Бесплатный фрагмент - Моя история к успеху. Часть 1

Моя история к успеху

В самом сердце Москвы, жила семья, которую связывала не только любовь, но и общий ритм выживания. Отец, Геннадий Андреевич, был анестезиологом. Мать, Варвара Владимировна, — хирургом. Их профессии не оставляли места для случайностей: они знали, насколько хрупка человеческая жизнь, и потому старались строить свой быт предсказуемо.

Варвара будучи только студенткой на первом курсе стала встречаться с Геннадием (это были её первые самые серьёзные отношения которые росли с каждым годом и становились всё серьёзнее и серьёзнее) Гриша появился на последнем этапе учёбы а конкретно на узкой специализации где учиться надо было ещё минимум 2 г Варвара выбрала быть малоинвазивным хирургом (врач который занимается операциями (через лапароскопию и эндоскопию). На втором годе как это бывает устроили вечеринку в честь последнего курсе учёбы. И Варя решила пригласить своего парня Гену на неё, там было весело и Варя на берегу договорилась с Геной что если уж так случится что они выпьют столько что захотят переспать друг с другом. А Гена решил тоже на берегу сказать что у него нет с собой средств контрацепции. И они сообща согласовались что если что они оставят это маленькое чудо несмотря ни на что. Так и случилось через два месяца после случившегося у Вари случилась задержка и тест с УЗИ подтвердили её догадки. Так в двадцать шесть лет Гена с Варей стали родителями замечательного мальчика которого они назвали Григорием. Имя имеет греческое происхождение и означает «бдительный».

Их сын Гриша рос в перерывах между сменами. Он быстро запомнил какое одеяло пахнет маминой больничной формой, а какое — отцовским кофе и мазью для рук. Он не капризничал, не требовал внимания. Лишь рос с родственниками на руках. Он адаптировался жить самостоятельным и не привлекать всеобщего внимания. Но адаптация оставляет следы: привычку прислушиваться к шагам в подъезде, привычку считать дни до обещанного «завтра», привычку любить тихо, чтобы не мешать.

Когда в их квартире наконец прозвучал вопрос от своих родителей о втором ребенке, они с осторожностью отнеслись к нему, свойственной людям, которые ежедневно видят, как хрупко равновесие. Они любили Гришу всей душой. Но любовь врачей измеряется не часами, а качеством присутствия в те редкие минуты, когда они дома. Они видели, как коллеги разрываются между двумя детьми и экстренными вызовами. Они читали исследования, слышали истории, чувствовали ответственность но решили отложить этот вопрос. Гриша, который уже измерял любовь пропущенными ужинами и недочитанными сказками обидится на них что они переключатся на малыша недолюбив его.

Поэтому они отложили это на потом этот этап. Из-за чрезмерной ответственности и и так не достатка времени и любви к сыну. «Пусть закончит детский сад», — говорили они себе. «Пусть пойдет в школу, найдет друзей. Они убеждали себя, что ждут «подходящего момента». Но на самом деле ждали, когда Гриша станет достаточно самостоятельным.

Время шло, Грише исполнилось семь, когда он уже сидел за партой во втором классе. И был отличником как они и хотели, но ещё больше они хотели чтобы их сын был самым счастливым ребёнком поэтому работали практически постоянно, и не следили за успеваемостью Гриши, но к счастью Гриша рос самостоятельным и оправдал их ожидания.

Глава 1. Обычный день или спасение Светлогора

Вот что было дальше

Школьный коридор, ребята бегают, кричат и резвятся, один Гриша сидел на подоконнике, обхватив коленями ранец. Смотрел, как за окном кружится первый ноябрьский снег, и считал минуты до звонка. Оставался последний урок. Потом придет мама. Варвара Владимировна. Они вместе пойдут домой, может быть, зайдут в магазин за шоколадкой, и она расскажет, как сегодня кого-то спасла во время операции. Гриша знал, что ее работа — это стерильность. Но для него она была просто мамой, от которой пахло чем то особенным непохожим на другие запахи руки которой даже уставшие, всегда находили время, чтобы поправить ему воротник. Они редко виделись — смены, вызовы, бабушка Аля чаще всего с ним сидела после школы и объясняла что родители про него помнят и очень любят. Поэтому работают много чтобы он ни в чём не нуждался. Поэтому каждый обещанный день когда мама или папа могли с ним провести время он воспринимал как нечто хрупкое. Так как были дни когда прогулки срывались из-за внеочерёдных дежурств. И каждый день когда они были вместе он отмечал в календарике красным сердечком, родители его не ругали наоборот ценили за его полностью погруженность в вечер.

Звонок мобильного перекрыл школьный шум. Гриша достал телефон из кармана. На экране — «Мама». Он ответил, стараясь говорить как его учили.

— Алло, мам?

— Гриш, сынок… — в трубке послышался фоновый гул, голоса, звон металла.

— Сегодня тебя заберёт папа. Прости, пожалуйста. У нас срочная операция, я не могу уйти. — Гриша сжал телефон в руке. Внутри что-то ёкнуло, но он быстро выдохнул.

— Ничего, мам. Мы с папой тоже давно не виделись.

— Не обижайся, ладно? Я очень постараюсь как можно скорее приехать домой. Целую. — Хорошо. Пока. — Гриша положил трубку. Обида была, но он знал что он ни при чём, просто сегодня тяжелый день и нельзя маму расстраивать когда она на работе. Последний урок прошел не быстро. Учительница диктовала правила, а Гриша рисовал на обложке тетради маленький домик — тот же, где все всегда дома. Когда Гриша услышал звонок, он спокойно собрал учебники и пошел по длинному коридору в раздевалку. Геннадий вошел на порог школы и стал ждать Гришу. Впрочем, ждать пришлось недолго. Папа быстро заметил сына среди толпы в раздевалку и помахал ему рукой.

— Сынок привет, я здесь! — крикнул Гриша, заглядывая в просторную, ярко освещенную раздевалку детского реабилитационного центра, куда Лёшка теперь ходил на занятия в общей группе.

— Пап, привет! — мальчик юркнул в раздевалку, схватил верхнюю одежду и ботинки после этого пулей выбежал к папе.

— Быстро ты, — улыбнулся Гриша, присаживаясь на корточки, чтобы помочь сыну застегнуть молнию, хотя тот уже вовсю пытался справиться сам. — Поехали, нам еще надо будет в магазин заехать!

— Ура, поехали скорее! — В машине пахло кожей и слегка — кофе. Печка грела, за окном мелькали серые дома. Гриша, пристегнувшись, начал рассказывать: про новые по знания по «Окружающему миру» (как прорастают семена в темноте), про Димку, который все еще не выучил таблицу умножения про то, что учительница повесила в классе новые шторы. Гена хмыкнул и коротко сказал стараясь не сбивать сына с мысли:

— Ахах естественно мы же на них скидывались, красивые хоть?

— Нуууу, мне нравится. — Геннадий кивал, иногда вставлял «угу» или «да ну?», но его взгляд то и дело падал на зеркало, светофоры, дорогу. Руки лежали на руле ровно, расслабленно. Он слушал, но часть его мыслей была уже о завтрашнем графике, дежурствах, о том, что Варвара снова останется в больнице до ночи. И все равно не умолкал. Потому что в их семье разговор — это способ убедиться, что все по-прежнему. Тут телефон завибрировал на приборной панели. На экране высветилось: Аарон. Геннадий нажал громкую связь.

— Дядя Гена, ты можешь приехать? — быстро пролепетал Аарон голос в трубке дрожал, на фоне слышались приглушённые мужские голоса. — Родители на даче… Мы тут немного отметили начало каникул, а Светлогору совсем плохо. Не знаем, что делать. Ты же врач. Как я помню… — В трубке послышался шум — видимо, дядя Гена уже собирался, что-то бросал, торопился. Аарон услышал его голос — сначала саркастичный, привычный, с той же интонацией, с которой Гена всегда подкалывал племянника.

— Я анестезиолог, а не токсиколог! Могу вырубить его разве что на пару часиков, отдохнёт проспится. — Но Аарон уже не слушал шутки. Он посмотрел на Светлогора — на его серое лицо, на закрытые глаза, на то, как редко поднимается грудь. И страх — настоящий, липкий, холодный — сжал его горло так, что он едва мог дышать.

— Блин, что ж тогда делать? Скорую вызывать? Не уверен, что им понравится картина, которая у нас тут… — Аарон ухмыльнулся.

— А мне понравится? — недовольно и не менее нервно спросил Гена ударив по рулю. Так что Гриша испугался, и потом прислушался к телефонному разговору.

— Ну ты не чужой человек, сможешь как-то по-человечески помочь… — с надеждой в голосе прозвучал голос Аарона.

— Я вообще-то не один. Со мной ребёнок, и ему пока рановато такие сцены видеть… На фоне действительно послышался тихий, испуганный голос маленького мальчика: «Аарон, кто это? Почему Света не встаёт? Ему плохо?»

