Бесплатный фрагмент - Моя исповедь

Предисловие

Я безумно люблю жизнь. И не хочу умирать.

Что останется после меня?

Кто будет помнить обо мне, кроме моих сыновей?

Меня эти вопросы тревожат уже много лет. Я не хочу исчезнуть бесследно. Вот почему я решила написать книгу о себе, о своей жизни.

«Пока живет память обо мне, живу и я!»

Ваша Галина Башкова

Отец

С чего начать свое повествование? Начну, наверное, со своего отца. Почему с него, а не с матери? Возможно, потому что именно он дал мне имя, когда увидел меня маленькую и черноволосую.

— Вылитый галчонок! — сказал он тогда.

Так я и стала Галиной. Для него — Галчонком, тогда как мама в лучшем случае звала меня Галкой, а то и Галькой. Хотя наша мама всех называла: Танька, Маринка, Валерка, Галка. Мама считала, что я была любимицей отца. Откуда она это взяла, я понятия не имею, ведь иногда его «любовь» ко мне проявлялась довольно-таки странно, я бы даже сказала, жестоко.

Отношения моих родителей трудно назвать идеальными. Отец злоупотреблял алкоголем, поэтому маме приходилось много работать, чтобы прокормить и воспитать четверых детей: трех дочерей и сына. Наша старшая сестра Таня — ребенок от первого брака. Она — плод первой маминой любви. Мы же с Мариной и Валерой родились во втором браке. Возможно, нас зачали уже не по любви. Наш отец не слишком старался завоевать эту любовь, а, может, он просто понял, что все его усилия бесполезны. Я иногда думаю, что мама его никогда не любила. Они стали жить вместе, когда у нее уже была дочь. Возможно, если бы она проявила больше тепла к отцу, который воспитывал Таню как родную, он и сам был бы другим.

Порой мне кажется, что мама стала жить с отцом только для того, чтобы отомстить своему первому мужу, но получилось так, что всю жизнь она мстила только ему.

Мама всегда была красивой женщиной. Несмотря на полноту, она притягивала взгляды мужчин. Думаю, их привлекала не только внешность, но и ее веселый нрав. В любой компании в кругу друзей, она всегда находила повод для шутки и заразительного смеха. Главным украшением мамы были ее густые вьющиеся волосы. Однако она никогда не отпускала их даже до плеч, всегда нося короткую стрижку. Ей не нравились кудряшки, и, как ни странно, она завидовала мне — той, у кого были прямые волосы. Вот только завидовать было нечему: мои тонкие, редкие пряди даже в косички заплетать было стыдно. Поэтому, как и мама, я всегда носила короткие стрижки. А какой у мамы был голос! Мы обожали слушать в ее исполнении русские народные песни, особенно когда к ней присоединялся отец. Мама пела вторым голосом, а папа — баритоном. Но это случалось редко, только по праздникам, а потом они вовсе перестали петь вместе. Со временем маму стало раздражать все, что делал отец, и однажды он просто замолчал.

Отец красотой не уступал маме: стройный, с мягкими черными волосами и пронзительными голубыми глазами. Вместе они составляли поистине эффектную пару, вызывавшую зависть. Но за внешней привлекательностью скрывалось глубокое несчастье. Глядя на все, что происходило между ними, мы были несчастными детьми. Ведь наш отец не только злоупотреблял алкоголем, но и изменял матери. Возможно, ему было трудно понять женщину, полностью поглощенную работой, детьми и домом. Мать, выбиваясь из сил, не могла выполнять супружеские обязанности, и он искал утешения на стороне. Она не скрывала от нас его измен, хотя нам, детям, это было знать ни к чему. Наверное, она таким образом хотела защитить себя. От чего? Я думаю, чтобы снять с себя часть вины. Ведь в таких ситуациях, как правило, виноваты оба, но мама так не считала — она была уверена, что во всем виноват только отец.

Когда чаша терпения матери переполнилась, она приняла решение подать на отца в суд. Но не для развода — этого она боялась. В те времена разведенная женщина с четырьмя детьми была бы обречена на осуждение. Нет, ее целью были алименты, чтобы хоть как-то обеспечить своих детей.

Помнится, это было в день суда. Я сидела за столом, рисовала модели платьев и мурлыкала под нос какую-то песенку. На улице была прекрасная погода, по-летнему тепло и солнечно. Настроение у меня было отличное, пока не появилась мама. Она выглядела очень расстроенной, и следы слез были заметны на ее лице.

— Эта скотина решила меня опозорить. Пришел в суд в рваной и грязной рубашке, как будто только что слез с трактора. Так он хотел показать, что я плохая жена и никчемная хозяйка. Не мог, как нормальный человек, прийти в суд. Ведь я же не на развод подавала, а всего лишь на алименты, — высказав все это, мама ушла на работу, а я осталась в полном недоумении.

Внутри меня, подростка, все клокотало и бурлило — словно вулкан, готовый взорваться. Я видела, как мама надрывается, трудясь на заводе в две смены, чтобы обеспечить семью. Помимо нас, нужно было кормить и многочисленную скотину в личном хозяйстве. Мне было ее искренне жаль, а на отца я злилась сильнее, чем когда-либо.

Он вернулся домой вскоре после того, как мать ушла на работу. Стоило мне бросить на него взгляд, как я стала рассматривать его внешний вид. Отец и в самом деле выглядел неопрятно, и на нем была та самая грязная рваная рубашка. Я не знаю, какие чувства испытывала в тот момент: злость, обиду или стыд, но я не смогла промолчать и все ему высказала:

— Ну что? Выпендрился на суде?

И тут все началось. Я стояла, прислонившись спиной к столу, когда вдруг ощутила резкий удар по лицу. Представьте себе девочку, которой отец со всей мощью врезал своей мужской ладонью. Его рука полностью закрыла мое лицо, и сразу после этого прозвучал его вопрос:

— Ну? Что? Еще хочешь?

— Давай. Бей, — ответила я.

За этим последовал еще один мощный удар. Отец был зол и не контролировал свои эмоции. К тому же после суда он уже успел выпить.

— Ну что? Еще хочешь? — вновь спросил он и смерил меня яростным взглядом.

— Давай, — повторила я.

Такая же злость была и в моих глазах.

На меня обрушился еще один сильный удар.

— Еще? — спросил он снова.

— Давай. Бей, — я не сдавалась, и снова последовал удар.

Я уже и не помню, сколько раз он меня ударил. Вместо того чтобы промолчать, я упрямо проявляла свой характер — да, характер у меня действительно непростой. Он остановился лишь тогда, когда у меня хлынула кровь из носа. Прикрыв лицо рукой, я выскочила из дома. Я бежала, а сама про себя повторяла: «Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!» Слезы и кровь смешались на моем лице и текли сквозь пальцы.

Недалеко от нашего дома находился небольшой пруд. Летом мы ловили там головастиков, а зимой катались на коньках. У пруда я остановилась, присела на берег и начала смывать кровь. В голове звучала одна-единственная мысль: «Я ему этого никогда не прощу». Я сидела на берегу, и слезы градом катились по щекам. Мне было больно? Да. Но больше всего пострадало мое самолюбие. Я уже начала приходить в себя, когда вдруг на дороге показался Олег — мой спаситель! Он был изумлен и поражен, увидев меня с красными от слез глазами и опухшим носом. Мой вид, признаюсь, оставлял желать лучшего, но в тот момент это было последнее, о чем я могла думать. Мне было очень плохо. Я нуждалась в защите, хотела, чтобы меня кто-то пожалел и успокоил. Прижавшись к Олегу, я снова разрыдалась. Он обнял меня за плечи и повел домой. По дороге я рассказала ему все, что произошло между мной и отцом. Олег слушал, не говоря ни слова. Так мы вошли в дом.

Заикаясь и не переставая плакать, я опустилась на кровать. Олег сел рядом и тихо пытался меня успокоить. В этот момент в комнату медленно вошел отец. Сострадательно глядя на мои слезы, он присел на край постели и осторожно потянулся ко мне. Я с отвращением поджала ноги: его прикосновения были мне глубоко неприятны, и я вообще не хотела его видеть.

— Доча, прости меня. Я не хотел, — сказал он тихим, спокойным голосом.

Отец явно сожалел о содеянном.

— Не трогай меня. Я не хочу тебя видеть.

— Прости, Галчонок! — он продолжал гладить меня по ноге.

Злоба и обида во мне так и кипели, и бесполезно было в тот момент просить у меня прощения.

— Я тебя никогда не прощу, — вот и все, что я могла ему тогда ответить.

Отец с поникшей головой и глазами, блестящими от слез, вышел из комнаты. Увидев его в таком жалком виде, я почувствовала, как в груди что-то кольнуло. Возможно, в тот момент я впервые почувствовала к нему жалость.

— Галя, ты должна простить отца, — сказал мне Олег.

Но я еще не была готова к прощению:

— Нет. Никогда. И не проси.

Олег понял, что спорить со мной сейчас бессмысленно, и отступил. Что произошло дальше, я не помню. Возможно, успокоившись, я уснула, а Олег отправился домой.

Я бы хотела остановиться на этом эпизоде, но тогда не будет показана полная картина моих отношений с отцом и матерью, поскольку именно эти отношения формируют все события моей жизни.

Мой отец никогда не был примерным семьянином. В тот день он снова вернулся домой пьяным. Уже стемнело, и вся семья собралась вместе. Наша беда заключалась в том, что мама не могла стерпеть пьяного вида отца, и каждый раз именно она первой разжигала пламя ссоры.

