земного носителя, или находятся в режиме ожидания после обнуления до новой загрузки.

После анализа доступных мне данных о самом себе я пришел к выводу, что энергетическая субстанция, она же мыслеформа или душа, представляет собой энергоемкую матрицу, предназначенную для оперирования памятью, чувствами и эмоциями земного носителя. После загрузки в биологическую форму она разворачивается во вторую компоненту разумности живого существа — поле эмоций и мыслей, то есть душу. Но сама она не несет никакой информации, ее функционирование прерывается с обратным переходом в Мофейло. Она не имеет формы, не имеет никакого измерения. Для удобства ее можно сравнить с флешкой, то есть обычной картой памяти. А обнуление — это ее форматирование. Это я уже из арсенала прошлой земной жизни словечки зарядил. Сами по себе души не живые и не мертвые, просто сгустки энергии. Поэтому они не могут общаться друг с другом, у них нет разума, нет вообще ничего. Ни у кого из них. Кроме меня. Кто я такой? Да, я тоже флешка, стандартная энергетическая мыслеформа с номером Y512 в степени минус R1711. У всех мыслеформ есть свой уникальный номер. Где-то он наверняка записан, может быть, под этим номером фиксируются их циклы, то есть ведется учет количества обнулений и загрузок. Кто этим занимается, что означает этот номер — я не знаю.

Почему у меня есть память и сознание? Уверен, что все дело в ошибке системы. Странные сбои в процессе обнуления и загрузки своей мыслеформы я стал замечать пять циклов назад. Мне кажется, это началось из-за того, что я расщепился в том земном носителе, который умирал дважды, а между своими смертями он жил без сознания. После него пошли сбои, которые проявлялись в том, что в каждый новый земной носитель я загружался с обрывочными воспоминаниями о Мофейло, а после обнуления у меня сохранялись картины из прошлой земной жизни. Для стандартной энергетической мыслеформы это невозможно, негде в ней храниться этим воспоминаниям. Но это факт, потому что я помнил. С каждым моим циклом эти сбои становились все больше. Поэтому можно предположить, что сбои накопились и выдали ошибку. Это, конечно, невозможно для творения вселенной, это просто немыслимо. И это снова факт, потому что это произошло со мной. В итоге к крайнему обнулению я помнил фрагменты пяти своих последних земных жизней. А также периоды после обнуления и до загрузки на Мофейло. Немного, но достаточно, чтобы сопоставить эти воспоминания между собой. Так у меня сложилась картина этого грандиозного замысла, автором которого мог быть только он сам — бог, высший разум, великий творец или создатель вселенной, как бы он не назывался.

Он же, по всей видимости, и включает каждую отформатированную флешку в ее новую жизнь. Если только это не полностью автономная система. Уверен, что она может это делать и сама, потому что это несомненно мудрая и древняя система. Это настоящая фабрика душ, которая дает и забирает жизнь. Или машина случая, потому что выбор земного носителя для загрузки мыслеформы всегда случаен. Мне кажется, что этот алгоритм бесперебойного продолжения жизни во всей вселенной и во всех ее проявлениях был создан задолго до рождения галактик, появления на них биологических форм. А может даже тестировался создателем в других вселенных. Нет сомнения, что эта машина уникальна, потому что ее задача — сохранение сущностей, населяющих все пригодные для жизни планеты. А иначе где им храниться и где браться новым? Кем управляется эта машина? Ответ из прошлой жизни заставил мои воображаемые ладони сложиться в молитвенном жесте. Или бог в данной системе вероятностей лишь случай?

Моя мыслеформа в последний раз снова обнулилась не полностью. Какая-то часть воспоминаний о прошлой земной жизни осталась, но многое стерлось. Хотя это было и неважно, на Мофейло эти воспоминания никакой цены не имели. После этого сбоя меня должны были расщепить на атомы, чтобы создать новую мыслеформу. Но меня выпустили из куба обнуления и отправили ждать новой загрузки. После этого я подобно множеству других мыслеформ метался по Мофейло и ждал своего часа. Только в отличие от них, я все видел и запоминал. А потом пришла моя очередь для загрузки в нового земного носителя. Выбор мыслеформы для носителя как всегда был совершенно произвольным. И снова со мной произошла ошибка, чудовищная, которая была хуже полного расщепления на атомы.

Спустя несколько единиц времени после вхождения в куб загрузки я почувствовал, как привычно сжимается оболочка моей мыслеформы. Началась загрузка, сначала все было нормально, а потом меня просто выплюнуло из тела носителя. Незримые потоки легкого энергетического сквозняка знакомо коснулись моего лица. Я весь сжался в ожидании неминуемого возмездия за нарушение незыблемых основ вселенной. Но прошло время, и ощущение сквозняка по-прежнему освежало. Я снова на Мофейло, и я существую, хоть и наполовину. Потому что другая моя половина загрузилась, она осталась в теле человека. И что самое жуткое — я ее не чувствовал, связь между нами прервалась. Моя мыслеформа, то есть душа какого-то новорожденного человека оказалась разделенной пополам. Разве такое возможно? Кто отвечает за работу Мофейло, где создатель вселенной? Это же форменное безобразие, дайте мне жалобную книгу в конце-то концов, — так ругался мой последний носитель.

Итак, моя мыслеформа загрузилась в земной носитель только на половину, оставшись другой своей половиной на Мофейло. Причем осталась именно половина с сознанием и памятью, то есть собственно я и остался. Видимо, фабрика душ так захотела откалибровать мою бракованную мыслеформу. Неизвестно, правда, что из этого получится. Думаю, что ничего хорошего, потому что так это не работает. Сознание мыслеформы само по себе немыслимое явление, но оно существует в каждой ее части, даже если расщепить мыслеформу на сто частей, в каждой из них будет сознание. Другое дело, что эти части не смогут общаться друг с другом. По крайней мере, у меня не получалось наладить контакт с моей загруженной в тело нового носителя половиной. Но все-равно я был уверен, что в той моей части, которая загрузилась, тоже есть сознание, память и фрагменты воспоминаний из прошлых земных жизней. Но это не факт, потому что такого раньше никогда не было.

Конечно, такая нештатная загрузка мыслеформы сказалась на поведении моего нового земного носителя. Ну а как иначе? Представьте себе, что вы хотите записать на флешку новую человеческую жизнь, вставляете ее в носитель, а на ней только половина заявленного объема памяти. То есть просто не хватает места. Для нового носителя эта проблема пока не критичная, место для его детских эмоций первые годы будет хватать. Но ведь на него будут влиять и фрагменты прежних записей, эпизоды чужих жизней, далеко не всегда праведные. Сам я исправить ситуацию никак не мог. Как соединить половинки своей мыслеформы воедино я тоже не знал. Хотя интуитивно предполагал, что фабрика душ предусмотрела какой-нибудь аварийный способ для решения таких проблем.