Аарон резко зашипел в трубку, стараясь говорить как можно тише: «Тише! Иди в свою комнату и закрой дверь! Я сейчас приду!» Затем он снова вернулся к разговору, и Аарон услышал, как у Гены срывается дыхание: — Ему семь лет. Он не должен это видеть. Пожалуйста… скажи, что делать, но только так, чтобы я мог говорить шёпотом. Гена сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Ситуация усложнилась в разы. Теперь на его плечах лежала ответственность не только за жизнь парня на том конце провода, но и за психику ребёнка, который мог стать невольным свидетелем трагедии. Глубокий вдох. Выдох. Гена переключил тумблер в своей голове. Из его голоса мгновенно ушла вся раздражительность, сарказм и резкость. Остался только холодный, ровный, успокаивающий профессионал, каким он был в операционной, когда всё шло не по плану.

— Нуу, ну пожалуйста. — заныл в трубку Арни.

— Ладно. Успокойся, не реви. Что делать… придётся как-то так организовать, чтобы он не всё видел. Ты сам как себя чувствуешь? Вы там одни? Я надеюсь… — шёпотом спросил Гена.

— Да, одни. Хотели… так сказать, не успели. — Гена усмехнулся — коротко, сухо. Привычка прятаться за сарказмом, когда внутри всё сжимается от тревоги.

— Я пошутил. Насколько всё критично? Для меня он всё ещё всё-таки маленький.

— Эй! — вмешался мальчик. — Я уже взрослый, ничего мне не рано, я поеду с тобой! — Гена на секунду зажмурился.

— Хозяин — барин, — вздохнул Гена, и в его голосе прозвучала усталость — не от дороги, а от ответственности, которая ложилась на его плечи с каждой секундой разговора. — Что именно случилось? — допытывался правды Гена, и его голос стал жёстче, профессиональнее. Тот самый голос, которым он говорил в операционной, когда нужно было получить чёткий ответ за секунды.

— Не то чтобы спит, но и не совсем… — пытаясь помягче обрисовать ситуацию ответил Аарон.

— Дыхание ровное? Не синеет? — спросил Гена, и его голос стал абсолютно спокойным — тем же, каким говорят с перепуганными людьми, чтобы вернуть им контроль над ситуацией. Внутри у него всё уже прокручивало алгоритмы: оценка проходимости дыхательных путей, проверка зрачков, возможные антидоты, подготовка к интубации, если понадобится.

— Да. Вроде нет… Просто какой-то бледный. Я такое явление впервые вижу. — Могло быть западение языка, могло быть что-то попало в дыхательные пути. Но если не синеет — значит, оксигенация пока держится.

— Потому что выпивал только при Гоге, а он знает толк в хорошем алкоголе. Ладно. Минут через десять буду. Уложите его на бок, голову поверните в сторону. Ничего не давайте пить, пока я не приеду. Держите связь. — сказал Гена дав точные указания.

— Спасибо… Ждём. — Геннадий глубоко выдохнул, и свернул к ближайшей круглосуточной аптеке. Гриша молча наблюдал, как отец быстро складывает в пакет физраствор, одноразовый катетер, антисептические салфетки, пластырь, шприц на пять мл, и упаковку Церукала.

— Пап, а вдруг ему правда плохо? — тихо спросил мальчик.

— Пока выглядит как сильная интоксикация. Но мы перестрахуемся. Ты готов? Точно не испугается? Может всё-таки позвоню Али? — всё-таки засомневался Генка.

— Я не испугаюсь, не переживай — Гриша выпрямился и выпятил грудь вперед.

Ты же говорил, что врач не должен бояться запаха и криков.

— Говорил, — усмехнулся отец. — Но ты пока не врач. Ты мой сын. И для меня важнее, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. — Гриша кивнул, но пальцы впились в ремень от страха. Но виду не подал.

— Гриша, запомни пожалуйста, алкоголь — это очень плохо, и иногда он приводит к неприятным последствиям. Аарон сейчас будет вести себя не так, как ты привык. А ещё с ним кучка таких же приятелей. Это нормально, если ты испугаешься. Если что, скажи мне сразу. — на всякий случай предупредил Гена и вошли в подъезд.

— Пап, я столько историй слышал от тебя и мамы, я не испугаюсь. Всё будет

хорошо. — Отец взглянул на сына и кивнул. Он понимал: мальчик, скорее всего, испугается. Раньше он не видел пьяных людей. Но зато это послужит уроком ему, возможно, надолго отвадит его от спиртного. А может, всё пройдёт спокойно, и он просто недооценивает сына. Кто знает. Они поднялись на нужный этаж и папа позвонил в звонок. С трудом стоящий на ногах Аарон открыл дверь. Он знал Гришу, но остальная кучка за его спиной была весьма удивлена, увидев взрослого мужчину с пакетом из аптеки и маленького мальчика. Они не совсем понимали что происходит и зачем они сюда пришли.

— Проходи, — стоя в дверях, пригласил Геннадия хозяин квартиры. Мужчина кивнул отодвинул пьяного Аарона в сторону и прошёл внутрь. Он положил пакет на тумбу в коридоре, разделся и переобулся, Гриша последовал его примеру и тоже снял ботинки, но все тапочки в коридоре оказались ему сильно велики, однако он не растерялся и надел понравившиеся синие шлепки.

— У вас есть приступочек для Гриши, чтобы помыть руки? —

— Хорошо! — ответил Аарон.

— Что «хорошо», товарищ в стельку… — с легкой, доброй усмешкой протянул отец. Он говорил это не со зла, а с той особой родительской иронией, которую приберегают для детей, когда те от усталости, вертячки или начинающейся простуды теряют координацию и шатаются, словно моряки после шторма. — Ой ладно, помогу ему. Пойдем, Гриша, нужно обязательно вымыть руки перед осмотром пациента.

— Я бы и так помыл руки, мог не объяснять! — фыркнул Гриша, пытаясь высвободиться и изобразить строгую независимость. Но голос его был сонным, а щеки горели легким, нездоровым румянцем.

Они прошли в ванную, но путь Грише дался тяжело. На нем были надеты огромные, мохнатые отцовские тапочки, в которые он нарочно влез, чтобы чувствовать себя «как большой». В них его ноги разъезжались в разные стороны. Он спотыкался о собственный шаг, колени его подкашивались, и он чуть не упал, благо папа его подхватил. Крепкая, теплая ладонь отца надежно обхватила мальчика за талию, не давая рухнуть на холодный кафель.

— Ты прямо как на лыжах, сынок, — тихо рассмеялся папа, чувствуя, как под ребрами сына учащенно бьется сердце. Он подхватил Гришу на руки, легко перенеся через порог ванной, и бережно поставил на деревянную подставку перед раковиной.

— Ничего подобного! — слегка обижено ответил Гриша, он ведь просто хотел быть похожим на папу, которым так восхищался. Но тапочки он все же снял, ибо ходить в них было невозможно и остался в носках. — В комнате пахло ещё гуще. На диване и креслах вперемешку сидели пять парней. Кто-то нервно курил в форточку, кто-то тупо смотрел в телефон. На самом диване лежал Светлогор — бледный, с закрытыми глазами, дыхание частое, поверхностное. На журнальном столе: горы чипсов, пустые пластиковые стаканы, одинокая тарелка с увядшей колбасой. До Нового года оставалось несколько дней, но праздника здесь не чувствовалось. Только тяжёлый след чужой беспечности.

— Всем привет, — ровно сказал Геннадий.

— Здравствуйте… А кто из вас тут светило медицины? Вы его телохранитель? — донеслось из угла. Голос был хриплым, с натянутой иронией.

— Спасибо за комплимент, — Геннадий поморщился от запаха. — Ты, видимо, самый трезвый. Раз так, помоги мне его повернуть. На бок. Голову — в сторону. — Он подошёл к дивану. Гриша, прижимаясь к отцу, внимательно разглядывал парня. Тот лежал неподвижно, но веки мелко дрожали.

— Сколько выпил? — спросил Геннадий, проверяя пульс на шее и посмотрев на выше упоминавшегося самого трезвого. Ровный, но учащённый.

— Ну, если суммировать… где-то… — раздалось из толпы.

— Понял. Много. И что именно? — его голос был хриплым, срывающимся на низкий рокот. Он обвел взглядом своих товарищей, пытаясь собрать картину вчерашнего вечера по обрывкам их памяти.

— Не водка точно. — отозвался парень у окна.

— Ахаха, на неё у нас как раз денег и не хватило. — засмеялся другой.

— И на этом спасибо, — бросил он через плечо, подходя к койке. Светлогор, обычно похожий на медведя и способный выпить пол-литра спирта, не моргнув, сейчас выглядел жалко. Его огромное, покрытое щетиной лицо было пепельно-серым, а лоб блестел от холодного, липкого пота. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и тяжело, прерывисто дышал, вцепившись пальцами в смятое одеяло.