— Явился — не запылился, скотина пьяная, — так мама всегда встречала отца, когда он был пьян.

— Мать, не бурди, — отец любил применять именно это слово в разговоре с мамой, когда она начинала ругаться.

Слово за слово — и снова разгорелся скандал. Неясно, кто первым поднял руку — отец на мать или мать на отца, или же один из них всего лишь пытался защититься, однако родительская ссора переросла в драку. Мы, дети, тут же бросились на защиту матери. Совместными усилиями отец был зажат в углу коридора, и каждый из нас пытался его успокоить. Я же, в свою очередь, стремилась использовать швабру, чтобы нанести удар и положить конец этому безумию.

— Галку, Галку держите! Заприте ее в комнате! — кричала мама.

Она прекрасно знала, на что я способна в гневе, но было поздно: я уже успела дотянуться до отца и ударить его прямо по носу. У него тут же пошла кровь. Я не могла спокойно смотреть, как он обижает маму, тем более — распускает руки. В те моменты мы не пытались разобраться, кто прав, а кто виноват, но если отец был пьян, то вся вина, безусловно, лежала на нем.

Важно понимать: этот случай произошел еще до первого инцидента, так что это не было моей местью отцу. Нет, ни в коем случае.

Уже стемнело. Мы разошлись по комнатам и легли спать, а родители продолжали выяснять отношения. Их долгие перебранки не давали нам уснуть. Мы прислушивались, опасаясь, что ссора снова перерастет в драку. Вскоре я услышала слова матери:

— Уходи. Я не хочу тебя больше видеть. Убирайся из дома и живи, где хочешь!

Я затаила дыхание, прислушиваясь к каждому шороху. Что произойдет дальше? Если отец опять начнет распускать руки, я должна буду броситься на защиту мамы. Но вместо ожидаемого шума борьбы я услышала скрип двери нашей комнаты, и в проеме показался отец. Он стоял там, молча глядя на нас. Затем, медленно подойдя и опустившись на колени у дивана, где мы спали, он начал шептать слова прощения. В темноте комнаты я, лежа на самом краю, отчетливо видела его глаза — они были полны слез. Он плакал, просил прощения и прощался. Сердце сжалось от жалости. Никогда прежде я не видела отца таким. По его щекам текли не просто слезы, а настоящие, горькие слезы отцовской любви.

Сколько папа отсутствовал после того злополучного скандала, я не помню. Но со временем он вернулся в семью, и жизнь постепенно вошла в привычное русло.

Накануне моего первого выпускного экзамена произошла еще одна стычка с отцом. Было теплое летнее утро. Я уже стояла нарядная, в белой блузке и темной юбке, готовая к первому испытанию. Настроение было приподнятым: я хорошо подготовилась и не волновалась. Вдруг я услышала, как ругаются родители. Заглянув в комнату, я увидела, как отец пытается вырвать кошелек из рук матери, которая сидела на диване. Квартиру наполнили крики, оскорбления и ругань. Оба вцепились в кошелек, не уступая друг другу. Мне хотелось заткнуть уши и сбежать, но кто поможет маме? И я, как всегда, вступилась за нее, движимая чувством справедливости.

Кто прав? Ну, конечно же, мама! Другого исхода быть не могло. Я тут же набросилась на отца, повисла на его спине, пытаясь отцепить его сильные мужские руки от маминого кошелька.

— Отстань от мамы! Отпусти ее! Не трогай! — это все, что я могла сделать, чтобы защитить ее.

Он развернулся, схватил меня за шиворот и с силой ударил головой о журнальный столик, стоявший неподалеку. Трижды я почувствовала резкую боль, когда моя голова ударялась о его поверхность. Головокружение и пульсирующая боль в голове были сильны, но, к счастью, обошлось без крови. На экзамен я поехала, заливаясь слезами, охваченная страхом и болью. Тем не менее мне удалось взять себя в руки. Пока я ехала до школы, слезы высохли, и никто даже не догадался о моем состоянии. И вопреки всему экзамен я сдала на «отлично».

Возможно, из прочитанного сложится впечатление, что у нас с отцом были напряженные отношения, а мама души во мне не чаяла. Но это лишь видимость — все было с точностью до наоборот. От отцовских кулаков страдала не я одна. Доставалось всем: и Тане, и Марине. Брата, кажется, эта участь миновала.

Описывая эти эпизоды, я не стремлюсь очернить отца. Моя цель — показать себя в тех ситуациях. Ведь это моя история, моя исповедь, и я пишу именно о себе.

В дальнейшем я с удовольствием поделюсь теплыми воспоминаниями об отце.

Наш отец воспитывался в детском доме, откуда неоднократно пытался сбежать. Его мечтой были теплые страны с изобилием сладких и сочных фруктов, где солнце ласкает кожу. Но каждое его стремление к свободе оборачивалось разочарованием: его ловили и возвращали в стены казенного дома. В среде, где все были так же лишены семейного тепла, ему было трудно постичь тонкости семейных уз. Детский дом давал кров и пищу, но истинное понимание семьи приходит только через личный опыт. Поэтому обвинять его в ошибках, совершенных в браке и отцовстве, без учета его прошлого, было бы несправедливо.

Еще в молодости отец освоил профессию тракториста. В те годы это было почетное ремесло, несмотря на всю его тяжесть и грязь. Но мой отец был не только работягой, но и человеком творческим — да, такие встречаются и среди рабочих. У него был красивый, почти идеальный почерк. Особенно выделялись заглавные буквы, напоминающие старославянские узоры с завитками. Я была очарована его письмом и старалась подражать ему. Почерк мамы, напротив, был совершенно иным — крупным и размашистым. Со временем мой почерк стал похож на мамин, как и моя внешность.

Отец обладал не только красивым почерком, но и талантом художника. Любое изображение он мог воспроизвести с поразительной точностью. Помню, как он брал книгу по тракторам и рисовал для нас. Его копии были точными и безупречными в деталях. Наверное, поэтому именно он, а не мама, был моим помощником по черчению. Он терпеливо объяснял, почему одна линия должна быть жирной, а другая — тонкой, и как это важно. А еще учил писать описание чертежа красивым, аккуратным шрифтом.

— Галя, буквы не должны быть такими угловатыми, — объяснял он, наблюдая за моей работой.

Я старалась, переделывала.

— Нет, и не такими уж круглыми. Смотри, Галчонок, вот так! — Он бережно брал мой карандаш и выводил идеальные буквы.

И я училась, и у меня получалось. Мои чертежи всегда были на «отлично», и это целиком его заслуга.

Позже отец научил меня рисовать простым карандашом, показывая, как правильно наносить штрихи, чтобы стекло выглядело стеклом, а тень — тенью. Мне очень нравилось рисовать и проводить время вместе с ним. Но, к сожалению, эти навыки не получили дальнейшего развития. Возможно, у отца просто не хватало времени на продолжение занятий или же я сама увлеклась чем-то другим.

Еще одним пристрастием отца была любительская фотосъемка, к которой он привлек и меня. Вероятно, я все же была его любимицей или же просто старательной и заинтересованной ученицей.

Мы вдвоем сидели в темной комнате, предназначенной для печати фотографий. Окно было завешено шерстяным одеялом, и ни один луч света не проникал внутрь. Единственным источником освещения служила специальная красная лампа, которая придавала нашим действиям особую таинственность. В этой закрытой от посторонних глаз комнате начиналось настоящее волшебство.

На столе стояли фотоувеличитель и ванночки с разными химическими реактивами: фиксажем, проявителем и промывочным раствором. Было увлекательно наблюдать, как на белой бумаге постепенно проявляется изображение — разве это не настоящее чудо?

Когда фотографии были отпечатаны, их нужно было высушить. Для этого я прикрепляла их к зеркальным пластинам и прикатывала валиком. Под действием высокой температуры они высыхали и приобретали глянцевый блеск. Затем я аккуратно обрезала фотографии на специальном резаке — края получались фигурными и очень красивыми. Вот где настоящая сказка! Вот где настоящее удовольствие!

Заметив мой растущий интерес к фотографии, отец подарил мне свой старенький «Зенит». Он хотел, чтобы я тоже попробовала себя в этом искусстве. Помню, как однажды, в ясный зимний день, я отправилась на лыжах исследовать окрестности, а через плечо висел тот самый папин фотоаппарат. Это было одно из самых счастливых мгновений в моей жизни. По-настоящему счастливых.

Однако мама не одобряла отцовского увлечения фотографией, и мы, дети, знали причину. Однажды она показала нам его снимки — непристойные кадры, переснятые с непристойных журналов. Отец, если и занимался подобным, то тщательно скрывал это от нас. Мама же решила все нам открыть.

— Видите, какой ваш отец? Вот он — развратник, чем занимается, — говорила она, тыкая нам под нос его фотографии.

Мы отворачивались, испытывая глубокое отвращение к увиденному. Зачем она это делала? Зачем показывала нам подобное? Это было противно и гадко. Мы были детьми, и нам не следовало видеть или знать этого.

Тем не менее мне было жаль отца. В нем было столько талантов, но ни один из них не был реализован.

Мечта стать учителем жила во мне с детства. Даже на летних каникулах я играла в школу и с восторгом представляла, как стою перед классом и учу детей. Но для полноценной игры мне не хватало двух вещей: уединенного места и школьной доски. А где взять такую доску? Я обратилась за помощью к маме, но она только что вернулась с работы, уставшая после двух тяжелых смен у станков, и ей был нужен отдых, а не мои детские затеи.

— Галя, ты видишь, я устала. Придумай сама что-нибудь, — ответила она.