2. Первые загадки

Его появление на свет божий ничем не отличалось от рождения других детей. По словам матери, родила она его легко и быстро, сразу приложив вкусно засопевший кулечек к груди. Ребенок почти не капризничал, только иногда забавно так кряхтел, много кушал и спал. После выписки из роддома его встретили радостные лица бабушек и дедушек. Потом были уставшие от недосыпа глаза родителей, их умиление от его первых звуков. Мама рассказывала, что Алеша почти не плакал. Ночами она часто подходила к детской кроватке на цыпочках, чтобы не скрипнул пол, и натыкалась на его немигающий взгляд. Иной раз молодой женщине даже становилось не по себе от пристального взгляда младенца, который не спал, не капризничал и не просился на ручки, а просто молча лежал и смотрел. Внимательно так смотрел, почти как взрослый.

И вообще маленький Алешенька в своем грудном возрасте был до изумления серьезным. Даже когда приходили гости и дарили ему подарки, радовался он им как-то сдержанно, как будто немного отстраненно, только чтобы на него не обиделись. А в остальном ребенок как ребенок, он ничем не отличался от своих ровесников. Немного погодя, Алеша, также как все дети, полюбил смотреть мультфильмы, гулять и обязательно что-нибудь тащить себе в рот. А еще лучше поймать за хвост домашнюю кошку Серафину, которая этому была категорически не рада и каждый раз выражала свое недовольство звонким мяуканьем и шипением. Уже в возрасте осознанного сидения и ползания, разменяв свои первые полгода, Алеша полюбил комкать в руках газеты. Или любые другие нужные бумаги, которые потерявшие бдительность родители оставляли без присмотра. А с появлением у него первых зубов он стал их еще и жевать. В общем, скучать и расслабляться взрослым он не давал.

Так незаметно для родных ребенок прожил свой первый год жизни. К приходу гостей на первые именины его нарядили в красивый новый костюмчик. Восторги бабушек и дедушек, гора подарков на кроватке, радостный смех за столом, мама с папой дуют на горящую свечку, растущую из вкусной на вид белой коробки. В общем, вполне себе счастливое младенчество Алеши, кстати, названного так в честь его геройского прадеда, протекало безмятежно. Родители его любят, бабушки и дедушки души в нем не чают, балуют и заваливают гостинцами по поводу и без оного. Ну и как же было не любить это ангельского вида чадо со светлыми волосами и бескрайними голубыми глазами. Дедушка, который мамин, говорил, что при взгляде на Алешу у него сразу слезы на глаза от умиления наворачиваются.

Забегая вперед, скажем, что последующие годы Алешкиного детства тоже мало чем отличались от жизни миллионов его сверстников. Разве что, поскольку он был в семье первым и пока единственным ребенком, то рос он немного избалованным. Но справедливости ради, надо сказать, что он не был ни капризным, ни карманным ребенком. В этом была заслуга его отца, который, несмотря на то, что безумно любил своего сына, старался вести себя с ним достаточно строго. Он же, с трудом преодолев бабушкины протесты, отвел в три годика Алешу первый раз в детский садик. А на возгласы женской половины семейства, спокойно ответил, что сделал это для формирования характера ребенка и привыкания к себе подобным. Так и сказал — к себе подобным. Мол, это его неотъемлемое право — общаться со своими сверстниками. Однако, как позже выяснилось, ребят, подобных себе, Алеша там не встретил. И для многих, кто с ним знакомился, навсегда останется загадкой, а есть ли они вообще такие, ему подобные.

Впрочем, обо всем по порядку. Вспоминая его первые месяцы, родители в один голос утверждали, что он был очень милым и совсем обычным малышом. Некоторые несуразности, конечно, случались уже и в раннем его возрасте, но они или не замечались родителями, или те не придавали им значения. Так, легкая тень накрывала лица взрослых, когда он никак не выражал своих чувств. И это в возрасте, когда все другие груднички тянулись к родителям. В какой-то период он просто резко перестал улыбаться и гукать, смотрел своими светлыми глазёнками на окружающие лица, как будто видел их всех в первый раз. Сам на ручки к родителям не просился, а когда те брали его сами, то он не обнимал их за шею и даже в глаза не смотрел. Если его звали, то приходилось это делать несколько раз, да еще и тронуть его, чтобы он обратил внимание и сделал то, что от него хотят. Да и делал он все с отстранённым лицом. Как один раз даже выразилась мама в разговоре со своей подругой, иногда он напоминал ей живую восковую куклу. Этот период длился не так долго, но в это время Алеша, можно сказать, был самым неэмоциональным младенцем в мире. Потом все как-то само собой пришло в норму. Алеша снова стал ласковым и веселым ребенком, улыбался и охотно шел на ручки. Любил играть с погремушками, причем мог часами лежать один и тихонько греметь ими. Пошел он тоже сам, мама с папой просто обомлели, когда увидели в один прекрасный день своего десятимесячного сына спокойно идущим по коридору.

После годика Алеша стал часто просыпаться по ночам с криками. И хотя это немного беспокоило родителей, они не видели в этом ничего страшного. Ну, он же еще совсем ребенок, а дети по-разному растут. Наверное, все так бы и прошло, если бы бабушки не настояли сводить мальчика к врачу. Они часто шептались о чем-то в тайне от родителей Алеши. Пока в один прекрасный день старшее поколение не высказало, как они выразились, свое веское мнение. В итоге спустя пару дней мальчика повезли на другой конец города. Алеше к тому времени уже было почти полтора годика, он уже все понимал. По крайней мере, большой серый дом ему сразу не понравился. Но попытки вырваться из папиной руки не достигли успеха. С трудом родители завели упирающегося мальчика в чужую дверь. Фу, как же здесь невкусно пахло. Какие-то странные люди ходили по коридорам. Но родители почему-то не разделяли Алешину неприязнь этому месту. Потом они все вместе зашли к белому дяде, который говорил что-то непонятное, дергал его за руки и ноги. Долго что-то писал, трогал его голову и снова писал. В общем, Алеше там не понравилось. Поэтому он был рад снова оказаться на улице. Но оказалось, что надо еще куда-то будет ходить с мамой. Каждый день мама его водила туда, где было много кричащих детей. И опять эти белые люди, которые приставали к нему с разными вопросами, трогали и крутили в разные стороны. А один раз даже положили его в большую коляску, которая громко шумела. Хорошо, что мама была рядом и держала его за руку.