Первый наклонился над ним, грубовато, но без лишней силы перевернул Светлогора на спину. Тот застонал, болезненно морсейчась от света, и попытался укрыться рукой от лица.

— Светлогор, просыпайся, — голос говорящего стал жестче, в нем проснулись нотки командира, не терпящего раскисания. Он достал из кармана маленький фонарик, но не включил его, а просто прижал холодный металл к щеке гиганта, чтобы проверить реакцию. — Тошнит? Голова кружится? Отвечай.

— О… дядя Гена… — Парень с трудом открыл глаза.

— Приветик. Что пил? Отвечай. — строго сказал Гена. Парень лежал на диване, уставившись в потолок. Его голос звучал глухо, каждое слово вылетало с трудом. Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным резким перегаром, дешёвыми духами въевшимся в мебель.

— Нууу… вино, шампанское, пиво какое-то… аха… не однородное… — Геннадий покачал головой, но в его усмешке не было осуждения. Он присел на край кресла, пружины тихо скрипнули под его весом. Пальцы привычно потянулись к карману, проверяя наличие шприцев и ампул. Запах спирта и камфоры смешался с уличным холодом, въевшимся в ткань его пальто.

— Шиканули конечно… — засмеялся Гена. Парень поморщился, пытаясь сфокусировать взгляд. На столе перед ним стояли пустые пластиковые стаканы, этикетки от бутылок отклеились.

— Да нет, на стипендию же не разгуляешься тем более она не у всех из нас есть, поэтому взяли всё самое дешёвое. — Геннадий вздохнул. В его движениях читалась та же профессиональная собранность, которая не позволяла эмоциям взять верх. Он уже оценивал пульс пациента, считая удары на запястье.

— Мда, вас ещё учиться как гулять и не отравляться? — Вопрос повис в воздухе, разбивая густую тишину. В комнате стало душно, кондиционер гудел прерывисто, не справляясь с духотой.

— А ты можешь? Время на это есть? — Он проверил танометр, стрелка медленно опускалась, но всё ещё держалась на высокой отметке. Пальцы врача слегка дрожали от усталости, но хватка оставалась уверенной. За спиной тикали настенные часы.

— Шутка, у меня время нет а если есть то не так уж много. Я и так сюда по твоей просьбе заехал только потому что ты сын моего хорошего друга. Ладно так получается он градус понижал? — усмехнулся Геннадий. Он указал рукой в сторону кухни. В коридоре пахло остывшим супом и старой древесиной.

Парень двигался медленно, ноги едва волочились по линолеуму. Внезапно равновесие покинуло его, тело подалось вперёд. А на повороте его качнуло, он рухнул бы прямо на Гришу, но мальчик успел отскочить к стене. Он прижался к обоям. Дыхание стало частым, поверхностным. Пальцы судорожно сжали плотную ткань отцовского пальто, оставляя на ней глубокие заломы.

— Ой! Извини… — Гриша попятился, глаза стали огромными. Он рванул к отцу, и вцепился в стул на котором он сидел. Голос дрогнул, сменившись на шёпот. Гриша не отрывал взгляда от коридора. От страха кожа покрылась лёгкими мурашками.

— Пап, он чуть на меня не упал… — Геннадий не поворачивая головы, его взгляд оставался прикованным к пациенту, оценивая частоту дыхания и цвет кожи.

— Столкнулся? — Геннадий не отрываясь от парня положил руку на плечо

сына. — Садись вон туда, в угол. Чтобы никто тебя не задел. — Гриша энергично замотал головой, его пальцы всё ещё сжимали стул, не желая отпускать единственную опору. В кухне тихо слышно было покапывание воды и ровное гудение холодильника.

— Не-не, я боюсь. Я лучше на кухню пойду там никого нет. — его голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но в нём читалась та же детская настороженность, которая заставляла прислушиваться к каждому шороху.

— Кого? Кого ты боишься? — Слово вырвалось шёпотом, растворившись в густой тишине. Мальчик опустил глаза, ресницы опустились но под ними виднелись большие заплаканные карие глаза которые молили о помощи. Его пальцы медленно разжались, оставляя на ткани глубокие, неровные следы.

— Всех. — Геннадий выпрямился, халат тихо шуркнул. Он сделал шаг вперёд, его тень накрыла сына, на секунду укрыв от сквозняка.

— Пойдём Посидишь, порисуешь. Аарон, есть бумага и карандаши для

Гриши? — В комнате стало тише. Только за стеной мерно гудел холодильник, да где-то капал кран, отбивая редкий, неровный ритм.

— Е-есть… Минуточку… — Аарон вернулся с бутылками. — Воду греть?

Геннадий покачал головой, его голос прозвучал резко, но без злобы, только с той же профессиональной чёткостью, которая не терпит ошибок. Он указал рукой в сторону комнаты.

— Не греть а подогревать болван. Просто тёплую сделай. Иди в комнату, Грише с тобой сейчас не безопасно. — Геннадий проверил карман, нащупав холодный контур шприцев, и кивком указал в сторону кухонного угла, где тускло горела лампочка под потолком.

— Ладно. Сейчас дадим воды. Аарон, найдёшь. Сколько есть? — Аарон моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на Гене.

— Литра два-три, наверное… — Звон посуды разбился о кафель, кто-то неуклюже открыл кран, и вода зашумела, заполняя пустоту гулким, неровным ритмом.

— Отлично хватает. Тем более там нужно будет разбавлять её. Иди уже, ко всем. Грише сейчас с тобой точно не безопасно. — Голос прозвучал ровно, без спешки, но с той же непоколебимой границей, которая не оставляет места для споров. Геннадий уже доставал из сумки стерильные пакеты, пластик тихо поскрипывал под пальцами.

— Извиняюсь… и откланиваюсь, — пробормотал парень и скрылся в коридоре.

— Спасибо, пап! — шёпотом сказал Гриша, вытирая ладони о джинсы. Правда страшно. — Мальчик наконец разжал пальцы, оставив на ткани отца глубокие, влажные заломы. Его плечи всё ещё мелко дрожали, а дыхание вырывалось короткими, прерывистыми рывками.

— Пожалуйста. Я пойду отпаивать. Помни: если станет совсем плохо — я вызываю скорую это их прямая обязанность. Это не обсуждается. — Геннадий не стал гладить сына по голове, просто положил ладонь ему на плечо тепло кожи передалось через тонкую ткань свитера, успокаивая лучше любых слов. В его голосе не было паники, только привычная, отработанная ясность.

— Я понял. — Геннадий вернулся к дивану. Попросил одного из парней подержать инфузионный мешок. Аккуратно приподнял голову Светлогора, дал сделать глоток. Тот попил, попил… Внезапно его скрутило. Тело содрогнулось затряслись руки, и его вырвало прямо на Аарона.

— О ЧЁРТ… — Аарон подскочил, пятясь к стене.

— Извини… — виновато пробормотал Светлогор, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Да… ты не виноват… — Аарон отряхнул джинсы, лицо скривилось от брезгливости.

— Аха, ну, это с какой стороны посмотреть, — Геннадий уже протягивал салфетки.

Вот, вытрись. Больше не пей. Если вырвало значит процесс очищения запущен — организм сам очистится. Его движения были чёткими, отточенными, без суеты.

— Дядь Ген, а что меня до сих пор тошнит… это нормально? — Парень прижался спиной к подлокотнику дивана, обивка была прохладной, местами потёртой.

— Если мучает сильно, могу поставить противорвотное. Но только после капельницы. Нужно? — Голос прозвучал ровно, без спешки, но с той же тихой ответственностью, которая не снимается ни халатом, ни дипломом.

— А что, ещё и капельница? — Вопрос вырвался тихо, почти беззвучно, но в нём читалась та же уже взрослая тревога. Парень медленно повернул голову.

— Да. Ложись на спину, чтобы было удобно. Сними кофту. — Геннадий кивнул. Он уже расправлял простыню на диване, ткань шуршала, сбиваясь в складки.

— А какая рука нужна? Или тебе без разницы? — Парень нервно перебирал манжеты, пальцы дрожали, но он старался говорить ровно. В его глазах мелькнуло сомнение, смешанное с тихой, почти детской покорностью.

— Посмотрим. — Геннадий аккуратно прощупал локтевые сгибы. — На обеих вены хорошие. Ложись на ту сторону, где удобнее. Капать будет около часа. Если станет хуже — сразу говори. — Пальцы врача были прохладными, но движения — точными, уверенными. Он отошёл в коридор за пакетом. К нему тут же подбежал Гриша.

— Пап, уже всё? Тут неприятно пахнет, я не хочу здесь оставаться. — Гриша прижался к отцу, пальцы снова вцепились в ткань халат. Его плечи мелко дрожали, а дыхание вырывалось короткими, прерывистыми рывками. В комнате действительно стоял тяжёлый, густой воздух, пропитанный перегаром, старой пылью и чем-то кислым, въевшимся в обивку.