Я была в отчаянии и изо всех сил сдерживалась, чтобы не дать слезам вырваться наружу. Именно в этот момент, когда я сидела, сгорбившись, на ступенях нашего старого деревянного крыльца, меня увидел отец.

— Что случилось? Почему грустим? — спросил он.

— Мне нужна школьная доска, а я не знаю, как и из чего ее сделать. А маме некогда, — ответила я отцу.

— И это все? Делов-то. Пошли со мной.

Мы отправились в сарай, где он нашел для меня фанеру и выпилил небольшой прямоугольный кусок, который вполне подходил для доски средних размеров. Затем он протянул мне коричневую краску, оставшуюся после покраски пола в квартире, и кисть.

— Остальное, думаю, сделаешь сама, — сказал он. — Только кисть потом не забудь замочить в растворителе, это важно. Сарай в твоем полном распоряжении. — Отец оставил мне ключи и отправился на обед.

Покрасив фанеру, я подождала, пока она высохнет, и оборудовала класс прямо в сарае. Принесла учебники, указку, мел для доски и начала урок для виртуальных учеников.

— Здравствуйте, дети! Садитесь. Сегодня у нас урок русского языка, и мы будем писать диктант. Закрываем учебники и открываем тетради, — произносила я, в точности копируя интонации настоящего учителя.

Так я могла играть целый день и чувствовать себя абсолютно счастливой, а мое сердце переполняла благодарность к отцу.

Мать

Наиболее сложные отношения в моей жизни сложились с матерью. Парадоксально, но, несмотря на то что я всегда старалась ее защитить, мы никак не могли найти общий язык. С каждым годом эта пропасть между нами лишь росла.

Кто же виноват? Вопрос ответственности в таких ситуациях всегда вызывает размышления. Я убеждена, что в любых отношениях участвуют двое, а значит, ответственность лежит на обоих. Это касается и моих отношений с отцом, и моих с матерью, и даже отношений моих родителей друг с другом. Несправедливо возлагать всю вину на одного человека.

Почему мои отношения с мамой стали портиться? Возможно, я выросла и начала видеть родителей иначе. Может, я стала осознавать, что не во всех грехах виноват только отец? Я не могу точно вспомнить, с чего началось ухудшение наших отношений с матерью, но я все чаще стала вставать на сторону отца, что не нравилось маме. Наши сложные отношения росли как снежный ком, пущенный с горы. Ей было неприятно видеть меня с отцом, видеть, как мы разговариваем или что-то обсуждаем. Она считала, что мы плетем заговор против нее. Как же это глупо — так думать об отношениях дочери и отца!

Я никак не могла найти общий язык с мамой и чувствовала себя потерянной в отношениях с ней, не зная, чего она на самом деле хочет. Мне было так важно ей угодить, чтобы она спросила, как мои дела, все ли хорошо. Я просто хотела, чтобы она меня любила.

Помню, как мама говорила мне:

— Мать для дочери — самый близкий друг. Можешь делиться со мной своими сокровенными мыслями, задавать любые вопросы.

После этих слов я чувствовала себя счастливой. Я искренне верила, что мама — мой лучший друг, что ей можно доверить все свои девичьи секреты и тайны, поделиться самым сокровенным. Какая же я была наивная и доверчивая! Ведь уже на следующий день ее отношение могло кардинально измениться:

— Ты вообще должна ко мне обращаться на «вы», как в старые добрые времена. Это проявление уважения и почитания.

В моей детской голове никак не укладывалось это противоречие. Обращение на «вы» к матери означало, что она не друг, а скорее хозяйка и госпожа. Это, в свою очередь, заставляло меня держать свои тайны при себе. Полностью замкнувшись, я осталась наедине со своими мыслями, проблемами и переживаниями. Я понимала: с мамой делиться секретами рискованно. Стоило ей лишь изменить настроение, как мои тайны могли стать достоянием общественности и обернуться против меня. А ведь так хотелось, чтобы меня понимали, чтобы можно было поговорить с кем-то о своих проблемах! Сестра для таких отношений не подходила — здесь нужен был именно мамин совет. Как же мне не хватало ее любви и участия в моей жизни!

Один случай, связанный с мамой, до сих пор вызывает у меня сильные эмоции. Пишу эти строки, и слезы снова застилают глаза.

К тому времени я уже окончила училище и работала в ателье. Моя смена была утренней, поэтому домой я вернулась после трех часов дня. Отца дома не оказалось, а мама принимала гостей — своих подруг с завода. В гостиной был накрыт стол: на нем стояли чашки с чаем и корзина с выпечкой. Женщины оживленно общались, смеялись и шутили. Мама выглядела очень счастливой и пребывала в отличном настроении.

В то время мы с мамой несколько дней были в ссоре и не разговаривали. Когда я вошла в комнату, я лишь сухо поздоровалась со всеми, кто там находился.

— А! Вот и Галочка пришла! — мама встретила меня с неожиданной, почти приветливой улыбкой.

Ее ласковое обращение удивило меня. «Слава Богу, — подумала я, — кажется, все налаживается». Словно тяжелый камень упал с души. Невозможно было больше жить под одной крышей, храня невысказанную обиду. Это молчание меня просто убивало, я чувствовала себя ужасно неловко.

Сняв обувь у порога, я прошла в другую комнату, чтобы не нарушать уютную атмосферу, созданную мамиными подругами. Постепенно гости начали прощаться и расходиться. Мама, увлеченная оживленной беседой и смехом, казалась счастливой, и мне было приятно наблюдать за этим. Проводив всех, она вошла ко мне:

— Ну что, сучка, вернулась?

Слова мамы обрушились на меня, словно удар обухом по голове. Эта внезапная перемена в ее настроении выбила меня из колеи. Не успев опомниться, я ответила ей в том же резком тоне:

— Что? Спектакль окончен? При подругах я — Галочка, а без них я — сучка?

Скандала было не избежать, и, как назло, именно в тот момент я стояла с новыми капроновыми колготками в руках. Старые много раз штопались, и показаться в них было просто стыдно. Но эти колготки я купила без маминого разрешения. В нашей семье это было не принято: все деньги хранились у нее, и тратить их можно было только с ее позволения. Я понимала, что бережливость важна, но такая строгость казалась чрезмерной, ведь я уже взрослая и сама зарабатывала. Пусть немного, но имела право купить себе самое необходимое. Моя покупка, естественно, только подлила масла в огонь.

— Ты должна отдавать мне зарплату, раз живешь в моем доме и ешь мой хлеб, — мама смотрела так, словно хотела испепелить меня взглядом.

— Но, мама, мне ведь не в чем ходить! — я пыталась говорить спокойно, надеясь на понимание, но маму не волновали мои проблемы: она уже была готова к скандалу.

— Все равно ты должна сначала спросить у меня разрешения, — мама разошлась не на шутку.

Ее отличное настроение после встречи с подругами испарилось в одно мгновение. Видимо, я вызывала у нее совершенно другие эмоции.

Мы сгоряча наговорили друг другу много обидного. Я чувствовала себя ужасно: и от услышанных в свой адрес слов, и оттого, что не смогла сдержаться и выплеснула на мать все накопившиеся обиды. Но лучше было бы мне промолчать и перетерпеть. Теперь жалею, что не промолчала. Язык мой — враг мой. Всегда стремлюсь высказать свое мнение, не думая о том, что у других может быть иной взгляд. Думаю, что и мама после нашего разговора вряд ли чувствовала себя лучше.

После того как мы выплеснули друг на друга всю накопившуюся грязь, мы успокоились. Я подошла к маме, чувствуя, как ком подступает к горлу, и прошептала:

— Мам, прости меня. Я не хотела.

— Всякое бывает, — сказала мама.

Мы обнялись, и я выдохнула с облегчением, думая, что все позади. Но это было лишь затишье перед бурей.

В узком коридоре, стоя боком к зеркалу, я увидела в отражении нечто, что повергло меня в шок. Лицо матери не излучало ни тени прощения и примирения. Напротив, ее губы были сжаты, глаза смотрели с явной злобой. Она меня не только не простила, но, казалось, возненавидела еще сильнее. Мама, как всегда, мастерски играла свою роль. В тот день я поняла, что дальнейшие попытки получить ее прощение бессмысленны. Ее мнение обо мне не изменилось, и я навсегда осталась для нее «сучкой».

На этом наша ссора не закончилась, она имела горькое продолжение. Мама решила рассказать обо всем старшей сестре Марине и младшему брату Валерию. Думаю, она сделала это, чтобы, как всегда, снять с себя вину и переложить ее на меня. Мамин рассказ был выгоден ей, но совсем не в мою пользу. Я не знаю, что именно она им рассказала, но когда я увидела осуждающий взгляд брата и сестры, поняла: они меня ненавидят. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Но за что?

— Как ты могла назвать маму сукой? — прозвучал обвинительный тон старшей сестры.

— Что? Я такого не говорила! Это мама меня назвала сучкой, — вырвалось у меня, и я почувствовала, как внутри все сжалось от неожиданности.

Я не могла поверить, что меня обвиняют в том, чего я не делала. Да, мы поругались, но обзывать мать? Мы не так воспитаны. Хамить старшим, тем более матери, было недопустимо. Оттого я растерялась, не зная, как оправдаться. Да и какой в этом смысл? Кто мне поверит? Мои слова против маминых? Ведь все знают: мама не лжет, мама всегда права.