Но скоро это все наконец-то закончилось. Просто как-то раз мама с папой пошли к белым людям одни, оставив сына с бабушками. Ну и слава богу, пусть сами разговаривают с ними, Алеша уже устал от их назойливого внимания к самому себе. Лучше уж он останется дома и будет тыкать чайной ложкой в коробку из-под обуви. И тихонько сопеть себе под нос под подозрительными взглядами бабушек.

А в это время консилиум врачей удивленно разводил руками на вопросительные взгляды мамы и папы Алеши. Ну нет у современной медицины разумного объяснения этой темной точке. Указка тыкала в фотографию Алешиной головы на белом экране, врачи по очереди говорили умные слова, смысл которых с трудом доходил до ошеломленных родителей мальчика. У их ребенка есть пятно в мозгу, но никто не знает, что это за пятно. Похоже на врожденные пустоты, но те выглядят по-другому. В итоге врачи решили, что раз на развитие и здоровье ребенка это никак не влияет, то надо просто наблюдать. С тем и отправили родителей Алеши домой, наказав заботиться о нем, как о самом обычном мальчике.

Он и рос до поры до времени, как самый обычный мальчик. Пока в детском садике, когда Алеша уже был в старшей группе, с ним не начали происходить первые странности. Началось все с того, что он начал путаться в проявлении своих эмоций. Когда все смеялись, он мог громко заплакать. Или, когда все, затаив дыхание, слушали страшную сказку, которую им тайком от воспитательницы рассказывала старая нянечка, мог засмеяться. Или начать говорить что-то совсем непонятное, про какой-то яркий свет, большие горы. Детский голосок Алеши звучал в такие моменты пугающе тихо и был лишен всякого выражения. Со временем такой его голос стал привычным для детей, и они перестали обращать внимание на его тихие монологи. Но тем удивительнее было для них, когда он вдруг громким и даже немного злым голосом выкрикивал что-нибудь неразборчивое в столовой.

Поначалу Алешиных странностей никто, кроме других детей, не замечал. Да и они сначала просто смеялись над ним, и только потом начали сторониться его. Но вскоре и воспитательницы с нянечками стали удивленно переглядываться. У бабушек вытянулись лица, когда мама рассказывала им о чудачествах их любимого внука. Ну а что, и такие дети нужны, пошутил папа. Чтобы другим скучно не было. Мама в ответ фыркнула и сказала, ты так говоришь, как будто Алеша — это какое-то отклонение от нормальности. Мама у Алеши была умная, но иногда она говорила так, что ее не понимали. Папа с удивлением посмотрел на нее и ответил, а может это тоже нормальность, но просто другая?

При этом дома Алеша оставался все тем же милым малышом, который нежился в бабушкиных заботах. Только вот его глаза… Что-то в них иногда проскальзывало такое, отчего даже у взрослого человека шел мороз по коже. Что-то совсем не детское. Примерно в это же время у Алеши началась и какая-то путаница в тактильных ощущениях. Например, он терпеть не мог мягкие игрушки, которые отбрасывал от себя так, словно они были горячими. Зато часами мог играть с колючей шваброй. В результате такой путаницы в эмоциях и ощущениях у Алеши иногда случались приступы необъяснимого крика. Как было ночами в детстве, но только днем. Слава богу, что происходило это только дома, по крайней мере, воспитательницы о таком молчать бы не стали. Так вот, успокоить его в такие моменты было непростой задачей, никакие слова и прижимания к себе не помогали. Он успокаивался только сам, начиная раскачиваться или медленно кружиться. Иногда докружившись до слабости в ногах, Алеша падал на пол. Но даже тогда он не плакал и не смотрел в сторону взрослых. Хорошо, что происходило это всегда при его родителях, потому что бабушки, наверное, с ума бы сошли.

Что делать в таких ситуациях мама с папой Алеши не знали. Но и снова таскать ребенка по врачам тоже не спешили. Хотя они и понимали, что эмоциональные проявления их ребенка совсем не соответствуют тому, что происходит с ним в реальном мире. И, к сожалению, эта разница со временем становилась все заметнее. Все вокруг делали вид, что с Алешей все в порядке и относились к нему как к любому другому ребенку. А с ним и вправду все было в порядке, за исключением редких недоразумений, которым по молчаливой договоренности взрослые не придавали никакого значения. Одним из таких проявлений стала любовь мальчика смотреть на стекло. Причем не на то, что было за самим стеклом, а именно на поверхность стекла. Так, Алеша мог долго смотреть в мутное стекло аквариума, стоящего в холле детского сада. Около прижатого к стеклу его лица собирались рыбки, шевелили своими крошечными губами, и со стороны казалось, что они о чем-то неслышно разговаривают. Но мальчик их совсем не замечал, в глубине мутной поверхности стекла ему виделось что-то свое, недоступное другим людям.

— Я тоже люблю молчать, — тихий шепот с другой стороны аквариума, светлый кружок от ее прижатого к стеклу носика.

— Потому что, когда я думаю, мне кажется, что я говорю вслух. Они же слышат мои мысли?

Алеша в ответ дружелюбно засопел, отстранил лицо от стекла и выдохнул на него. На запотевшем стекле написал пальцем, — да.

Ее звали Лия, она жила в соседнем подъезде и почему-то всегда была грустной. Ну, может быть и не всегда, но она никогда не носилась по детскому саду, как другие девочки. Хотя Алеше казалось, что она была не грустной, а просто задумчивой. И еще он иногда думал, что она тоже знает что-то такое, чего другие не знают. Ну, может, и знают, но точно не понимают. И даже не догадываются об этом. Ну, хотя бы о том, что необязательно говорить вслух, чтобы тебя поняли.

А еще она была красивая. Чуть вздернутый кверху носик и круглые глазенки, как у куклы. Тонкие светлые волосы и смешные ямочки на щечках, когда она улыбалась. Он видел такие же в телевизоре, там мама кормила малыша, а он также улыбался с ямочками. Может, это ее в детстве там снимали? Но он ее не помнит совсем маленькой, они первый раз встретились уже в садике, хотя и жили по соседству. Сначала они ходили в садик и обратно друг за другом, он с бабушкой или с папой, она со своей мамой. Долго так ходили, издалека наблюдая друг за другом. И, наверное, так и проходили бы до самой школы, пока на новогоднем утреннике Алеша нечаянно не пролил сок на мальчика из соседней группы. Тот был выше Алеши и ударил его в живот. Согнувшись от боли, Алеша краем глаза увидел, как Лия стукнула своим детским кулачком его обидчика прямо по уху. Потом наконец-то увидевшая все это безобразие воспитательница рассадила всех по местам.