— Потерпи ещё немного, — тихо, почти шёпотом произнес он, и в его голосе не было привычной строгости, только глухая, накопленная за сутки усталость и искренняя жалость. — Сейчас поставлю капельницу, и у нас будет час. Выйдем на балкон, проветримся. — Игла скользнула под кожу. Лежащий дернулся, болезненно морсейчась, и глухо застонал, вцепившись свободной рукой в край грязного простыни. Но старший уже надежно зафиксировал катетер пластырем и ловко отрегулировал колесико на прозрачной трубке. В камеру медленно, одна за другой, начали падать кристально чистые капли. Кап. Кап. Кап. Мерный, успокаивающий ритм.

Лежащий тяжело выдохнул, разжимая пальцы. Краска медленно начала возвращаться на его пепельно-серое лицо, покрытое мелкой испариной. Он закрыл глаза, прислушиваясь к тому, как по вене разливается холодная, спасительная тяжесть.

— Хорошо, — выдохнул он наконец, и голос его прозвучал хрипло, словно он долго не пил. Он с трудом повернул голову, глядя на напарника затуманенным, но все еще осмысленным взглядом. — А потом домой? — В этом вопросе было столько детской, почти трогательной надежды на мягкую кровать и тишину, что старший на секунду замер. Он выпрямился, стирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, и посмотрел в сторону заклеенного скотчем окна, за которым уже начинало сереть небо.

— Потом в магазин, а уже потом домой, — ровным, будничным тоном ответил он, словно речь шла не о преодолении себя, а о самом обычном маршруте. Он подошел к балконной двери, проверяя, не заперта ли она на шпингалет. — Или хочешь, завезу тебя? — В его голосе прозвучала настоящая, не дежурная забота. Он видел, как дрожат руки у лежащего, как предательски подкашиваются ноги, стоило тому просто попытаться приподнять голову.

— Аха, ну ладно. Иди рисуй. — Геннадий вернулся, попросил парня подержать мешок с раствором, вскрыл упаковку, протёр руку спиртом. Резкий запах химии перекрыл перегар. Светлогор резко отдёрнул руку.

— Ты чего? — Геннадий нахмурился, его тяжелый, налившийся кровью взгляд остановился на пациенте. Он не убрал руку, продолжая уверенно, но аккуратно обрабатывать рану. — Я только дезинфицирую. — Парень сглотнул, его кадык болезненно ходил ходуном. Он посмотрел не на свои искалеченные руки, а прямо в глаза старшему. В этом взгляде не было ни капли притворства — только животный, первобытный ужас перед неизбежной болью.

— Я боюсь, — честно признался парень. Голос его предательски дрогнул, сорвавшись на хриплый шепот. Он не пытался строить из себя героя, сил на это просто не осталось. Геннадий замер. Он медленно выпрямился, и в этот момент из его позы ушла вся показная, дежурная мягкость. Усталость после бесконечной, тридцатичасовой смены, копившаяся внутри свинцовой, давящей тяжестью, прорвалась наружу. Мешки под глазами сделали его лицо похожим на маску.

— Мне тебя, как ребёнка, держать? — В голосе Геннадия прорезалась сталь — холодная, беспощадная и абсолютно трезвая. Он бросил использованную марлю в металлический лоток, и та шлепнула с глухим, неприятным звуком. Геннадий оперся руками о край стола, нависая над пациентом, чтобы тот четко осознавал каждое его слово. — Я могу не церемониться. Вызову скорую, заберут в стационар. Там всё то же самое сделают, только в общей палате. — Упоминание об общей палате, этого чистилища больничных будней, подействовало лучше любого наркоза. Парень резко замотал головой, его лицо исказилось. Страх перед процедурой мгновенно померк перед ужасом перспективы.

— Не! Нет, не надо… — зашептал он, лихорадочно вдыхая спертый, пропитанный лекарствами воздух. Его пальцы разжались на клеенке, и он судорожно сжал их в кулаки, пытаясь взять себя в руки. — Просто… подготовиться надо… — Геннадий смотрел на него ещё несколько секунд, оценивая степень паники и решая, не сорвется ли пациент с дивана в истерике. Он отступил на шаг, давая тому глоток воздуха, и снова взял в руки шприц.

— Угу. Готов. — Парень протянул руку.

— Отвернись, если страшно. Можешь даже заплакать, только самое главное не дёргайся. — Светлогор отвернулся к стене. Дыхание сбивалось.

— Колю. — Геннадий натянул кожу, ввёл катетер, зафиксировал пластырем. — Всё. Лежи. Я отойду на балкон, а то Грише здесь некомфортно. Геннадий снял латексные перчатки с тихим, мокрым чпоком и бросил их в бак для отходов. Из-под крана в углу перевязочной потекла холодная вода — он долго, методично мыл руки, до локтей, словно смывая с себя не только кровь и антисептик, но и всю эту ночь, и чужую боль, и собственный страх, который он так старательно прятал за маской профессионализма.

— Хорошо. И ещё, дядь Ген… — Геннадий не обернулся, только чуть наклонил голову, давая понять, что слушает. Вода продолжала течь, заполняя паузу ровным, монотонным шумом.

— Что такое? — бросил он через плечо, выключая кран и вытирая руки бумажным полотенцем. Парень сглотнул.

— Ты можешь не говорить отцу… про то, что тут произошло. — Геннадий наконец обернулся. Он оперся бедром о край раковины и скрестил руки на груди. В его взгляде не было ни осуждения, ни удивления — только тихая, опытная усмешка человека, который слышал такие просьбы тысячи раз.

— Он вообще не знает про вашу сходку? — спросил он ровно, без нажима.

— Знает, — поспешно уточнил он. — Я про то, чтобы не говорил, что кому-то плохо стало. Пожалуйста. — Он произнес это «пожалуйста» так искренне, так по-мальчишески, что Геннадий невольно усмехнулся уголками рта. Он оторвался от раковины, подошел к столу и начал раскладывать по местам инструменты — тупые, безопасные теперь, поблескивающие под лампой.

— Окей, — коротко кивнул он, не поднимая глаз. — Криминала нет. Все живы, с тобой более-менее всё хорошо. Я не обязан докладывать. Твой отец — не мой участковый. — Парень выдохнул так, словно с его плеч сняли мешок цемента. Он даже привстал на кушетке, собираясь было слезть, но тут же осекся, поняв, что разговор еще не закончен.

— Спасибо тебе большое… — искренне, почти торжественно произнес он.

— А что тут такого? Думаешь, мы в твои годы прилежно учились и гуляли по струнке? —

— У тебя же красный диплом… —

— Всё верно. Но гуляли мы ещё похлеще. Главное — вовремя сдавать сессии и правильно выбирать, что пить. — Геннадий хлопнул его по плечу и вышел на балкон.

— Ну как там дела? Ну наших… не знаю как их назвать? — Гриша стоял у стеклянной двери, кутаясь в куртку.

— Нормально. — Воздух на балконе был колючим, пропитанным ноябрьской сыростью и далёким, ровным гулом трассы. Гриша стоял у перил, пальцы вцепились в холодный металл, но плечи уже начали медленно расслабляться. Он опустил взгляд на кроссовки, поправляя сбившуюся шнуровку, и выдохнул облачко пара, которое тут же растворилось в сумерках.

— А почему ты на него кричал? Ну, прикрикнул… — Геннадий замер, провёл ладонью по лицу, стирая следы долгой смены, и прислонился спиной к косяку балконной двери.

— Не слушался. — Отец пожал плечами. Ткань пальто тихо скрипнула, складки на локтях расправились. В его голосе не было оправданий, лишь глухая, привычная усталость.

— Жёсткий ты врач. Боялся что ли? — Мальчик поднял голову. Ветер трепал воротник его куртки, но он не сжимался, только ждал ответа, чувствуя, как холод пробирается сквозь подошвы.

— Да. — Геннадий кивнул. Слово упало тихо, почти растворившись в шуме ветра. В этом коротком ответе уместилась вся тяжесть ответственности, которую он нёс каждый день, и страх, который никогда не признавал вслух.

— А это… повод прикрикнуть на пациента? — Вопрос прозвучал ровно, без наезда, но с той же детской логикой, которая не терпит полутонов. Гриша сделал шаг назад, подошвы тихо зашуршали по замёрзшему бетону балкона.

— Нет. Согласен, ты прав. Это издержка. Устал после работы. Да, признаю. Вымотался. Было много операций, потом ещё вызвали на несколько

детских. — Геннадий глубоко вдохнул холодный воздух, позволяя ему обжечь лёгкие. Он спрятал руки в карманы, пальцы невольно сжались в кулаки. Лампочка над балконной дверью мигнула, и на миг комната погрузилась в полутень.