Но так ли это на самом деле? В тот день я осознала, что моя мама — лгунья. Мой мир рухнул в одночасье, и это открытие стало для меня ударом, словно кинжал, вонзившийся в самое сердце. Мама всегда была моим маяком, моим идеалом, моей героиней. Ее самоотверженность — две смены на заводе ради нашей семьи, отказ от собственного счастья ради детей — казалась мне настоящим подвигом. Да, мы ссорились, как это бывает в двадцать лет, но в остальном я стремилась быть на нее похожей. И вот все это развеялось в прах, уничтожено в один миг. Теперь у меня нет кумиров, чтобы больше никогда не испытывать горечь разочарования в людях.

Отношения с мамой были переменчивы: то наступало затишье, насколько это было возможно, то вновь могла разразиться буря. Но чем больше я наблюдала за родителями, тем яснее понимала: наш отец, возможно, был не так уж и плох.

Однажды в моем присутствии родители снова поссорились. Мама кричала, в чем-то обвиняя отца, который выглядел виноватым и испуганным. Я встала между родителями, закрыв папу своим телом. Это разозлило ее еще сильнее: она толкнула меня, но я устояла, опершись на отца. Сам же он, не выдержав моего веса, попятился и упал прямо в нишу в стене. Сердце бешено колотилось, в горле застрял ком, но я упрямо продолжала стоять на месте, как живой щит. Я не сдвинулась с точки до тех пор, пока недовольная мама наконец не сдалась и не ушла в комнату.

Ну вот, теперь я защищала отца. Чем больше я наблюдала за ними, чем внимательнее прислушивалась к их разговорам, тем сильнее крепло мое убеждение: наш отец глубоко несчастен. Он, как и прежде, пил и не собирался бросать. А что ему оставалось, когда он так остро ощущал всю ненависть своей жены? Если он сидел и молча смотрел телевизор, мама была недовольна его молчанием:

— Что молчишь? Тебе сказать нечего? Придешь домой — и поговорить не с кем.

А если он начинал что-то говорить, она тут же обрывала его:

— Замолкни. Слушать тебя противно.

Терпение мое было на исходе. Каждый день был похож на предыдущий: постоянные скандалы и склоки. И вот в один из таких моментов меня охватила безумная идея: уехать, чтобы больше не видеть вечно раздраженного и недовольного выражения маминого лица. Но куда?

Я проработала в ателье всего год, хотя по договору должна была отработать два. Из-за этого меня не хотели увольнять, что создавало для меня серьезные трудности. Однако выход был найден: можно было стать военнообязанной. Ухватившись за эту возможность, я даже сходила в военкомат, где мне предложили какую-то должность. Но после разговора с другими девушками пришло разочарование. Оказалось, что к женщинам-военнослужащим в армии относятся предвзято. Окружающие считают, будто они идут туда либо ради поиска мужа, либо по другим сомнительным причинам. Подобные стереотипы оскорбляли, ведь к легкомысленному поведению я не имела никакого отношения, да и замужество меня на тот момент не интересовало, так как у меня уже был парень. В итоге идея стать военнослужащей отпала сама собой.

Существовала и другая возможность прекращения трудовых отношений — комсомольская стройка. Не раздумывая, я отправилась в райком комсомола нашего города Валмиеры. Так я оказалась в числе тех, кому выдали комсомольские путевки в Комсомольск-на-Амуре.

Мое решение вызвало бурю негодования у мамы — ее злость на меня росла с каждым днем. Отец же, напротив, поддержал меня и даже помог подготовиться к этой поездке. Наши вечера проходили за изучением карты Дальнего Востока, обсуждением особенностей местной погоды и подбором подходящей одежды. Мама, наблюдая за нашими приготовлениями, раздражалась, потому что ее злил не сам мой отъезд, а то, что эту поездку я обсуждала не с ней, а с отцом. В итоге она не дала мне денег на дорогу, и я отправилась в путь, располагая лишь собственными, честно заработанными пятьюдесятью рублями. Но мое решение было твердым, и никакие препятствия не могли его изменить.

Первая любовь

Я не могу не написать о своей первой любви. Особенно о том, что это была школьная любовь, такая чистая и трепетная.

Его звали Олег — красивое мужское имя. Я находила его очень привлекательным: темные волнистые волосы, большие красивые глаза и пухлые губы. Для меня он был самым красивым парнем, хотя некоторым одноклассницам он совершенно не нравился.

Мы учились в одном классе. Наша дружба началась в восьмом, но в девятом наступил небольшой перерыв. Тогда он встречался с Тамарой, а я была увлечена Вадимом. Однако в десятом классе наши отношения с Олегом возобновились и вспыхнули с новой силой. Они стали настолько очевидными, что одноклассники и учителя были в курсе нашего романа.

Олег вырос в интеллигентной семье. Его родители, инженеры по образованию, были начитанными и эрудированными людьми. Сам он тоже был очень способным, поэтому учился лучше меня. Я же была из рабочей семьи: отец — тракторист в совхозе «Валмиермуйжа», а мать — крутильщица на заводе стекловолокна. Книг у нас было меньше, чем у Олега, чьи родители имели стеллаж во всю стену. Мы были, по сути, парой из разных социальных сред: горожанин и колхозница. Однако Олег никогда не принижал меня и не стыдился, даже когда я одевалась просто и не по моде.

— Ты знаешь, моя мама интересовалась тобой и твоей семьей. Спрашивала, кто твои родители, чем они занимаются и где работают, — Олег поделился заинтересованностью своей матери.

— И что ты ей ответил? — спросила я, боясь услышать, что мама Олега будет против наших отношений.

— А мне и говорить ничего не пришлось, — успокоил он меня. — У нас на столе лежала газета со статьей про твою маму. Я просто протянул ей эту газету.

— И?

— Больше вопросов она не задавала.

Олег был доволен своей смекалкой. Его спокойствие передалось и мне, и я наконец смогла выдохнуть.

Моя мама — передовик производства, и о ней часто писали не только в заводской газете, но и в городской. Мать Олега, прочитав статью, удовлетворила свое любопытство, и с тех пор наши отношения с ней стали складываться тепло и дружелюбно. Тем не менее я всегда остро ощущала пропасть между нами, понимая, что, несмотря на советскую эпоху, мы принадлежали к разным социальным слоям. В их присутствии меня охватывала робость: я боялась показаться неловкой, недостойной их сына.

Наши отношения с Олегом были безупречными. Мы никогда не позволяли себе ничего, что могло бы вызвать осуждение или бросить тень на нашу репутацию. Да и что мы могли себе позволить? Советское воспитание накладывало свой отпечаток.

Время шло, и наша связь лишь крепла, поэтому именно Олег стал моим первым мужчиной. Как это произошло? Если быть до конца честной, я помню лишь страх. Больше всего я боялась, что в любой момент могут войти его родители и застать нас врасплох. Ведь наш первый раз случился именно в их квартире, в маленькой комнате Олега. К тому же я паниковала от мысли, что ничего не умею. Отсюда и всепоглощающие стыд и стеснение. Скорее всего, я все испортила, потому что совершенно не помню, получила ли я хоть какое-то удовольствие от нашей близости. А тут еще и Олег ошарашил меня своим вопросом:

— А почему у тебя нет крови?

— Какой крови? — я была совершенно сбита с толку.

— Ну, когда это случается впервые у девушки, на простыне остаются пятна крови, — объяснил Олег.

Я поняла, что он гораздо лучше разбирается в таких вещах, чем я. О таких тонкостях первого сексуального опыта я не имела ни малейшего представления. Мама никогда не говорила с нами на эту тему: для нее это было чем-то постыдным, даже отвратительным.

Я была в смятении, совершенно не представляя, что может означать отсутствие крови на простыне. Если бы тогда знала, то, наверное, сгорела бы от стыда.

— Но я слышал, что такое бывает, — добавил Олег, тем самым успокоив меня.

Лишь спустя время я поняла смысл его слов. Но теперь это уже не имело никакого значения — прошлое нельзя изменить.

Олег был почти отличником, учился куда лучше меня, хорошистки. Но это не мешало нашим отношениям, а, наоборот, сближало. Он прекрасно разбирался в физике и химии и приезжал, чтобы помочь мне с этими предметами. Мы уединялись в родительской комнате, где он терпеливо объяснял мне строение молекул и решение задач. Удивительно, сколько у него было терпения, чтобы объяснять такое мне, ведь химия — не мой конек. Литература — да, но не физика с химией. Однако его объяснения были настолько доходчивыми, что контрольную по химии я написала на отлично, а вот с физикой вышла забавная история.

Учителем физики у нас был мужчина по фамилии Мерц, и в тот день, раздав нам чистые листы бумаги, он объявил о контрольной работе. Мы с Олегом сидели за одной партой, варианты задач у нас были разные. Как бы я ни напрягала свои мозги, физика мне не давалась. Олег, желая мне помочь, пытался объяснить решение задачи. Но разве можно за считанные минуты научить тому, чего не знаешь совсем? Конечно, нет. Вот Олег и не успел. Прозвенел звонок, контрольную пришлось сдавать. Я уже знала, что ничего хорошего ждать не стоит, ведь из трех заданий я смогла выполнить лишь одно.

Настал день, когда нам объявят оценки. Класс замер в ожидании. Мерц начал объявлять результаты, поочередно называя фамилии. Мою и Олега контрольные он приберег напоследок:

— Ну, а ты, Яковлева (это моя девичья фамилия), и ты, Брушко (это фамилия Олега), раз вы писали вместе, то и пятерку получаете одну на двоих.

— Это как? — уточнил Олег.

— Брушко, тебе — твердая тройка. А тебе, Яковлева, — двойка.