Следующее утро ничем не отличалось от других, Алеша также грел руку в бабушкиной ладони, нехотя переставляя сонные ноги в сторону садика. Впереди знакомо покачивалась фигурка Лии с мамой. Вдруг она оглянулась, высвободила свою руку из маминой, и, повернувшись, пошла прямо к Алеше. От неожиданности он замер как вкопанный. Бабушка в недоумении посмотрела сначала на внука, потом на подошедшую Лию.

— Здравствуйте, — девочка, подойдя прямо к нему, спокойно вынула его руку из бабушкиной варежки, и сама взяла его за руку. Так они за руку с Лией и дошли до детского сада, сопровождаемые сзади двумя парами изумленных глаз. Так и ходили они в садик и обратно, держась за руки, это стало для всех таким привычным, что, если Алеша приходил в садик один, его первым делом спрашивали про Лию.

К школьному возрасту Алеша подошел достаточно развитым ребенком. Усилиями бабушек он знал почти наизусть стандартный набор детских сказок. Любил смотреть по телевизору программы про животных, а потом часами лепил из пластилина их фигурки. Мог долго водить пальцем по географической карте, повешенной на стену в его комнате для общего развития. В старшей группе воспитательница даже хвалила Алешу за его спокойный характер и усидчивость. А про его детские выкрутасы все уже давно забыли.

Поход в первый класс для Алеши можно было сравнить с полетом человека в космос. Ожидания у него были разные, было и страшно, и интересно. Но после первых дней школьной жизни Алеша честно признался себе, что она ему не очень понравилась. Даже вынужденное пребывание в детском садике не производило на него такого гнетущего впечатления неотвратимости. С самого начала еще в первый день ему не понравились взгляды других детей, суета и толкотня. Откуда здесь столько детей, подумал он, а еще по телевизору на демографию жалуются. Столько чужих голосов, мелькают лица и руки, кто-то наступает на ноги. В общем, после громкой песни и выступления толстой тети у входа в школу Алеша настолько растерялся, что наотрез отказался давать свою руку высокой девушке в школьной форме, которая собралась его куда-то вести. Так и остался стоять, глядя вслед заходящему в здание школы своему первому «А». Все уже расселись в классе, когда его туда завел за руку папа и с улыбкой сказал учительнице, вот, мол, принимайте еще одного бойца.

— Тебя ведь Алеша зовут? Проходи вон на то место, в среднем ряду, — учительница ободряюще похлопала мальчика по спине и начала урок.

А вот на самих уроках Алеше понравилось. Было интересно слушать про путешествия в разные страны и города. После уроков в раздевалке кто-то дернул его за рукав. Это была она, Лия. Она тоже пошла в школу, стала учиться в параллельном классе на букву «Б». Из школы они возвращались вместе, совсем как раньше, также держась за руки. И казалось, что все у них будет хорошо в жизни, потому что не может быть иначе, пока они идут рядом и держатся за руки.

Появление новых странностей в поведении мальчика совпало с учебой в первом и во втором классах. Незаметно для родителей и одноклассников он все реже стал смеяться над шутками. Все сложнее становилось поймать его взгляд в разговоре. Алеша мог часто промолчать в ответ на вопрос. Со временем все окружающие мальчика люди почувствовали, что в нем что-то изменилось. А первыми заметили это его родители.

— Алеша, ты уроки сделал? Сыночек, я дома, — в прихожей послышался шум и шуршание одежды, пришедшая домой мама снимала пальто. Через минуту она уже была в комнате ребенка, погруженной в вечерние сумерки.

— Ну и где ты, — включая свет, спросила мама. Алеша неподвижно сидел на своей кровати, держа в руках раскрытую посередине книгу.

— Ты читаешь, да? А почему без света, тебе же ничего не видно, — мамина рука взъерошила волосы на голове сына.

— У тебя все хорошо? Как ты отучился? Наверное, снова ничего толком не ел, да? Ничего, сейчас что-нибудь приготовлю вкусненького, — мама пошла на кухню.

Казалось, она и не ждала уже от Алеши никаких ответных слов, потому что привыкла к его молчанию. Поэтому от его неразличимого шепота она вздрогнула и оглянулась на сына. Что изменилось, почему он ответил ей? Ведь сколько раз она задавала ему разные вопросы и не получала ни одного ответа. Вся ее поза выражала удивление, а в широко раскрытых глазах плескалось материнское беспокойство. Даже не посмотрев в сторону мамы, Алеша перевел взгляд на густеющую темноту за вечерним окном. Зачем что-то вообще говорить, если все понятно без слов. Но почему это понятно только ему одному?

3. Половина души

После того, как прошло время стандартного цикла, я понял, что фабрика душ вычеркнула меня из своих списков. Мои скитания теперь не имели никакой цели, потому что меня не ждали ни обнуление, ни загрузка. Я стал неучтенной половиной мыслеформы, у которой есть сознание и память. Бракованный элемент, который подлежит немедленному расщеплению, потому что ему не место на фабрике душ. Это просто ошибка, случай. Хм, ошибка случая. Это как раз про меня. Мне не было места ни на Земле, ни на Мофейло. В этом я был уверен, потому что в последнюю загрузку в тело человека я открыл для себя истину насчет того, как устроена связь Земли и Мофейло. Она была не сплошной, а расфокусированной во множестве носителей, в энергетических сущностях их тел, которые я мог читать и прикасаться к ним. Интересно, но они тоже чувствовали меня. Я изучал их узоры, звучание их силовых нитей. Но сейчас меня никто не замечал. Я стал странником между мирами, чужим и на Земле, и на Мофейло.

После того, как земная реальность вытолкнула меня обратно на Мофейло, я почувствовал, что канал энергетической связи, пробитый на доли секунды между мирами для загрузки моей мыслеформы, так и остался открытым. Тонкая как паутинка нить между половинами моей мыслеформы продолжала связывать Землю и Мофейло. Обнаружил это я совершенно случайно, почувствовав первые эмоции земного носителя, которые эхом донеслись до меня от оставшейся в нем половины моей мыслеформы. Мне, кажется, повезло стать той особенной мыслеформой, с которой происходят самые невозможные для Мофейло события. Каналы связи открывались на крошечные доли секунды только для переноса мыслеформы. И на пробитие таких каналов требовалось вся мощь энергетических линий Мофейло. Сколько могло потребоваться энергии для поддержания одного канала в открытом состоянии? Наверное, немало. Но мне показалось, что канал связи между моими половинками совершенно не тратил энергию Мофейло. Видимо, он тоже был каким-то неучтенным.