— Сразу? Ахаха, всех детей?

Уголки губ Гриши дрогнули. Смех вышел тихим, почти беззвучным, но в нём не было насмешки — только попытка разрядить густое напряжение. Он плотнее закутался в куртку, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается.

— Мда. Чувство юмора у тебя точно моё. Нет, просто проконтролировать наркоз.

Геннадий усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то родственное, почти тёплое. Он шагнул ближе, его тень накрыла мальчика, на секунду укрыв от порывов ветра.

— То есть ввести ребёнка в сон, да? — Мальчик кивнул, его взгляд скользнул по рукам отца — по коротко остриженным ногтям, по сухой коже, по небольшому шраму на указательном пальце. В его голове уже выстраивались понятные, чёткие образы, лишённые страха.

— Верно. Правильно запомнил. Ты не замёрз? Пойдём обратно? — Геннадий заметил, как Гриша незаметно потопал ногами, пытаясь согреться. Он кивнул в сторону двери, за матовым стеклом уже виднелось тёплое, янтарное свечение комнаты. Воздух внутри казался почти осязаемым, густым и спокойным.

— Ну… холодно. Да. Но мне не нравится, как там пахнет. — Мальчик поморщился. В воздухе действительно витал тяжёлый, кисловатый оттенок — смесь старого табака, остывшей еды и чего-то стерильного, въевшегося в стены. Он поёжился, но не сделал шага к двери, предпочитая морозную свежесть душной комнате.

— Так, открою окно, проветрим? — Геннадий уже протянул руку к створке. Металлическая ручка щёлкнула, покрытая тонким слоем инея. Он нажал на фиксатор, и рама подалась с тихим скрипом, впуская внутрь струю свежего, морозного воздуха.

— Можно. — Гриша нехотя кивнул и пошёл в комнату.

Мальчик шагнул через порог. Резкий перепад температур заставил кожу покрыться лёгкими мурашками, но воздух в комнате уже начинал меняться, становясь чище и легче.

— Садись. Я сейчас проветрю, а то запашок и правда неприятный. И кстати, покажешь, что успел нарисовать? — Геннадий распахнул створку шире. Он указал подбородком на стол, где среди разбросанных карандашей и ластика лежал лист плотной бумаги.

— Нет, пока не покажу. Не обижайся, я просто не дорисовал. — Гриша перевернул лист лицом вниз. — Пальцы Гриши прижали бумагу к столешнице, разглаживая загнувшийся уголок. Он опустил глаза, ресницы отбросили на щёки короткие тени.

— Ну а потом? — Геннадий придвинул стул, ножки с тихим визгом прошли по линолеуму. Он опустился на сиденье, подавшись вперёд, так что свет от настольной лампы лег на его лицо резкими, но мягкими полосами.

— Если успею… тогда, конечно. — Голос прозвучал приглушённо. Мальчик взял с стола карандаш, провёл им по кромке стола, оставляя едва заметный серый след. Его взгляд блуждал по комнате, собирая обрывки мыслей, пока за окном ветер продолжал раскачивать ветви.

— Хорошо, рисуй. Как дела? Рука не болит? — Геннадий кивнул, принимая ответ без давления. Его взгляд скользнул к левому предплечью пациента, где под тонкой кожей всё ещё проступал лёгкий синяк от венозного доступа. В комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь отдалённым гулом ветра и ровным тиканьем настенных часов.

— Ну, если затёкшая считается, то да. — Светлогор медленно согнул и разогнул пальцы. Суставы тихо хрустнули, кровь прилила к кисти, оставляя ощущение тяжести и тепла. Он поморщился, но не стал жаловаться, лишь поправил рукав свитера, скрывая следы процедуры.

— А место от катетера не ноет? — Геннадий подался вперёд, его тень накрыла стол. Он ждал, не отрывая взгляда от его руки, готовый услышать любую, даже самую незначительную жалобу.

— Нет, там не болит. Или я просто не чувствую. — Светлогор попытался пошутить, но голос всё ещё звучал хрипло.

— Шутишь? Это хорошо. Так, давай снимать.

— Да, давай, а то рука затекла сильно. — Геннадий быстро отсоединил систему. Светлогор резко дёрнулся и заорал:

— ААААА!

— Что? Что такое? Голос прорезался? — Геннадий нахмурился, но в уголке губ мелькнула усмешка.

— Блин, Ген, не смешно. Рука сейчас как ломаная…

— Извини. В локте сгибается?

— Дааа. Блина что делать то?

— Иди в туалет, подставь под тёплую воду. Станет легче.

— Хорошо, ааай… Слушай, помогает! — донёсся голос из ванной. Но параллельно послышались характерные звуки.

— Свет, у тебя там всё хорошо? — Геннадий наклонился над дверным проёмом ванной. Изнутри доносился плеск воды и тяжёлое, прерывистое дыхание, а в воздухе висел густой запах желудочного сока, смешанный с чем-то сладковатым.

— Нормально, сейчас вернусь. — Голос прозвучал глухо, будто сквозь толщу воды и закрытую дверь. За матовым стеклом душевой кабины мелькнул силуэт, на секунду прижался ладонью к пластику, потом исчез, оставив после себя лишь влажный след на поверхности.

— Точно всё хорошо? Опять вырвало? — В тишине коридора слышно было, как где-то капает кран, отбивая редкий, неровный ритм.

— Ага… — без сил ответил парень, вытирая лицо полотенцем. Дверь приоткрылась на узкую щель. Из проёма высунулось бледное, мокрое лицо. Полотенце, махровое и тяжёлое от влаги, медленно сползало с плеч. Капли воды падали на линолеум, разбиваясь в мелкие, тусклые брызги.

— Как я понимаю тебя до сих пор тошнит? Нужен укол Церукала? — Геннадий шагнул ближе, перешагивая через порог. Халат слегка зацепился за ручку двери. В его кармане звякнула стеклянная ампула, звук был чётким, разрезающим густой воздух.

— А это больно? — Светлогор посмотрел на него с недоверием. Парень прижался спиной к холодной плитке. Его глаза, красные и влажные, метались от лица врача к рукам, ища подвоха. Дыхание сбивалось, грудь вздымалась короткими, судорожными рывками, а пальцы нервно перебирали край раковины.

— Нет, не больно. Обещаю. Надо? — Геннадий достал шприц из кармана. Его голос звучал ровно, без спешки, но в каждой интонации читалась привычная, отработанная уверенность, которая не терпит паники.

— Нуу, давай. Только я предупрежу: я очень боюсь. — Светлогор сглотнул кадык дёрнулся. Он опустил голову, пальцы невольно впились в край столешницы, костяшки побелели, а плечи слегка сжались в воротник мокрой футболки.

— Аха, я это уже понял. Ложись обратно, я сейчас вернусь. Гриш, потихоньку собирайся. — Геннадий кивнул. Он развернулся шаги по коридору прозвучали тяжело, уверенно, отдаваясь эхом от стен, пока он направлялся на кухню.

— Извини пап, но меня сейчас не тошнит, зачем мне укольчик? — Гриша насторожился. И попятился к окну. По его щеке потекла слеза. Мальчик прижался лопатками к холодному подоконнику. Стекло холодило спину сквозь тонкую ткань кофты. В комнате пахло спиртом, старой пылью и чем-то сладковатым, въевшимся в обои.

— Аха, не беспокойся, сынок, это не тебе. — Геннадий остановился в дверном проёме. Он не стал подходить ближе, давая сыну пространство, но его взгляд остался мягким, цепким, не отрываясь от мальчика ни на секунду.

— Ему? Тому, которому плохо? — Гена кивнул, взгляд скользнул в сторону ванной. Из проёма доносился тихий, прерывистый звук дыхания. Его плечи слегка дрогнули, но он не отводил глаз, лишь плотнее сжал лямку рюкзака.

— Да. — сказал отец и вернулся к пострадавшему. Геннадий развернулся. Шаги стали тише, осторожнее. Он вошёл в комнату, где на диване уже лежал Светлогор, застелив простыню чистым полотенцем. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пропитанным страхом и ожиданием. Геннадий присел на край дивана. Пружины тихонько простонали под его весом. Он вскрыл упаковку со шприцем, пластик шуркнул, разрывая тишину, а его пальцы уже привычно готовили ватку, смоченную спиртом.

— Ну, мне просто надо чуть потерпеть, правда? — Светлогор отвернулся к стене. Обои под его щекой были шершавыми, местами потрескавшимися. Его пальцы сжали подушку, ткань натянулась, обнажив внутренний шов, а дыхание стало глубже, но рваным, каждое выдыхание сопровождалось тихим стоном.

— Да. Поворачивайся. — Светлогор лёг на бок и начал тяжко вздыхать. Матрас прогнулся, принимая вес. Дыхание стало глубже, но прерывистым. Он вжался лицом в подушку, стараясь заглушить нарастающий ком в горле, а пальцы невольно впились в простыню, оставляя на ткани глубокие заломы.