Весь класс буквально хохотал над нами. Особенно громко, как всегда, заливались мальчишки. Я опозорилась, да еще и Олега подвела. Мне от стыда хотелось выбежать из класса. Олег же, сидящий рядом, лишь улыбался:

— Ничего, исправим.

Похожая история случилась с нами на экзамене по русскому языку. Мы с Олегом, как обычно, сидели за одним столом. На этот раз Олег попросил меня проверить его сочинение. Я успела проверить его работу, но на свою времени уже не хватило. В итоге он получил «четыре», а я — «три». Именно эта тройка по русскому привела к неудовлетворительной оценке в аттестате. Учитывая, что и по физике у меня была тройка, я решила не рисковать с поступлением в вуз и отправилась учиться на портного-закройщика в Витебское техническое училище.

Так мы закончили школу. Олег остался в Латвии, поступив в академию, а я уехала учиться в Белорусскую ССР. И знаете, на этом наши отношения не закончились, а, напротив, имели яркое продолжение.

Всего одна ночь в пути на пассажирском поезде отделяет Витебск от Риги, и этот город стал нашим особенным местом встреч. Мы бродили по узким улочкам Старого города, держась за руки, и я, завороженная, слушала, как Олег делится историческими фактами. В наших прогулках рождались мечты о будущем, а вечером, когда приходило время расставаться, каждый отправлялся в свой путь. Но Олег, истинный джентльмен, всегда провожал меня до перрона, терпеливо ждал, пока мой поезд тронется, и лишь затем уезжал сам. Таких отношений в моей жизни больше никогда не было.

Два года учебы пролетели незаметно. Мне предлагали остаться в Витебске и работать в ателье по пошиву трикотажной одежды, где я проходила практику. Директор обещала общежитие и помощь с поступлением в техникум, но я отказалась. Я вернулась домой, желая быть ближе к Олегу. Мысль о новых годах разлуки с любимым была невыносима. Однако разлука была неизбежной — его призвали в армию. Службу Олег проходил в Литве. Пусть это и не самые отдаленные уголки нашей необъятной страны, но для нас это было огромное расстояние.

Помню свою первую поездку к Олегу в часть. Я совершенно не представляла, куда направляюсь и что меня там ждет, ведь мой опыт ограничивался Витебском. Но раз уж решила, то надо было ехать. Я безмерно благодарна его маме за помощь: она подсказала лучший маршрут на автобусе и посоветовала, что взять с собой на встречу с солдатом-срочником.

Вечером я села на междугородний автобус в Риге и отправилась в путь. Проведя ночь в дороге, ранним осенним утром я прибыла в небольшой литовский городок. Автовокзал встретил меня мраком и пронизывающим холодом, который усиливался от волнения. Я сидела, дрожа, и ждала, когда большие настенные часы покажут восемь. Именно в это время я могла отправиться в часть, где служил мой парень. Затем, уже на КПП, я снова ждала, пока Олегу разрешат встретиться со мной. Ожидание было долгим и утомительным, но оно того стоило. Я любила Олега, скучала по нашим разговорам и поцелуям. В его объятиях я забывала обо всех семейных невзгодах.

В эту поездку, как и во все последующие, я всегда привозила что-то вкусное для моего солдата и его сослуживцев. Моя зарплата была невелика, но я чувствовала, что просто обязана приехать в часть не с пустыми руками.

— Галя, я должен делиться с ребятами, — предупредил меня Олег. — В армии это закон, иначе меня назовут «крысой».

Зная это, я всегда тщательно готовилась к каждой поездке. По возможности старалась отложить нужную сумму, чтобы хватило и на маленький гостинец для Олега, и для всех его товарищей.

Я приезжала на сутки, чтобы провести время наедине с Олегом. Для этого я всегда останавливалась в гостинице, бронируя двухместный номер. Мне было неловко выбирать одноместный: я боялась осуждения или того, что кто-то догадается о наших истинных намерениях. Какая наивность! Ведь именно этим мы и занимались — любовью. Я наслаждалась каждым его прикосновением, каждым ласковым словом. Тогда я еще не подозревала о его недовольстве. Об этом я узнала позже из его письма, и его слова повергли меня в шок.

Что я вообще понимала в отношениях между мужчиной и женщиной? Ровным счетом ничего. Все мои знания были обрывочными, почерпнутыми из подслушанных чужих диалогов или от сверстников, казавшихся мне куда более осведомленными. Олег, например, постоянно болтал с мужем своей двоюродной сестры на всякие интимные темы. Именно поэтому он казался мне таким подготовленным, таким знающим. И он почему-то повторял одну и ту же фразу:

— Знаешь, очень много разводов происходит из-за сексуальной несовместимости.

Я запомнила его слова навсегда. Они постоянно звучали в моей голове, но тогда я не могла постичь их истинный смысл. И вот однажды пришло письмо от Олега. В нем он написал, что мы не подходим друг другу, а конкретно — я не подхожу ему как сексуальный партнер, что он не чувствует меня во время близости. И все это было написано грубо и оскорбительно. Как я должна была это понять? Как принять подобное? Я совершенно не понимала, о чем он мне пишет. Как мне следовало реагировать на такое? Подскажите, как? Может быть, я действительно ему не подходила? Мы были близки не раз, но я так и не забеременела. Может, Олег был прав? Но даже если так, зачем было так унижать и оскорблять меня? После его письма я решила порвать с Олегом. Но тут в его семье случилось горе — умер его любимый дедушка. Олег получил отпуск и вернулся в наш город. Я не могла причинить ему еще больше боли в этот тяжелый момент, сообщив о своем решении. Он же вел себя так, будто ничего оскорбительного мне не писал. Я как могла подыгрывала ему, делая вид, что в наших отношениях ничего не изменилось. Но, глядя в его глаза, которые я так любила, я не смогла сказать ему о своем нелегком решении. Именно поэтому мой отъезд в Комсомольск-на-Амуре стал окончательным.

Жизнь меняется

Моя жизнь менялась кардинально. Я уезжала, точнее, улетала в Комсомольск-на-Амуре.

Перед отъездом я не могла не попрощаться с матерью Олега. Она всегда была ко мне добра, и я чувствовала, что не имею права просто так исчезнуть, не сказав ей. Я не раскрывала всех причин поездки, но она, кажется, и так все понимала.

— Я знаю, почему ты уезжаешь, — сказала она мне тогда.

Ее слова меня озадачили. Что она имела в виду, говоря мне это? Я промолчала, постеснявшись спросить, опасаясь показаться глупой, а, может, просто не хотела услышать правду о своем бегстве. Как бы то ни было, об этом я так никогда и не узнала.

В тот день мы немного поговорили и расстались. Следующая наша встреча произошла лишь спустя полгода, когда я уже была беременна. И, конечно, отцом ребенка был не ее сын.

Мою поездку иначе как бегством не назовешь. Я бежала от домашних ссор и скандалов, бежала от мамы и от Олега. Любила его, но бежала. Я не могла простить ему оскорбительные и унизительные слова. Зачем укреплять отношения, если я ему не подхожу? Чтобы потом страдать еще больше? Да, можно было бы поговорить, но тогда такие темы не обсуждались, да и я была воспитана иначе. Мой побег казался избавлением от всех проблем. Но так ли это было на самом деле?

Поездка не задалась с самого начала. Еще на Рижском вокзале руководитель группы сообщил, что на двоих человек не хватило авиабилетов и кому-то придется отказаться от поездки. Никто не хотел возвращаться — все уволились с работы и снялись с места жительства ради этой поездки. Решили, что останутся те, кто присоединился к нам последними. Последними оказались я и моя коллега Татьяна. Однако мы также отказывались возвращаться. В сложившейся ситуации руководитель предложил нам самостоятельно оплатить перелет, пообещав возместить расходы по прибытии. Это нас также не устраивало, так как у каждой было всего по пятьдесят рублей. К счастью, нас выручил парень из Риги. Он предложил свой билет моей подруге, а деньги на свой и мой перелет пообещал попросить у родителей. Так мы с Татьяной смогли остаться в группе.

Наша небольшая команда, такая же отчаянная, как и я, наконец-то добралась до Комсомольска. Нас встретили, распределили по комнатам общежития, а уже на следующее утро мы толпились в поликлинике, ожидая медосмотра. На следующий день наша группа осматривала объект, где предстояло трудиться. Парней определили в слесари, а нас, девчонок, отправили на штукатурку. Умела ли я штукатурить? Конечно, нет. Мастерок, тёрка и полутёрок — эти слова и инструменты были для меня совершенно новыми, незнакомыми. Но я никогда не боялась учиться чему-то новому, не боялась трудностей. Вот и на этой стройке, полная уверенности в своих силах, я приступила к освоению новой профессии. Удивительно, но процесс набрасывания раствора на стену оказался даже увлекательным. Первые дни мы с девчонками с ног до головы были в растворе. Но когда стало ясно, что на обучение у нас всего три дня, мы быстро переключились с шуток на серьезную работу. В короткий срок я освоила нанесение штукатурки. С каждым рабочим днем мои навыки росли, и вскоре я стала одной из лучших в группе. Нашими подсобными рабочими были заключенные на вольном поселении. Именно они замешивали раствор, доставляли его к нам и передавали, когда мы работали на высоте, стоя на строительных лесах.

Когда мы штукатурили, заключенные не сводили глаз с наших ног и ягодиц, оценивая фигуры молодых девушек. Нам тогда было лет по двадцать, мы все были молодые, симпатичные и стройные. Мужчины же, от тридцати до пятидесяти, были преступниками, хоть и на вольном поселении. Мы старались не обращать внимания на их замечания, но слушать их было неприятно, и это вызывало сильный страх.