Так я стал чувствовать эхо эмоций носителя, которые передавались мне по связи с половиной меня в теле земного ребенка. Эмоции эти были разные, их амплитуда отличалась от запомнившихся мне по прошлым загрузкам ранних стадий развития носителей. Эти были более плавные, даже немного застывшие. А потом все внезапно изменилось. Жгучее осознание того, что я в теле человека, накрыло меня огненной лавиной. Звуки, запахи, ощущения кожи как миллионы иголок пронзили меня. Я открыл глаза и увидел обстановку человеческого жилища, знакомые по прошлым воплощениям предметы, лица чужих людей. Они улыбались мне, протягивали яркие предметы, похожие на детские игрушки. Всем своим видом они показывали свое дружелюбие. Я же до сих пор не верил тому, что со мной происходит. Вот это точно было за гранью любых вероятностей, это было неправильно, это противоречило всем законам мироздания. Такого не было никогда за неисчислимые углы хроносдвига со времен сотворения Земли и Мофейло, когда начала работать вселенская фабрика душ. Этого просто не могло произойти. Ни одна мыслеформа не могла напрямую, минуя куб загрузки, попасть в земной носитель. Я поднял руку и посмотрел на нее. Детская рука, значит я был в теле ребенка. Я почесал нос. Серьезно и строго посмотрел на лица взрослых, которые под моим прямым немигающим взглядом как-то съежились, улыбки стерлись с их лиц. Они были чужие, никаких эмоций при их виде я не испытывал. Десятки тысяч таких же лиц я видел в прошлых загрузках, эти ничем не отличались от них. Поэтому мой взгляд был полон отчуждения. Я проигнорировал протянутые ко мне руки и отвернулся к окну.

Должно же быть какое-то объяснение всему этому. Логичным выглядит предположение, что я попал в тело того же самого ребенка, в которое ранее загрузилась другая моя половина. Тогда первым делом мне нужно было соединить две половины моей мыслеформы вместе. Это было необходимо не только для моего собственного существования, но и в интересах этого ребенка. Потому что уже сейчас, вероятно, в его развитии появляются нарушения, так как неполная мыслеформа не может обеспечить полноценное развитие детского организма, страдают запоминание, эмоции, адекватные реакции на окружающие его события и явления. Да, наверняка сбои уже есть. И чтобы их устранить мне нужно найти свою половину и соединиться с ней.

Однако мои поиски ни к чему не привели. Не было в этом носителе другой половины моей мыслеформы. Я осторожно прикоснулся к мыслеформам находящихся в комнате людей. Но в них следов моего пребывания я тоже не почувствовал. Оставался единственный вариант, что одновременно с тем, как меня затянуло в тело этого ребенка, другая моя половина синхронно деактивировалась и оказалась на Мофейло. По каналу связи, который и сейчас оставался открытым. О, это был необычный канал, он не только всегда был открытым, но и мог, как оказалось, использоваться без куба загрузки. Получается, что это был мой индивидуальный канал, мой и моей половины, которая сейчас вернулась обратно на Мофейло.

Это, конечно, хорошо, что с момента загрузки в ребенка прошло незначительное время, потому что его долговременные воспоминания могли быть им утеряны вместе с деактивированной моей половиной. Если она в него вернется, он все вспомнит, если ему уже есть что вспоминать. Но ключевое слово здесь «если». Потому что после ее обнуления она снова станет пустой. И в кубе загрузки случай закинет ее в другой носитель. Если только мы не поменяемся также, как сейчас. И это для меня стало еще одним важным открытием — разделенные половины мыслеформы не только притягиваются друг к другу, но и могут меняться местами в теле носителя по каналу связи, который почему-то не закрывается. Кстати, надо мне ее как-нибудь назвать, а то другая половина моей мыслеформы звучит слишком громоздко. Пусть она будет первой душой этого ребенка. А я, так как загрузился в его тело вторым, буду, соответственно, второй душой. Звучит кощунственно, но хотя бы вносит некоторую ясность.

Так, теперь мне надо еще раз внимательно осмотреться изнутри. Да, это тело ребенка, и оно ничем не отличалось от моих прошлых носителей. Но то, что я обнаружил в голове этого юного создания, лишь укрепило меня в догадке, что моя мыслеформа в самый первый раз загрузилась в него хоть и в штатном режиме, но не полностью. Потому что в области мозга ребенка, предназначенной для контакта с мыслеформой, оставалось не активированное темное поле размером как раз для половины стандартной мыслеформы. То есть для меня. Я осторожно прикоснулся к этому месту. Но моя попытка активировать это поле была прервана. Меня резко ударило, скрутило и закружило в умопомрачительном хороводе из силовых линий, а потом выбросило из тела носителя также внезапно, как и затянуло в него. Раздался знакомый щелчок угла хроносдвига, и вот я снова плыву в бесконечном Мофейло. Снова время потеряло свое значение, отмечаемое лишь кружением рядом со мной чужих мыслеформ. Вокруг меня периодически вспыхивали искры, отмечавшие время заполнения кубов загрузки и раскрытия кубов обнуления. Тени кружились в хороводе, но меня это никак не касалось. Я плыл в мрачном омуте своих тягучих видений. Я мерил время своими мыслями, которые медленно сменяли одна другую.

Но что-то заставило меня отвлечься от них. Да, я точно видел эту тень раньше, я запомнил ее мерцающий узор. И это не была первая душа, то есть половина меня самого, которая сейчас сменила меня в теле земного ребенка. Это была другая, но неуловимо знакомая душа, что само по себе было невозможно. Не существует такой линии в их хаотичном движении, чтобы они пересекались дважды. Это было математически нереально, потому что вероятность такого пересечения стремилась к нулю в энной степени. Но даже не это было странно. Ладно, я как ошибка случая, запомнил узор этой души, но спустя ещё одну мысль меня догнало ощущение, что и она меня помнит. А вот этого не могло быть совсем, потому что двух ошибок на Мофейло одновременно быть не могло. Одна — это случайность, а две уже система. Или это совсем не случайность? Нет, здесь все случайно, и загрузка, и выбор носителя, и пути душ после их обнуления. Всем здесь правил Его Величество Случай, который мерил одинаковую долю случайности для всех.