— Всё нормально? — Геннадий наклонился, оценивая позу. Холод жидкости обжёг воздух, разогнав тяжёлый запах пота и лекарств. Его рука была твёрдой, не дрогнула ни на миллиметр, а взгляд скользнул по спине пациента, ища нужную точку.

— Да, колите быстрее!!! — Голос сорвался на крик, но в нём не было злости — только чистый страх. Пальцы впились в простыню, костяшки побелели, ногти врезались в ткань, а спина выгнулась, словно струна.

— Не надо так нервничать. — Геннадий не убрал шприц. Его голос прозвучал тише, почти шёпотом, но с той же непоколебимой уверенностью, которая не терпит паники. Рука работала автоматически, точно, без лишних движений.

— А что вы на меня наехали, это нормально, вы считаете? — Светлогор вскинул голову. Волосы спутались, прилипли ко лбу. В его глазах мелькнула обида, смешанная с беспомощностью, но он тут же отвернулся, пряча взгляд в складках пледа, а дыхание стало частым, судорожным.

— Один-один. Каюсь. Колю. — Светлогор дёрнулся от укола. За его спиной сидел Андрей, который всё это время молча наблюдал. От неожиданности он вскочил и рванул на кухню. Игла вошла резко, но точно. Поршень давил медленно, размеренно. В комнате повисла густая тишина, нарушаемая лишь тихим шуршанием поршня и тяжёлым дыханием. На заднем плане, у стены, сидел Андрей. Его ботинок нервно стучал по полу. Резкий звук движения разорвал напряжение, стул жалобно крякнул, отъезжая назад.

— Стоп! Ты куда? — Геннадий обернулся, голос стал жёстким. Геннадий не выпускал шприц из вида, но голова уже повернулась. Его взгляд стал острым, цепким, мгновенно сменив мягкость на профессиональную собранность. В голосе не было крика, но в каждой гласной звенела сталь, отрезая путь к отступлению.

— А что такое? Я на кухню, воды попить. Нельзя? — Андрей замер в дверном проёме. Его ладони нервно тёрлись о бёдра, сдирая невидимую пыль. Дыхание было частым, поверхностным. В коридоре пахло остывшим чаем и пылью, а на лице читалась растерянность, смешанная с попыткой сохранить лицо.

— Во-первых, воды уже нет. Во-вторых, на кухне мой сын. И он всех вас очень

боится. — Геннадий медленно вытащил иглу, прижал ватку. Его пальцы работали автоматически, точно, без лишних движений. Он поднял глаза, и в этом взгляде не было угрозы — только чёткая, непоколебимая граница, проведённая между хаосом и порядком.

— А чего нас бояться? — засмеялся кто-то сзади. Смех прозвучал натянуто, сипло, будто прошёл через пересохшее горло. Кто-то из компании, сидящий в кресле, нервно хмыкнул, но тут же осёкся, почувствовав тяжесть повисшего в воздухе молчания. Тень от шторы легла на пол длинной, неподвижной полосой.

— А вот попробуй в трезвом виде оказаться в этой компании. Может, тогда поймёшь Гришу. — Геннадий не повысил голоса. Он просто произнёс это ровно, в пространство, позволяя словам упасть камнями на пол. Его пальцы уже складывали использованные материалы в пакет, движения были точными, завершающими, а взгляд не отрывался от двери.

— Может быть… — Андрей пожал плечами и медленно, стараясь не скрипеть стулом, сел в углу. Стул жалобно крякнул, но он замер, задержав дыхание. Его плечи опустились, напряжение спало, уступив место тихой, почти детской покорности. В углу комнаты сгустилась тень, скрывая его лицо, а на полу остался лишь слабый отпечаток подошвы.

— Всё, лежи. Мы поехали. — Геннадий кивнул, уже убирая шприц в контейнер. Пластик щёлкнул, закрывая крышку. Он выпрямился, халат снова стал ровным, складки расправились. В его движениях читалась та же привычная, отработанная чёткость, которая не оставляет места сомнениям.

— Ген, спасибо тебе. Ну правда, спасибо. — Светлогор повернул голову. Его глаза были влажными, но уже без паники. Он прошептал это тихо, почти беззвучно, но слова прозвучали в густой тишине комнаты отчётливо, как эхо, а пальцы наконец разжались, оставляя простыню в покое.

— Аарон, ты мне льстишь. — Геннадий усмехнулся, но уголки губ не дрогнули. Он поправил воротник, ткань тихо шуркнула. В его голосе не было сарказма — только усталое, человеческое принятие, осевшее в плечах за долгий вечер.

— Ахахах, нет, я просто трезвею. — Смех прозвучал глухо, сипло, но в нём уже не было нервозности. Парень откинул голову на подушку, закрывая глаза. Дыхание стало ровнее, глубже, наконец-то освобождаясь от спазма. В комнате повисла тихая, почти домашняя пауза, нарушаемая лишь отдалённым гулом ночного города за окном и ровным тиканьем настенных часов.

— Понятно. Продолжайте в том же духе. Гриш, идём домой! — крикнул Геннадий в сторону кухни. Гриша быстро собрал листок, аккуратно сложил его вчетверо и спрятал в карман джинсов. В голове уже крутилась мысль о любимой шоколадке.

— Я собрался. Поехали в магазин?! — бросил он, уже направляясь к двери и хватаясь за холодную металлическую ручку. Геннадий наблюдал за этой молодецкой суетой, и в уголках его глаз, окруженных сетью глубоких морщин, залегла теплая, снисходительная улыбка. Он медленно стянул с вешалки свой тяжелый, видавший виды плащ, привычным движением закидывая его на плечо.

— Сын, хорошо, что напомнил, а то с этими нервами всё на свете забудешь. — мягко произнес он, и это слово прозвучало не как случайная привычка, а как нечто глубокое, идущее из самой груди. Как тихое, мужское признание в родстве душ. — А то с этими нервами всё на свете забудешь. Геннадий щелкнул выключателем. Резкий, безжалостный галогенный свет погас, уступив место мягкому, серо-голубому сиянию раннего утра, льющемуся из окна в конце коридора. Воздух сразу стал казаться свежее, чище.

— Пошли, — кивнул он, пропуская парня вперед и легко подталкивая его в спину ладонью. — Купим того же крепкого чая, пару батонов и, может быть, даже шоколадку. Для восстановления сил, доктор. Они вышли в прохладный, полупустой коридор, оставляя позади тяжелый запах спирта, хлоргексидина и пережитой тревоги. Впереди их ждал обычный, серый, удивительно прекрасный утренний город, гудение просыпающихся трамваев и самая простая, самая целительная рутина на свете.

— Пожалуйста, поехали скорее. — Геннадий вопросительно посмотрел на сына. Тот смущённо опустил глаза, но в уголках губ дрожала едва заметная улыбка. Он прошёл в коридор и направился к лестнице. Геннадий хмыкнул, попрощался с парнями и уже предчувствовал: Гриша что-то задумал. В машине, едва пристегнув ремень, мальчик выложил свою «карту»:

— Пап, смотри. Это то, что я рисовал несколько часов. — Гена бросил быстрый взгляд и присвистнул.

— Ого! Ничего себе. С каких пор ты у нас художник? —

— Ну… — Гриша пожал плечами, но глаза блестели. Отец хитро прищурился, покрутил ключ в зажигании, но не завёл мотор.

— Влюбился? Давай, признавайся. — Мальчик медленно поднял глаза и тут же снова опустил их, не в силах выдержать отцовского взгляда.

— Ну да. Я эту розу для неё нарисовал. Точнее… срисовал. Старался. — Отец наклонился над листом, прищурившись. Роза и вправду была неплоха для двенадцатилетнего — лепестки выведены с терпеливой, почти ювелирной аккуратностью, стебель обвит двумя маленькими листочками, а в углу, мелким, старательным почерком, было выведено чьё-то имя, тут же старательно зачёркнутое.

— Зай, для этого нужен талант, — протянул отец, и в его голосе прозвучала та же, особенная отцовская нежность, от которой у Гриши почему-то ещё сильнее загорелись щёки. Он с лёгким уважением покачал головой. — Я бы так точно не смог. Однокласссница?

— Да. — Гриша отвёл взгляд, уши покраснели.

— Первая любовь запомнится навсегда. Имей в виду. — Слова отца повисли в воздухе — не тяжёлые, не пугающие, но какие-то очень настоящие. Он медленно опустил взгляд на свою розу — на эти старательно выведенные лепестки, на зачёркнутое имя в углу, — и вдруг почувствовал, как что-то тёплое и одновременно щемящее поднимается в груди. Он не знал, как это называется. Может быть, это и была та же память, о которой говорил отец — память о том, что только начинается. Память о моменте, который ещё не случился, но уже становится частью его.