— Какие у тебя красивые и сильные ноги. Ты занималась спортом? — раздался низкий, чуть хрипловатый мужской голос за моей спиной.

Я медленно обернулась. Передо мной стоял высокий, широкоплечий мужчина. Его наглые карие глаза, казалось, пронзали меня насквозь. Он стоял, насвистывая какую-то мелодию, и ухмылялся с явным превосходством. Я и понятия не имела, что именно этот человек выбрал меня для своих утех, предупредив других рабочих держаться от меня подальше.

Он оказался бригадиром, но таким же вольнопоселенцем, как и все остальные. Его боялись и подчиненные, и я сама. За что он отбывал срок, я не стала выяснять — мне это было неинтересно. Пугал меня уже один его вид. Нет, он не был безобразен, но его внушительная фигура, прищуренные карие глаза, всегда смотревшие в упор, и эта характерная щель между передними зубами, благодаря которой у него был художественный свист, — все это наводило на меня ужас. На его фоне я ощущала себя крошечной, беззащитной букашкой. Имя его я не запомнила, знала лишь, что он молдаванин и ему сорок два.

— Какого хрена стоишь? — его голос, всегда полный раздражения, обрушивался на меня всякий раз, когда он заставал меня без дела.

— Жду раствор, — я отвечала как могла спокойно, но внутри все дрожало от страха: я его очень боялась.

— А что, больше нечем заняться? Иди и помоги другим, — продолжая кричать, он указывал на моих подруг.

Мне ничего не оставалось, как подчиняться его указаниям. День за днем за моей спиной постоянно звучала нецензурная брань, даже когда я была занята работой. Он не давал мне ни минуты покоя, а если видел рядом парней из моей группы или подсобных рабочих, то обрушивал свой гнев и на них. Так я и трудилась в полном одиночестве, ведь его боялись все. «Терпи, Галя. Терпи», — уговаривала я себя, напоминая, что приехала сюда заработать. Вечерами же я возвращалась в общежитие и плакала. Как долго я смогу выдержать это? Атмосфера выматывала, держала в постоянном напряжении и страхе. Но однажды бригадир был в хорошем настроении: он разговаривал с нами и даже шутил. В этот день я набралась смелости и спросила:

— Почему вы всегда на меня кричите? Я плохо работаю?

— Нет, — ответил он. — Ты мне очень нравишься, и я не потерплю возле тебя других мужиков.

— Что? — Его ответ поразил меня.

— Я тебя люблю. Ты мне сразу понравилась.

— А разве когда любят, так себя ведут? Вы же мне вздохнуть свободно не даете. Я работаю больше других и лучше других, но вы этого совсем не замечаете и продолжаете на меня кричать.

— Я ничего не могу с этим поделать, я сильно ревную. Поэтому лучше не зли меня и не разговаривай с другими парнями.

В тот момент я не задумывалась о том, насколько серьезны его слова, но мой страх начал отступать. Тем не менее на следующий день его крики и придирки возобновились.

— Хватит на меня орать, — однажды я не выдержала и сама повысила голос. — Я работаю? Работаю. Не мешайте. У вас что, других дел нет, кроме как орать на меня?

Бригадир не ожидал от меня такой смелости и наглости. Он понял, что ошибся, признавшись в любви. Но даже после моего дерзкого ответа я не переставала его бояться. Я боялась не того, что он меня ударит, а того, что однажды зажмет меня в каком-нибудь укромном уголке и начнет приставать. Однако настоящая беда пришла не от него.

Несколько дней подряд мы занимались штукатурными работами в новой школе. Несмотря на выходной, всем, кто желал получить двойную оплату, предложили выйти на работу. Поскольку моя главная цель на стройке — заработок, я решила не упускать такую возможность. Остальные члены моей группы предпочли отдохнуть, поэтому в тот день на объекте я оказалась одна, в компании «вольных поселенцев». Они выполняли свою работу, я — свою. Мне выделили двух заключенных в помощь, и они появлялись лишь тогда, когда у меня заканчивался раствор. Бригадира-молдаванина в тот день не было.

Ничто не предвещало беды. Я спокойно работала на лесах, нанося штукатурку. Когда раствор закончился, рядом не оказалось никого из подсобных рабочих. Спустившись, я сама начала замешивать раствор. И тут, совершенно неожиданно, кто-то набросился на меня сзади. Это был невысокий, худощавый, но удивительно сильный узбек. Я застыла в недоумении, пытаясь осознать происходящее. Он же, воспользовавшись моей растерянностью, прижал меня к стенке. «Беда меня ждет, если я ничего не сделаю», — пронеслась мысль, и я начала отчаянно вырываться. Но он схватил мои руки, заломил их над головой и снова прижал к стенке, одновременно придавив мои ноги коленом. Его левая рука скользила по моему телу, начиная с самого низа и продвигаясь к груди, а его влажный, зловонный рот с гнилыми зубами касался моего лица. Отвращение захлестнуло меня. Физически я не могла ему противостоять, и мне срочно требовалась помощь.

— Помогите! Помогите! — кричала я с последним отчаянным усилием.

Его грязная ладонь грубо зажала мне рот, но я, мотая головой, продолжала звать на помощь. Я уже задыхалась, ноги отказывались меня держать, когда рабочие подбежали и оттащили от меня обезумевшего мужчину. Как только я почувствовала свободу, тут же бросилась в раздевалку. Сидя на скамье, я пыталась успокоиться и собраться с мыслями. Меня трясло, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Прикрыв лицо руками, я дала волю слезам. «Неужели это происходит со мной? За что? За что мне все это? Что мне делать и как мне дальше работать?» Пока я терзалась этими вопросами, ко мне подошли те самые рабочие, что вырвали меня из рук этого грязного маньяка.

— Галя, ты в порядке? — спросил один из них, обеспокоенно глядя на меня.

— В порядке? Как после такого вообще можно быть в порядке? — вырвалось у меня.

Икота от пережитого ужаса мешала говорить, а слезы застилали глаза. Я никак не могла взять себя в руки.

— Галя, ты можешь не жаловаться на него? Его за такой поступок снова посадят.

— Что?! Нет! Он должен сидеть! Этот ублюдок заслуживает наказания, эта тварь должна сидеть! — мой голос срывался на крик, ведь я не могла поверить, что меня могут просить не выдавать его.

— Галя, ты подумай, пожалуйста, — спокойно, но твердо сказал молодой человек.

Они ушли, оставив меня наедине с моими мыслями. И решение было принято.

Я уже успокоилась, когда ко мне подошел начальник из гражданских.

— Что случилось? Почему вы покинули рабочее место? — спросил он.

— У меня заболела голова, — солгала я. — Я испугалась, что упаду с лесов, поэтому и ушла.

Я старалась не смотреть в глаза высшему руководству, ведь врать совсем не умела.

— Вы говорите правду? — начальник, прекрасно осведомленный о случившемся, ждал, что обвинение прозвучит из моих уст.

— Да, у меня просто болит голова, — я упрямо продолжала настаивать на своем. — Можно я поеду домой?

— Ну, если так, то поезжайте.

Покинув стройку, я всю дорогу до общежития размышляла о том, что мне делать дальше. Работать в таких условиях было невыносимо, и я решила уехать из города. Но как и куда?

И снова моя жизнь меняется

Всего три месяца я продержалась на стройке в Комсомольске. Мы ехали туда с горящими глазами, мечтая о великой комсомольской стройке, где можно было бы не просто зарабатывать, а по-настоящему испытывать гордость за свой выбор и решение покинуть родные места. Однако вместо этого мы работали на обычных городских стройках. Поэтому никто из нас не только не испытывал гордости, но, наоборот, чувствовал стыд и сожаление. К тому же заработать нам так и не удалось. Самые большие деньги, которые мы держали в руках, — это подъёмные, выплаченные нам по прибытии в Комсомольск. За три месяца они полностью ушли на самое необходимое: посуду, продукты и теплую одежду. Даже я, работая по выходным, зарабатывала всего пятьдесят рублей в месяц — ровно столько же, сколько получала в своем ателье. Вся эта поездка оказалась бессмысленной, и я была глубоко разочарована. При таком скромном заработке я едва сводила концы с концами и, разумеется, не имела возможности отложить ни копейки на непредвиденные расходы.

Мы были совершенно не готовы к тому, что в нашей стране обманут комсомольцев, приехавших на стройку. Это было просто немыслимо, но именно это с нами и произошло. Когда стало ясно, что обещанных денег не будет, наша группа разбежалась: кто-то устроился на завод, а те, кому родные смогли выслать средства, вернулись домой. Я тоже хотела уехать, но денег на дорогу у меня не было. Да и увольнять меня никто не собирался, пока я не верну стоимость перелета. А эти деньги я отдала парню, который мне билет и купил. Вот такой вот замкнутый круг. Мой паспорт и трудовая книжка оставались в отделе кадров. Я могла бы написать маме и попросить помощи, но не стала этого делать. Унижаться — это не для меня, к тому же я прекрасно знала, что денег она не вышлет. Какой смысл просить? Чтобы в ответ услышать привычные обвинения: «Ты сама виновата. Сама уехала. Никто тебя из дома не выгонял». Нет, я не хотела читать подобные слова. Да, я сама во всем виновата, поэтому и выход из затруднительного положения стала искать самостоятельно.