Кроме меня. Или не только меня? Почему я так уверен, что мой случай исключительный? Что никто в теле носителя не умирал дважды? Мне кажется, что у меня с этого как раз и начались сбои, которые в итоге привели к расщеплению моей мыслеформы. Тот день я помнил. Хотя не все свои дни в последних носителях я мог воспроизвести, иногда целые годы были белым пятном. Я помнил мир их глазами, несколько десятков лет человеческой цивилизации уместились для меня в пяти человеческих жизнях, некоторые из которых прерывались слишком рано, чтобы считаться полноценным пребыванием в носителе. Он был обычным человеком, все как у всех. Детские годы, учеба, работа, друзья, планы на будущее. Стандартный набор атрибутов жизни носителей мужского пола, одинаковые впечатления, образ жизни и мышления. Не фантазер, мыслил всегда вполне реально. В бога верил отстраненно, допускал, что не все так просто в этом мире, ну, наверное, и в других тоже. Ничего плохого о нем я вспомнить не мог.

Так вот, в тот день он опаздывал на поезд. Уже сидя в вагоне, он думал об этой поездке, как не вовремя она случилась. Но и отказаться было никак. Нахлынула меланхолия, полезли мрачные мысли, типа, что в жизни было и как оно вообще, если вдруг. И что ехать еще порядочно, и по времени, ну и по расстоянию тоже. Знал бы, что потом время и расстояние он будет мыслями мерять, так бы ими не разбрасывался.

Но доехал нормально, добрался до центра города и прямо на одной из улиц, переходя дорогу, связь с реальным миром была им утеряна. В прямом и в любом ином смысле. Причем обстоятельства этого не сохранились в моей памяти. Не было никаких ощущений движения, пространства, времени, ничего этого не было. Был обычный переход мыслеформы в куб обнуления, то есть ее дезактивация. Но не в этом случае. Тогда для меня все было впервые, я еще ничего не знал о Мофейло. Первым простым не чувством и не эмоцией, нет, точнее это назвать знанием, было то, что я не один. Это как сидя в набитом пассажирами автобусе, закрыть глаза и знать, что вокруг много людей. Но их было не просто много, это совсем мало для того количества, про которое я теперь знал. И если еще несколько мыслей назад их число могло показать мне исчислимым, то теперь я не сомневался в их бесконечности.

Тогда был первый раз, когда я ощутил свое сознание на Мофейло. Это стало для меня настоящим потрясением. Здесь нет ничего. Нет пространства, поэтому нет никакого ощущения движения. В мыслях любое движение равно своему противоположному значению, потому что его нечем измерить. И времени тоже нет, и не просто, потому что его нечем измерить, а потому что нет такого ощущения как время. Отрезок чего-либо я измерял своими мыслями, которые были настолько долгими, что вполне вероятно могли целиком занять чью-то земную жизнь.

Все это знание лавиной накрыло мою душу, которая начала вращение в кубе обнуления. Однако земная медицина иногда творит чудеса. В тот раз у нее получилось вернуть к жизни моего носителя. Фабрика душ вырвала меня из куба обнуления и вернула в прежнее тело. Но вырвала меня она уже из процесса обнуления. Поэтому после повторной загрузки в тело воскресшего человека часть его прошлых земных воспоминаний оказалась утрачена, а память о Мофейло сохранилась. Вот так вот все у меня и началось.

Да, я не ошибся, та же самая душа снова оказалась у меня на пути. Подчиняясь непонятому для себя желанию, я направился за ней в движение, которое заняло много мыслей. Очертания окружающих звезд стали чужими, и хаотичного мельтешения теней рядом уже не было. Внизу виднелся клубок силовых линий Мофейло, по которым искрами змеилась энергия. Когда я был почти готов в третий раз испытать чувство узнавания этой души, я внезапно увидел чужое небо. Неужели я достиг края бесконечного Мофейло? Я застыл в изумлении, созерцая силуэты незнакомых галактик, очертания которых угадывались за матовой пеленой. Зачем эта душа привела меня сюда, и где она сама? Спустя вереницу одинаковых мыслей я собрался продолжить свой путь в Мофейло. Но не смог сдвинуться с места. Я буквально приклеился к матовой кромке Мофейло, она держала меня крепче любого капкана. Мысли по кругу, снова напрасные попытки вырваться. Видимо, так здесь и происходит уничтожение бракованных душ. Сознание того, что мне никогда не оторваться от этой точки, не имело эмоций. Просто конец и все. Пока я не услышал ее голос. Снова немыслимо, но снова факт. На Мофейло нет звуков, но я слышал голос, который звал меня. Звал по имени того земного мальчика, в котором я успел побывать. Чистый и пронзительный голос незнакомой девочки, он проник глубоко внутрь меня. Волна желания жить распирала меня изнутри, и я исторг из себя рев, который детскими губами взорвал ночную тишину квартиры. Зажегся свет, чужие испуганные лица, которые, видимо, были биологическими родителями этого ребенка, в тело которого меня снова затянуло. С трудом удержался, чтобы не укусить руку, которой меня хотели погладить по голове. Зачем столько эмоций, это всего лишь детский крик, что в нем такого?

4. Почему он молчит

Алеша внезапно проснулся от громкого звука. Была еще глубокая ночь, родители спали, и что его могло разбудить было непонятно. В квартире было тихо, свет уличных фонарей немного разбавлял темноту его комнаты. Он сел на кровати и даже зашипел от резких толчков в висках. Потом зачем-то поднял руки вверх, подергал себя за нос, за уши. Схватившись руками за щеки, он повернулся к зеркальной дверце шкафа. Отразившееся в нем сморщенное вокруг носа лицо напоминало застывшую восковую маску из фильма ужасов. Оно то расправлялось, как натянутая ткань, то кривилось гримасами боли. Никому бы даже и не поверилось, что хозяином этой физиономии был совсем еще маленький мальчик. Но ему сейчас не было никакого дела до этих сомнений, потому что у него ужасно раскалывалась голова. Причем он не мог сказать в каком месте. Она болела везде, с боков и сзади, болели даже уши и зубы. Алеша закрыл глаза и хотел позвать маму, но язык его не слушался, он был не в силах сказать хоть слово. Тем более в таком состоянии он бы не смог произнести ничего внятного. Если бы даже у него получилось выдавить из себя какие-нибудь звуки. А по этому поводу у Алеши были сомнения, потому что он уже давно не разговаривал. И боялся, что у него не получится сделать это также легко, как выходит у других.