— Хорошо. — Он закивал, пытаясь выглядеть серьёзным, но уголки губ предательски дрогнули. — А ты… — начал он, и тут же запнулся, не зная, имеет ли право спрашивать. Но отец смотрел на него спокойно, даже с лёгкой улыбкой, и Гриша решился. — А ты помнишь? Свою первую? — Отец не ответил сразу. Он откинулся на спинку стула, и тот тихо скрипнул. Его взгляд ушёл куда-то в сторону — в окно, за которым уже густели сумерки, или, может быть, ещё дальше, туда, где остались его собственные двенадцать лет.

— Помню, — наконец произнёс он тихо. И в голосе его не было усмешки. — Девочку звали Лена. Она сидела за соседней партой. Пахла какими-то особенными карандашами — такими, с запахом вишни. И у неё была смешная привычка — когда она задумывалась, она наматывала прядку волос на палец. До сих пор вижу.

Гриша слушал, затаив дыхание. Ему вдруг стало важно — до дрожи — знать всё. И в то же время немного страшно, что и его когда-нибудь так же, вот так же, спустя много лет, будут вспоминать.

— А что потом? — совсем тихо спросил он. Отец усмехнулся — мягко, без горечи.

— Потом мы выросли, сынок. Она уехала в другой город. Я писал ей письма — настоящие, на бумаге, помнишь, такие были? — Он покачал головой. — Потом письма кончились. Но знаешь что? Я до сих пор, когда вижу вишню в каком-нибудь саду или на рынке, вспоминаю. Не её саму — её запах. Вот так работает память.

Гриша молчал.

— Пап, — сказал он вдруг, и голос его прозвучал совсем по-взрослому. — А если она не примет? Если скажет — ну, не надо мне твоей розы? — Отец посмотрел на сына внимательно. В этом вопросе было столько уязвимости, что ему захотелось протянуть руку и растрепать эти вихры — но он сдержался. Это был не тот момент для отцовских шуток.

— Тогда будет больно, — честно сказал он. — И это нормально. Первая любовь — она же не про то, чтобы всё получилось. Она про то, чтобы ты впервые понял, что можешь вот так — вот так сильно — чувствовать. И что ты живой. — Гриша кивнул медленно, обдумывая каждое слово. Потом снова посмотрел на розу — и вдруг решительно взял карандаш.

— А имя… — сказал он, зачёркивая тонкую линию, которой пытался скрыть надпись в углу. — Я имя не зачёркну. Пусть знает. — Отец улыбнулся — по-настоящему, широко, так, что морщинки у глаз собрались в тёплые лучики.

— Вот и правильно, — сказал он, поднимаясь со стула. — Смелый ты у меня. — Он прошёл мимо сына, по-мужски коротко сжав его плечо, и остановился у окна. За стеклом, в свете уличного фонаря, медленно падал первый снег этого сезона — редкие, крупные хлопья, кружащие в жёлтом круге света.

— Смотри, — тихо позвал он. — Снег пошёл. — Гриша поднял голову от тетради и посмотрел в окно. Снежинки ловили свет фонаря и на секунду становились похожими на маленькие, хрупкие звёзды.

— Красиво, — сказал он.

— Красиво, — согласился отец, не оборачиваясь. — И знаешь что? Запомни этот вечер. Тетрадь, розу, снег за окном.

— Извини за вопрос… Ты такой загадочный сегодня из-за неё? — Гриша замер. Карандаш в его руке перестал шуршать по бумаге. Он медленно поднял глаза, на долю секунды встретился с отцовскими, и тут же, как подкошенный, отвёл их в сторону, уставившись в выцветший узор клеёнчатой скатерти.

— Не совсем. пробормотал он, и в этом коротком, уклончивом ответе сквозила вся сложность его нынешних переживаний. — Пап, можно тебя попросить… купить мою любимую шоколадку? — Он снова поднял взгляд, и в его глазах читалась мольба, смешанная с внезапной, взрослой решимостью. Это была не просто просьба о сладком. Это была целая стратегическая операция. Он, сам того не осознавая, был готов пожертвовать своим собственным, самым заветным лакомством — той же плиткой с фундуком и солёной карамелью, которую он обычно берег до последнего, — лишь бы сделать ей приятно. Хочу её угостить. А то я кошелёк дома оставил. — И вдруг рассмеялся — негромко, по-доброму, так, что морщинки у глаз собрались в тёплые лучики.

— А, вот в чём дело! — Гена рассмеялся, наконец повернув ключ. — Купим. Обязательно. Без проблем.

Глава 2. Серьёзный разговор

Дома пахло ужином и чистотой. Гриша, ещё не сняв куртку, бросился на кухню:

— Мам, мы тут…

— Ген, ты чего опоздал? — Варвара стояла у плиты, но обернулась мгновенно. Взгляд, привыкший к операционной, стал острым. — Мы ждали к восьми.

— Нет, милая, он не виноват, — быстро заговорил Гена, снимая ботинки.

— Нуу мам… — начал Гриша, но голос сорвался. а Он откашлялся, выпрямился.

Там… у Аарона. Ребята пили. Одному стало плохо. Папа приехал, сделал укол, поставил капельницу. Его вырвало. Было страшно. Но папа сказал, что это нормально. Организм сам чистится. — Варвара замерла у раковины. Половник в её руке остался в воздухе. Она медленно положила его на край мойки, выключила воду. Обернулась. Лицо не выражало гнева — скорее холодное, профессиональное понимание масштаба промаха

— Геннадий, — голос был ровным, но в нём звенела та же хирургическая точность, от которой обычно замирали интерны.

Ты взял семилетнего ребёнка на выезд к интоксикации? Ты с ума сошел?

Геннадий стоял в дверном проёме, снимая ботинки. Не поднимал глаз.

— У меня не было выбора. Парень дышал часто, бледнел. Я не мог оставить.

— Ты мог позвонить мне. Или Али. Или Адриану. В конце концов Лиме. — Варвара сделала шаг вперёд.

Гриша видел рвоту, запах, шатающихся подростков. Он видел потерю контроля. А ты сказал ему, что это «нормально». Для врача — да. Для ребёнка — это ужас.

— Он сам сказал, что готов. Что не испугается.

— И ты поверил? Ну ты и наивняк! — Варвара закрыла глаза. Голос дрогнул.

Ген, ему семь. Он хочет казаться взрослым. А ты повёл его туда, где взрослые потеряли контроль над собой.

— Я ошибся, — тихо сказал Гена. Плечи опустились. — Не знаю, что меня понесло.

— Ошибка в медицине исправляется протоколом. Ошибка в воспитании — только временем. — Варвара провела рукой по лицу. — Если это задело его так глубоко… нам может понадобиться специалист. Я не знаю, как объяснить ему, что алкоголь — это не «праздник», а токсин. И попросту от него ничего хорошего. Что рвота — это защита, а не наказание. Как подобрать слова, чтобы не напугать, а успокоить.

— Ты только что подобрала, — сказал Гена.

— Нет, — она покачала головой.

Я говорила как врач. А он мой сын. Ему нужны не диагнозы. Ему нужны ясные его возрасту слова и пояснения. А мы их не дали. — В коридоре скрипнул пол.

Родители обернулись. Гриша стоял в дверном проёме. Лицо бледное, губы дрожали. Он не плакал. Просто смотрел на них широко раскрытыми глазами.

— В комнату. Поговорим. — Голос был тихим, но от него мороз по коже.

— Варь…

— В комнату, Геннадий.

Гриша остался на кухне один. Дверь в комнату не закрылась до конца. Сквозь щель доносились обрывки фраз, резкие, отрывистые, как команды в операционной. Слова «семилетний ребёнок», «пьяные подростки», «ты что, с ума сошёл» впивались в память. Он сжался на стуле, пальцы впились в край стола. В голове всплыли слова друзей: «Если родители орут друг на друга — значит, скоро разведутся». Горло сжалось. По щеке покатилась горячая слеза. Потом ещё одна. Он не вытер их. Встал. Побежал в комнату. Распахнул дверь.

— Я УМОЛЯЮ! ТОЛЬКО НЕ РАЗВОДИТЕСЬ! — выкрикнул он, и голос сорвался на визг.

Родители переглянулись. В комнате повисла тяжёлая пауза. Варвара первой опустилась на колени, чтобы оказаться на одном уровне с сыном. Взяла его за ледяные ладошки.

Варвара мгновенно опустилась на колени. Оказалась на одном уровне с ним. Взяла его за ледяные ладони.

— Сынок. С чего ты взял?

— Друзья говорили… если родители кричат — значит, скоро разойдутся. Я не хочу. Пожалуйста.

— Мы не разводимся, — чётко, по слогам сказала Варвара. — Если мы говорим громко — это значит, что мы устали и боимся за тебя. Не друг за друга. За тебя. Клянусь.

Гриша медленно кивнул. Опустил глаза. Побрежно пошёл обратно на кухню. Дверь в комнату прикрылась.