Стоял декабрь, и Дальний Восток сковали жуткие морозы, а сильный порывистый ветер пробирал до костей. Зима здесь совсем не похожа на латвийскую. Моя зимняя одежда и обувь оказались бесполезны, поэтому я ходила в выданных на стройке валенках и фуфайке. Так и тянулись дни. Иногда я посещала тренировки по борьбе — всерьез задумалась о самозащите. Но мысли о том, что надо уехать из этого города, с этой стройки, не давали покоя. Вопрос стоял не только в том, как уехать, но и куда податься. Я ведь сбежала от мамы, и вернуться к ней, как побитая собака, как неудачница, я не могла. Я должна была доказать ей, что я не «сучка» и не «папин высерок» — так она любила называть меня. С этими мыслями я жила каждый день, продолжая ходить на работу.

Судьба свела меня с парнем из нашего общежития, но не из моей группы. Вечером того дня, когда все плиты на нашем этаже были заняты, я поднялась на кухню этажом выше. Как раз в это время у плиты стоял парень, помешивая черпаком в кастрюле. Он оказался невероятно разговорчивым, сразу же начав делиться своей историей. В ходе беседы выяснилось, что он уже два года работает в городе, и ему порядком надоели и сам город, и работа на стройке. В разговоре он невзначай упомянул о своем намерении вернуться домой. Пока мы болтали с ним, я не просто смотрела на него, а присматривалась к нему. Парень он был симпатичный, правда, невысокого роста, но спокойный, и к тому же непьющий. «А почему бы и нет?» — мелькнула у меня мысль. Олег все равно не мог на мне жениться, чтобы забрать меня из этого города и от мамы, так как ему предстояло еще окончить академию после службы в армии. К тому же его слова о том, что я ему не подхожу, не давали мне покоя. Я наивно полагала, что расстояние сотрет из памяти обидные слова, но они продолжали давить тяжелым грузом. И тогда я стала встречаться с Женей — парнем, которого звали так же, как моего отца. Жребий был брошен, выбор сделан. Живя в одном общежитии, мы виделись каждый вечер после работы, не говоря уже о совместных выходных. С каждым днем он мне нравился все больше и казался совершенно безобидным. «Уж он-то точно не будет пить и распускать руки», — думала я тогда. А первый секс лишь укрепил наши отношения. В отличие от Олега, Женя был доволен мной, хотя я оставалась все той же неопытной девчонкой. Возможно, дело было в том, что он сам был простым деревенским парнем с такими же простыми запросами.

Однажды Женя предложил:

— Поехали со мной в Митрофановку.

— Куда?

— В Митрофановку, — повторил он.

— А где это? — мне стало любопытно.

— Это в Воронежской области.

— А Митрофановка — это что? — я продолжала задавать вопросы.

— Это поселок городского типа. Там есть известный на всю страну авторемонтный завод, есть ателье, где ты сможешь работать. Ну, а я в любом случае найду работу, ведь я тракторист — такая специальность везде востребована.

Слушая рассказы Жени, я в ярких красках представляла его поселок и мечтала побывать там. Поэтому, когда он предложил поехать, я согласилась, не подозревая, что этот поселок городского типа окажется, по сути, обычной большой деревней. И это еще не все! Люди там говорили не на русском, а на какой-то причудливой смеси русского и украинского. Но это будет потом. Сейчас же мы были заняты подготовкой к отъезду. Мои документы мне так и не отдали, поэтому трудовая и паспорт остались в отделе кадров.

— Потом по почте отправим запрос, — успокоил меня Женя, и я полностью положилась на него.

Вот мы и на железнодорожном вокзале. Провожать нас пришли ребята и девчата из моей группы, которые тоже вскоре собирались уезжать.

— Галя, а ты правда хочешь уехать с ним? Может, передумаешь? — наперебой спрашивали меня друзья.

— Я уже решила, и поздно что-либо менять. Скоро наш поезд, — ответила я без эмоций, так как чувствовала, что совершаю что-то ужасное.

— Ну, ты только посмотри на него! Он же тебя недостоин! — волновалась моя подруга Таня.

— Ничего. Я так решила, и пути назад нет, — ответила я, чувствуя, как желание уехать отсюда перевешивает страх перед неизвестностью.

— Ты точно уверена в этом? — не унималась Таня.

— Нет. Но, пожалуйста, не уговаривай меня, я и сама очень переживаю. Ты же знаешь, что мне срочно нужно уехать, а другого шанса я просто не вижу. Возможно, все не так плохо, как мы себе представляем. Парень он неплохой, да и ко мне относится очень хорошо.

— Тогда будь счастлива, Галя! — прозвучали ее последние слова.

Я приняла свою судьбу, но одна мысль не покидала меня: я предаю свою любовь, предаю Олега. И все же я никогда не смотрела назад. Я всегда сжигала за собой мосты дотла, чтобы не было ни единого шанса вернуться к тому, от чего бежала. Что сделано, то сделано. И эта моя особенность осталась со мной на всю жизнь.

Поездка из Комсомольска-на-Амуре заняла целую неделю. Семь долгих дней смотреть в одно и то же окно, сидеть на одном и том же месте было тяжело и невыносимо. И несмотря на зимний холод снаружи, в вагоне было жарко и душно.

Женя позаботился о нашем комфорте, приобретя билеты в купе. Это обеспечило нам более приятные условия поездки по сравнению с пассажирами плацкартных вагонов.

В нашем купе ехал один попутчик — мужчина лет пятидесяти. На какой-то день поездки Женя, испытывая мужское томление, начал намекать на близость, и лишь присутствие постороннего человека останавливало его. Однажды наш попутчик сообщил, что направляется в вагон-ресторан, и покинул купе. Мы воспользовались его отсутствием для уединения. Напрасно твердят, что во всех грехах виноваты женщины. Это мужчины, нетерпеливые и настойчивые, толкают на поступки, за которые потом нам, женщинам, приходится краснеть.

В самый разгар нашей любовной близости мужчина вернулся в купе. Открыв дверь, он кашлянул, чтобы мы обратили на него внимание и поняли, что мы в купе уже не одни. Какой ужас! Мы совершенно забыли запереть дверь. К счастью, простыня скрывала наши обнаженные тела, но любой, кто бы нас увидел, без труда догадался бы, чем мы занимались. Я лежала внизу и через плечо Жени заметила наглую ухмылку попутчика. Это был настоящий позор! Нас застали врасплох в столь интимный момент, за столь интимным занятием. Я чувствовала себя опозоренной до глубины души.

Женя отреагировал на ситуацию гораздо проще и спокойнее. Как ни в чем не бывало, он выбрался из-под простыни, оделся и заговорил с попутчиком. Я же, наоборот, спряталась под простыней с головой и не показывалась до самой ночи. Мне было стыдно, и я чувствовала себя отвратительно. Единственным утешением было то, что через сутки мужчина выходил на своей станции, но весь следующий день я старалась избегать его взгляда и любых разговоров. Если он был в купе, я выходила и сидела в коридоре. Его наглый, похотливый взгляд постоянно стоял у меня перед глазами.

Семь дней в поезде тянулись бесконечно, и каждый час я посвящала планированию своего очередного побега. В голове я тщательно подбирала слова, которые скажу Жене, чтобы он понял, простил и отпустил, выделив средства на дорогу в Латвию. Наивно, но я верила в его порядочность и надеялась на помощь. Я чувствовала, что не люблю его и не хотела обманывать ни его, ни себя. Но его хорошее отношение, его забота обо мне изменили мое решение. Именно таких отношений я и искала, поэтому мысль о побеге я выкинула из головы.

Сердце разрывается на части

Когда на Митрофановку опустились вечерние сумерки, мы наконец сошли с поезда. Наш багаж был невелик: моя большая дорожная сумка да Женин дипломат. Можно сказать, мы налегке отправились к дому родителей моего нового парня. Усталость и голод давали о себе знать. Подойдя к старенькому дому, мы увидели, что свет в окнах не горит — нас, видимо, никто не ждал. Женя потянул за дверную ручку, но дверь оказалась заперта. Он машинально пошарил рукой над косяком в поисках ключа, но и там его не оказалось.

— Подожди здесь, а я поищу родителей у соседей. Ты не волнуйся, я скоро вернусь, — сказал Женя и растворился в вечерней темноте.

Почему-то на душе у меня было неспокойно.

На маленькой кухне, освещаемой тусклым светом одной лампочки, я ощущала приятное тепло от печи. Родители Жени разглядывали меня, а я, в свою очередь, их. Хозяйка дома была невысокого роста, ее светло-рыжие волосы были заплетены в косичку и закручены узлом. Ее лицо было усыпано веснушками, а пальцы рук были искривлены артритом. Этими же пальцами она постоянно терла свой и без того красный нос. С первой же встречи я почувствовала в ней что-то неприятное и отталкивающее, что заставило меня насторожиться. Хозяин дома оказался под стать своей супруге: такой же маленький, к тому же имел горб на спине. Этот факт произвел на меня сильное впечатление, лишив смелости и повергнув в уныние. Кто эти люди? Куда я попала? Но я была так вымотана, что просто не могла думать и решила оставить все размышления на потом.

— Вам стелить вместе? — раздался вопрос хозяйки дома.

— Конечно, — без промедления ответил Женя. — Она же моя невеста.

Его слова меня успокоили, и я почувствовала облегчение.

Дом, в который я попала, оказался старым и, как выяснилось, на двух хозяев. Пройдя темные сени, попадаешь на кухню, где зимой всегда было жарко. Дверей в доме не было, лишь дверные коробки, поэтому из кухни была видна маленькая комната со старым шкафом и кроватью. Там обычно спал отец Жени, но с нашим приездом ему пришлось освободить ее и перебраться в комнату к жене. Так мы стали жить вместе.