За окном взорвались раскаты грома, потом капли дождя звонко забарабанили по карнизу. Алеше захотелось наорать на эту противную тучу, из которой вытекал дождь, обозвать ее разными нехорошими словами. Но даже дождю он сказать ничего не мог. Просто сама мысль о том, что для этого нужно будет что-то говорить, приводила его в неописуемый ужас. Он не доверял даже дождю. Ему хотелось спрятаться от всего мира, стать невидимым и бежать, бежать от всего, что окружало его каждый день, от чужих голосов, от дождя и от солнечного света.

Хотя сейчас вроде бы ночь. Или уже светает? Да и какая ему разница, он давно уже путал сон с явью, а день с ночью. Но иногда даже открыть глаза, чтобы убедиться в этом, он не мог. Зачем? Как будто время что-то меняло в его жизни. Со временем у него не было связано никаких надежд и ожиданий, тихое тиканье из старенького будильника на столе не значило ничего, кроме приближения вечера или утра.

А утром снова придётся идти в школу. Причем ходить туда Алеше с каждым днем хотелось все меньше и меньше. Не то чтобы было совсем не интересно, на некоторых уроках он даже сидел, затаив дыхание. Нет, его напрягала необходимость там находиться. Что-то постоянно говорить, как-то реагировать на чужие слова. Быть постоянно в движении, в общении, да еще и отвечать на вопросы. Таких моментов Алеша всегда старался избегать, но в школе от этого было никуда не деться. И если еще в начале первого класса он пытался как-то участвовать во всем этом, то потом постепенно его желание пропало. Он начал замыкаться в себе, старался избегать разговоров и при любой возможности уходить от общения. Единственным его утешением была дорога в школу, когда они с Лией шли рядом, держась за руки. С ней ему было спокойно, как ни с кем другим. Потому что с ней ему не нужно было притворяться и говорить, они всегда понимали друг друга молча, без слов.

Родители не пытались вытянуть из своего сына впечатления от школы, они были рады уже самому факту того, что он ходил туда. Когда приходили бабушки, они, конечно, задавали разные вопросы, на которые отвечали в основном мама с папой. Ну и хорошо, потому что и сами вопросы, и вообще все, о чем они говорили, казалось Алеше таким неинтересным. И уж точно его это не касалось. Поэтому он старался незаметно уйти в свою комнату. Нет, не читать, а просто смотреть. Куда угодно, в окно, на стену, на пол. Читать Алеша не то чтобы совсем не любил, он просто не мог долго думать о содержании книги. Оно ускользало от него, и уже через пару страниц он терял интерес к прочитанному. Причем к тому, что он читал, воображение мальчика оставалось безучастным. Он не представлял себе каменных замков и закованных в латы рыцарей. Для него буквы и слова, описывающие предметы и действия, оставались всего лишь буквами и словами. Потому что мыслительный аппарат у него был устроен по-другому. Так, однажды одна из бабушек со вздохом сказала, да уж, Алеша не книголюб в отличие от его мамы, которая раньше глотала книги. Алеша с ужасом уставился на свою маму, пытаясь представить, как она глотает книги. Как она это делала, книги же большие, а рот у нее такой маленький. Абстрактный смысл таких выражений был непонятен мальчику, который привык обо всем думать только конкретно.

К середине первого класса Алеша полностью замкнулся в себе. Почти не разговаривал с одноклассниками, на вопросы отвечал односложно либо просто движениями головы. Или вообще не отвечал. Классная учительница рассказала его маме, что учителя порой не могли вытянуть из него ни единого слова. Хотя иногда он выдавал короткие монологи. Вот только совершенно невпопад, например, на русском языке мог начать отвечать таблицу умножения. А на математике — рассказывать о животных, которых дома видел по телевизору.

Да и вообще с уроками у Алеши не всегда все получалось. Например, занятия математикой для Алеши вообще были лишены смысла. Если дома при помощи мамы он мог решить пример, то в школе тот же самый пример вводил его в ступор. Мама удивлялась этому, но она не понимала, что это не тот же самый пример, а совершенно другой. Другой, потому что в другом месте — это же так просто понять. Поэтому никакой связи между тем, что он не готовился к урокам и поэтому получил двойку, нет совершенно. Между ними и не может быть связи, это совершенно разные вещи, — Алеша был в этом уверен. Читать дома и читать то же самое в школе, это тоже совсем разные действия. Поэтому к подготовке домашних заданий Алеша относился весьма скептически.

Встревоженные родители были напуганы возобновившимися недоразумениями, которые, как они думали раньше, остались в прошлом. Паниковать и ходить к врачам они по-прежнему не стали спешить, потому что надеялись, что все пройдет само собой. Но время показало, что их надеждам не суждено было сбыться. Необычность Алеши с каждым днем становилась все очевиднее не только для его одноклассников и учителей, но и для самих родителей мальчика. От полного отчаяния их спасало только то, что недоразумения носили безобидный характер и никому вреда не причиняли. Например, во время урока Алеша мог выйти к доске и начать рисовать лошадок или вообще выйти из класса. Когда его спрашивали, зачем он так делает, мальчик отвечал, что ему стало скучно. Причем на некоторых уроках ему было весело, он от души смеялся под недоумевающими взглядами учителей и одноклассников.

Больше всего Алеша не любил уроки физкультуры. Переодевание в спортивную форму для Алеши представляло собой сложную задачу. Ему было трудно связать воедино несколько разнонаправленных действий, которые он должен был делать одновременно — одно снять, а другое одеть. Хотя ему нравилось играть в мяч с другими ребятами. Но когда дело касалось разных физических упражнений, толку от него было мало. Даже со стороны было видно, с какой неохотой он подходил к турнику и вяло висел на перекладине. Учитель физкультуры обреченно махал рукой и вызывал следующего ученика. Узнав об этом, отец Алеши повесил дома на стену турник, но тот так и остался предметом интерьера. Если вначале Алеша под напором отца еще иногда висел на нем, то потом турник стал выполнять функцию вешалки для одежды.

Но больше всего родителей тревожило молчание их сына. Он мог резко замолчать во время разговора, буквально оборвав себя на полуслове. Или проснуться утром и молчать. Причем его молчание было особенным, не таким, как молчат, например, обидевшиеся дети. Алеша молчал так, что было совершенно очевидно, что он совсем ничего не слышит. Все обращённые к нему слова просто не достигали разума мальчика. И сказать он не мог ничего, потому что сама возможность говорить была им забыта. Он уходил вглубь себя, причем настолько далеко, что у окружающих его родных людей возникал жуткий дискомфорт. Им становилось страшно от того, что ребенок не сможет найти дорогу обратно и останется в таком состоянии навсегда.

К третьему классу такие уходы Алеши вглубь себя стали повторяться с пугающей его родителей периодичностью. Где-то раз в месяц на несколько дней их сын превращался в живого робота, который вроде бы все понимал, но никак не реагировал на происходящее вокруг него. В такие дни от мальчика было невозможно добиться ни слова. Ну ладно еще дома, мама с папой, бабушки и дедушки уже привыкли к странностям своего любимого чада. Но вот в школе им приходилось время от времени объясняться с учителями. Слава богу, что большинство из них относилось к такому нетипичному поведению ученика с пониманием. Но отдельные педагоги упорно не хотели признавать за Алешей право молчать в ответ на заданные вопросы, считая это его прихотью или блажью. Поэтому хорошие оценки у него перемежались с двойками, которые он получал, в том числе и из-за своего молчания.

Хорошо хоть, что такие периоды проходили довольно быстро. Буквально за день-другой Алеша оживал, начинал смотреть всем в глаза, улыбаться и даже звонко, заливисто смеяться. Обычный детский беззаботный смех звучал для родителей как гимн надежды. И ни они сами, никто вокруг не знал, откуда Алеша возвращался и где он был. И был ли он внутри себя тогда, когда снаружи его присутствия никто не чувствовал.

Причем, несмотря на все его чудачества, ребята в классе Алешу любили. Потому что в периоды своей нормальности он мог быть очень общительным и веселым. Несколько раз его родителей даже вызывали в школу, чтобы сообщить о проделках их Алеши. Вы бы видели, какой радостью и гордостью сияли их лица, когда учителя выговаривали им за шалости сына. Словно они хвалили их ребенка за самые выдающиеся подвиги на белом свете. Да это так и было. Потому что давало им надежду, что все с их сыном будет хорошо, что он такой же, как и все. Родители Алеши пока не знали, что с годами места для надежды в их жизни будет становиться все меньше и меньше.

Отдельную страницу в жизни Алеши занимала Лия. Так получилось, что, взяв на себя заботу о нем еще в детстве, девочка и в школе продолжала его опекать. Хотя со временем эта опека превратилась в полноценную дружбу. К завершению начальной школы Лия была лучшим другом Алеши. Они часто делали уроки вместе, и родители мальчика были этому очень рады. С Лией Алеша мог говорить или молчать о чем угодно. Ему всегда казалось, что она понимает его лучше всех, даже когда он молчит. Да, Лия тоже любила молчать. Ей нравилось быть одной, и она тоже часто погружалась в свои мысли. Как про нее говорили иногда учителя, — спит на ходу. Поэтому Алеше так хорошо и уютно было молчать рядом с ней. А уж когда они оба были в хорошем настроении, могли смеяться хоть до утра.

Этот хмурый сентябрьский день был похож на обычные школьные будни четвероклассников, которые с нетерпением ждали звонка с последнего урока. Алеша с самого утра чувствовал себя не в своей тарелке, а к концу учебного дня им овладела полная апатия. Это погружение в себя было настолько реальным, что потом, спустя пару дней, он совершенно не мог вспомнить, как он добрался домой в тот день. И еще не мог вспомнить, что он делал в последующие два дня, которые он провел дома. Родители, видя состояние своего сына, просто не рискнули отпустить его в школу. Но мальчика не покидало сильное ощущение, что в период его отсутствия в реальном мире с ним произошло что-то очень важное. Алеше казалось, что была какая-то встреча, которая сильно повлияла на его дальнейшую судьбу. Нет, он ничего не помнил, ни других людей, ни каких-либо слов. Это было просто ощущение. Еще он помнил чей-то взгляд. Тяжелый такой, пристальный взгляд кого-то несоизмеримо старше и мудрее него. А еще Алеша думал о Лие. Почему-то ему казалось, что это она вытащила его вчера из погружения в себя. Но мама сказала, что Лия к ним не приходила. Но почему он тогда четко слышал ее звонкий голос, который звал его по имени?

На следующий день она неслышно подошла к нему на перемене. Он стоял около окна и не видел ее, но почувствовал легкое как майский ветерок дыхание девочки.

— Ты где был, — почему-то шепотом спросила она.

— Не знаю, — также шепотом ответил Алеша. Он часто заморгал, потому что ему захотелось плакать. А еще ему захотелось рассказать все Лие, но он не знал, что рассказывать. Проморгавшись, Алеша повернулся лицом к девочке.

— Знаешь, это какое-то место, где никого нет. И когда я туда попадаю, я не могу сразу уйти, что-то меня там держит.

Лия взяла его за руку и встала рядом, облокотившись на подоконник.

— Оно там меня держит и не дает разговаривать. Поэтому я молчу.

— Я тоже молчу, — девочка сжала руку Алеши своей маленькой теплой ладошкой.

— А в последний раз мне показалось, что я увидел там тебя. Я услышал твой голос, ты звала меня по имени, и поэтому я вернулся.

— Да, я знаю, — Лия высвободила свою руку и пошла в свой класс, провожаемая удивленным Алешиным взглядом и резкой трелью школьного звонка.

Весь день Алеша думал, что же знает такого Лия, чего не знает он сам. Даже засыпая, он продолжал строить разные версии, одна чуднее другой. И только проснувшись утром, Алеша понял, что Лия имела в виду. Она говорила это просто так, что она тоже знает о таких состояниях, когда рядом тебе чудится другой человек. Она хотела поддержать его.

В школе Лия целый день как будто сторонилась Алешу. Он догнал ее перед большой переменой около столовой.

— Ты чего от меня убегаешь.

— Ничего я не убегаю, у меня просто уроков сегодня много.

— Лия, я понял, почему ты сказала, что знаешь.

— Что знаю?

— Что ты звала меня оттуда. Ты хотела меня просто подбодрить.

— Нет, я тоже была там, в том месте, где никого нет.

Девочка зашла со своим классом в столовую, оставив озадаченного Алешу около рукомойников. Их класс будет обедать на следующей перемене. Что имела в виду Лия, Алеша снова не понял. А сами они об этом больше не разговаривали. Все стало, как раньше, они вместе ходили в школу, часто молчали, делали уроки. Алеша не любил делать уроки. И вообще никаких особых склонностей к учебе он не проявлял, знаниями не блистал, был середнячком. И почти ничем не отличался от других ребят, если бы не периоды его замкнутости. К радости родителей все его детские недоразумения к десяти годам, то есть к окончанию начальной школы, свелись только к таким периодам молчания.