Отец оказался не таким уж страшным, как показалось в ту зимнюю ночь. Он относился ко мне хорошо, но мать, как я и думала, оказалась неприятной особой. Каждый вечер за ужином супруги неизменно ставили на стол бутылку водки или самогона. Они не напивались до бесчувствия, но сам факт ежедневного приема алкоголя меня пугал и вызывал неприязнь.

— Выпей рюмочку для аппетита, — уговаривала меня Нина Елисеевна, моя будущая свекровь.

— Я не пью, — ответила я.

— Ну, всего лишь одну рюмочку, — не сдавалась она.

— Я совсем не пью, — мне уже начинала надоедать ее навязчивость.

— Я же не предлагаю тебе составить нам компанию, а всего лишь выпить рюмочку для аппетита, — продолжала хозяйка.

— У меня и без водки прекрасный аппетит, — ответила я, и это было абсолютной правдой.

Время было позднее, около десяти вечера, когда мы с Женей сели ужинать, и оба испытывали сильный голод. Я не привыкла хозяйничать в чужом доме, всегда ждала, пока Нина Елисеевна сама пригласит нас к столу. Однако предложение выпить «для аппетита» стало почти ежедневным ритуалом. Так и не удалось нам с ней найти общий язык, а потом отношения и вовсе испортились.

Был ли мой выбор правильным? Приняла ли я верное решение, уехав с Женей на его родину? Лишь прожитые годы способны открыть нам глаза на наши ошибки, а тогда, в тот момент, мы просто жили, принимая решения, продиктованные лишь настоящим.

Примерно через неделю-две мое самочувствие резко ухудшилось. Меня не рвало, но ощущалась постоянная тошнота, и многие продукты стали непереносимы. Я поняла, что беременна. Было бы забавно, если зачатие произошло как раз в тот день, когда нас в купе застукал попутчик! Ведь больше интимной близости в поезде не было — одного того случая хватило.

Я сообщила Жене о своих подозрениях, и его реакция меня порадовала. Он был счастлив, и это было видно по его искренним эмоциям. «Он будет хорошим отцом, если так реагирует», — подумала я. В тот же день он сообщил новость родителям. Их реакция была обычной, без видимых радостных эмоций. Для них это стало лишь очередным поводом для выпивки. А мне предстояло самое трудное: написать обо всем маме и Олегу. Я села за письма, понимая, что откладывать нельзя. Так я окончательно разрывала отношения с Олегом.

Уже потом, при нашей встрече, мама рассказывала, как Олег пришел к ней с моим письмом и, протягивая его, произнес:

— Тетя Лена, что она делает? Что она делает? Неужели она совсем не понимает?

Что могла сказать моя мать? Думаю, глядя Олегу в глаза, она сама чувствовала, как ее сердце разрывается от боли, а на глаза наворачиваются слезы. Однако помочь ему она ничем не могла. Мама прекрасно понимала: если я приняла решение, то оно окончательно и бесповоротно. Такой уж у меня характер — и, как она считала, скверный.

Спустя некоторое время я получила ответное письмо от Олега. Я перечитывала его снова и снова, погружаясь в каждую строку. В нем была вся боль, все страдания, причиненные моим поступком и особенно моей беременностью. Сжимая письмо в дрожащих руках, я дала волю слезам. Нет, это были не просто слезы, а безудержные рыдания. Я всем сердцем рвалась к нему, потому что по-прежнему любила его. Но в то же время я понимала, что с чужим ребенком и после измены, которую он никогда не простит, я ему не нужна. Однако и Женю обманывать я не имела права. Я должна была быть с ним честна и рассказать ему всю правду. Показав письмо Жене, я призналась, что хочу уехать, и умоляла его отпустить меня.

— Женя, прости меня, умоляю, прости! Но я должна уехать. Я люблю Олега, понимаешь? Очень сильно люблю! — слова вырывались из меня вместе со слезами, обжигая горло.

— Ты вернешься к нему? — его голос был полон боли.

— Нет, к нему я не могу вернуться, ведь я беременна. Я упаду матери в ноги, буду умолять ее принять меня. Она ведь моя мама, она должна понять, должна! — продолжала я, пытаясь сдержать рыдания.

— Галя, но я ведь тоже тебя люблю! — Женя пытался меня удержать.

— Женя, ты мне нравишься, даже очень нравишься, но сердце разрывается от боли и рвется к Олегу. Мне нужно уехать. Срочно.

Я закрыла лицо руками, слезы градом катились по щекам. Что мне делать? Как поступить? Я не хотела никого обидеть, причинить боль, но все вышло иначе. Всем вокруг меня плохо, и мне самой тоже.

В этот момент я не видела Жениного лица, не ощущала его реакции на мои слова. Собравшись с духом, я подняла взгляд. Увиденное потрясло меня до глубины души, вызвав бурю эмоций. Женя, стиснув зубы, впился в собственную руку. По его руке текла кровь, а по щекам — слезы. Зачем он так делает? Зачем причиняет себе боль? Может, он на самом деле любит меня? Тогда зачем я еще одному человеку причиняю боль и страдания? Зачем? Ведь я не плохой человек, мне присущи понимание и жалость. Я добрый и отзывчивый человек. И я, пожалев Женю, осталась.

Пока мы выясняли отношения, его родители были на кухне и слышали мое чистосердечное признание. Они не вмешивались, давая нам возможность самим разобраться в случившемся. Однако его мать так и не смогла простить меня: ни за страдания, которые пришлось пережить ее сыну, ни за причиненную ему сердечную боль.

Замужество

У родителей Жени мы задержались ненадолго. Женя еще не успел найти работу, когда пришло письмо от моей мамы с приглашением вернуться в Латвию. «Галя, приезжайте вместе с Женей к нам. Я не стану попрекать тебя ни Олегом, ни тем, что ты уехала, не прислушавшись к моим словам. Что было, то было. Будем жить дальше», — написала она. Письмо было коротким, но многообещающим. Я, конечно, поверила матери. Поверила каждому ее слову, каждому обещанию. Разве могло быть иначе? Разве я могла усомниться в искренности ее слов? Кто, если не мама, поддержит тебя в сложные времена? Но я ошиблась: она не оправдала моих надежд. Это, конечно, было потом, а сейчас я просто хотела уехать из этого дома, подальше от неприятных мне людей. Я была готова вернуться к матери, лишь бы подальше от родителей моего будущего мужа.

Мы с Женей начали собираться в дорогу. У нас был все тот же небольшой багаж: моя дорожная сумка и Женин дипломат, в котором лежали трусы, носки, пара рубашек, брюки и бритва — остальное было на нем. Это было его родительское «приданое», с которым сын отправлялся в путь и в новую семейную жизнь.

Вот и город Валмиера — мой родной город. Город, где я родилась, выросла, училась и потеряла свою первую любовь. Валмиера — маленький, но удивительно красивый латвийский городок.

Женя еще в Риге был в восторге от увиденного: другие люди, другая архитектура, чистота на улицах. Это не шло ни в какое сравнение с его деревней. Валмиера, как и столица республики, была чистым городом, однако суеты здесь было меньше.

Мое неудачное бегство завершилось там же, где и началось — в родном городе. Дизель замедлял ход, приближаясь к перрону, а мое сердце, наоборот, стало биться еще сильнее. Я не знала, как встретит меня мама, как примет Женю, но у меня было ощущение, что ей он точно не понравится.

На перроне, среди встречающих, я увидела маму. Ее взгляд уже оценивал моего жениха издалека, и я наблюдала, как меняется выражение ее лица. Она была настолько поражена, что даже не пыталась скрыть свое недовольство.

— Галя, ради этого парня ты бросила Олега? — тихо спросила мама, чтобы Женя не услышал. — Я-то думала, ты привезешь красивого, высокого парня, а этот… он даже в «пыжике» ниже тебя ростом.

— Мама, это не главное. Важнее, что он спокоен и не пьет.

Я чувствовала, что защищаю не столько Женю, сколько себя и свой выбор. Ну как я могла сказать ей, что именно из-за нее я решилась на такой шаг? Нет, конечно. Тем более что в итоге я все равно к ней и вернулась.

— В тихом омуте черти водятся. Попомни мое слово, — мама вынесла свой окончательный вердикт, и она оказалась права.

Ее «диагноз» подтвердится, но это будет потом, через несколько лет.

— А фамилия у него какая? — не унималась мама.

— Диденко.

— Как? Диденко? Ты представляешь, как это будет звучать в Латвии? Ты будешь Галина Дыдэнко, — и мама, не сдержавшись, рассмеялась.

Мамино мнение о моем женихе не повлияло на развитие событий: я была беременна, и этого не изменить. Пришлось срочно думать о свадьбе, но о свадебном платье, конечно, и речи быть не могло. Все те эскизы, что я рисовала, все те девичьи мечты о красивом наряде пришлось забыть. Мне купили обычную серебристую ткань, и я сама сшила себе платье. Оно было скромным, как и положено беременной женщине, но симпатичным. Моим единственным украшением в волосах была простая заколка — дешевый пластиковый бантик, выкрашенный серебряной краской в тон платья. Вот и весь мой свадебный образ. Да и откуда моим родителям было взять средств на что-то большее? Им и так пришлось полностью оплатить нашу свадьбу. На их шее висели не только я, но и мой жених, чьи родители даже пальцем не пошевелили, чтобы помочь с этим торжеством.