— Друзья говорили… если родители кричат — значит, скоро разойдутся. Я не хочу. Пожалуйста.

— Гришань, послушай. Если мы говорим громко — это не всегда ссора. Иногда это просто… нервы. Взрослые тоже ошибаются.

— Обещаешь?

— Клянусь. Иди на кухню, мы сейчас закончим и придём. Договорим — и сразу к тебе.

— Хорошо… — Он опустил глаза, медленно побрёл обратно. Дверь за ним мягко прикрылась.

В комнате воздух сгустился.

— Ген, какого чёрта?! — Варвара наконец выдохнула, но голос сорвался на шёпот. — Ты привёл его туда? К пьяным подросткам? Ему семь лет!

— У меня не было выбора! — Гена провёл рукой по лицу. — Парню было плохо. Я не мог оставить.

— Ты мог позвонить мне. Или Але. Или Адриану — они бы посидели с ним!

— Я думал… он сказал, что взрослый. Что готов.

— И ты поверил? — Она горько усмехнулась. — Геннадий, дети в этом возрасте хотят казаться взрослыми. Это не значит, что они готовы видеть блевотину на диване и пьяных, шатающихся по коридору.

— Я знаю. Прости. Я… я не подумал.

— Ещё бы. Ты врач. Ты знаешь, как выглядит интоксикация. А для него это был первый раз, когда он увидел, что алкоголь — это не «праздник», а болезнь. И ты оставил его одного с этим.

Гена молчал. Смотрел в пол.

— Нам, возможно, придётся сходить к психологу, — продолжила Варвара, уже тише. — Не только ему. Нам. Чтобы понять, как говорить с ним о таких вещах. Чтобы не ломать его мир, а объяснять.

— Согласен.

Утро. Кухня.

За столом пахло овсянкой и остывшим кофе. Гриша сидел прямо, аккуратно размешивая сахар.

— Доброе утро, — бросил он.

— Доброе, — Варвара поставила перед ним тарелку. — Гриш, ты как? Выспался?

— Нормально. — Он посмотрел на неё прищуренными глазами. — У тебя взгляд уставший. Но загадочный. Ты что-то скрываешь?

— Ничего, — она улыбнулась, но уголки губ не дрогнули. — Просто думаю, как лучше сказать.

Гриша отложил ложку.

— Ма. Вчера… вы сказали про врача для головы. Для меня.

Варвара замерла.

— Мы сказали про психолога, сынок. Это не врач для головы. Это человек, который помогает разложить чувства по полочкам. Когда их слишком много и они путаются.

— А почему вы не можете сами? — голос прозвучал ровно, но в нём звенела та же детская логика, от которой взрослые обычно ёжились.

— Если вы не знаете, как объяснить, я-то тут причём? Сами сходите разберитесь.

В кухне повисла пауза. Гена, стоявший у плиты, медленно выключил конфорку.

— Гриш, — Варвара сделала шаг к нему. — Мы не хотим тебя «чинить». Мы хотим понять, как не повторить то, что случилось вчера.

— Я понял, — мальчик встал, закинул ранец на плечо. — Вы отвезёте меня к бабушке с дедушкой?

— Да. Завтра. Пока у нас плотный график.

— Хорошо. Я пойду собираться. — Он не побежал. Пошёл ровно, не оглядываясь.

В коридоре дверь щёлкнула.

Варвара закрыла лицо руками.

— Я его оттолкнула, — шёпотом сказала она.

Снова.

— Нет, — Гена подошёл, положил ладонь ей на плечо.

Он не оттолкнут. Он просто учится защищать себя. Как мы учимся его не ломать.

— Закончатся смены — запишемся. А сейчас… идём к нему. Успокоим.

— Если бы ты не начала кричать сразу, этого бы не случилось, — пробормотал Гена.

Варвара посмотрела на него так, что у него внутри всё сжалось.

— Ты хочешь сказать, что я виновата?

— Нет. — Он выдохнул, плечи опустились. — Это мой косяк. Полностью.

— Пошли. — Они вернулись на кухню. Гриша сидел за столом, не шевелясь. Рисунок с розой лежал рядом, аккуратно сложенный.

— Сынок, как ты? — Варвара присела рядом, но голос прозвучал осторожно.

Гриша не ответил. Лицо стало каменным. Он медленно поднял глаза:

— Когда вы отвезёте меня к бабушке с дедушкой?

— Завтра, — Гена кашлянул.

— Схожу в школу, договорюсь, и отвезём.

— Спасибо. Я спать. — Он встал, не оглядываясь, пошёл в свою комнату. Дверь щёлкнула.

— Спокойной ночи, сынок, — шепнула Варвара в закрытую дверь.

Она обернулась к мужу. Взгляд говорил без слов: «Ты видишь, что произошло? Нам походу нужен психолог. И не только ему».

Гена опустился на стул. Закрыл лицо руками. Только сейчас, в тишине кухни, до него дошёл весь вес того, что он сделал.

Утро следующего дня на кухне пахло подгоревшими тостами. Гриша сидел за столом, аккуратно размешивая сахар в кружке, пока родители молча пили чай.

— Ладно, сынок. Слушай. — Варвара убрала волосы за ухо, голос стал тише, но чётче. — Ты же знаешь, мы с папой работаем почти без выходных. В больнице сократили штат, дежурства наложились одно на другое… А ты давно не видел бабушку с дедушкой. Я думаю, как ты отнесёшься к тому, чтобы пожить у них пару недель? Пока у нас самый плотный график.

— Конечно! — Гриша выпрямился, глаза загорелись. — Я соскучился по ним. Когда едем? Хочу как можно быстрее.

— Ого, какое рвение. Но погоди. — Варвара помешала чай. — Сначала надо договориться со школой, чтобы прислали задания на почту. Нельзя просто так выпадать из программы.

— Мам, ну а как? — Гриша нахмурился. — Вам важнее, чтобы я не был один почти месяц, или чтобы пару тем из учебника пропустил? Вы о чём думаете?

— Мы стараемся обо всём думать, — чуть не сорвалась Варвара, но сдержалась.

— Варь, давай я сам. — Геннадий отставил кружку, повернулся к сыну. — Сын, ты вот кем хотел бы стать? В будущем.

— Не знаю. Ещё не придумал.

— Ну давай так: у тебя есть кумир? Человек, которым ты восхищаешься.

— Ха. Ну, вами. — Варвара прикрыла рот ладонью. Глаза сразу стали влажными.

— Спасибо, зай.

— Это правда, — Гриша пожал плечами, стараясь говорить ровно. — Вы так много работаете, спасаете людей. Это дорогого стоит. Я горжусь, что у меня такие мама с папой.

— Быстро растёшь, — тихо сказал Гена.

— Если быть точнее — за одну ночь.

Геннадий кивнул, взвесил слова.

— Значит, ты интересуешься медициной? Я просто к чему: если захочешь стать хирургом, как мама, тебе придётся внимательно относиться к оценкам. Мы не просто так напоминаем про учёбу. Хотим, чтобы ты вырос человеком, который уважает себя и своё дело.

— Гриш, ты собрался? Пора выезжать. — услышал Гриша голос отца.

— Не утруждайтесь, я уже позвонил Адриану он меня с Али отвезёт. Пока — и Гриша вышел из квартиры хлопнув дверью, чтобы показать насколько он зол на них.

— Вот что ты наделала? Я тоже хорош, во время тебя не остановил. Он то если что-то не так сказал сразу прощения просит, а то ты у него не разу не попросила.

— Мда, мать называется. А как исправить это не знаю, подскажешь?

— Я думаю, что нужно вам побыть наедине, то есть без меня.

— А куда денешся?

— Я не денусь, а перекантуюсь. У лучшего друга, я ему всё объясню, и он мне не откажет, я уверен.

— Ну хорошо.

Глава 3. Али успокаивает Гришу и даёт дельный совет родителям

Гриша тем временем уже сидел на заднем сиденье машины Али.

— Привет, спасибо, что захватили.

— Привет, Гриш. — Али смотрел в зеркало заднего вида. — Может, всё-таки расскажешь, что стряслось?

— Мои родители… сказали, что я чокнутый. И хотят отправить к психологу. — Слова вырвались быстро, словно он боялся передумать.

— СТОП! Что?! — Али резко ударил по тормозам. Ремень врезался в плечо.

— Я никогда бы не поверил, кто бы мне это ни сказал про своего друга, — Адриан сразу потянулся к нему. Обнял крепко, по-братски. — Гришка, посмотри на меня. Какой же ты чокнутый? Ты самый внимательный, самый… самый лучший, короче.

Гриша моргнул, пытаясь сдержать дрожь в подбородке. Ухмыльнулся сквозь слёзы.

— Спасибо. Ты настоящий друг.

— Гришка посмотри на меня — подмигнув Грише сказал Адриан

— Ну какой же ты чокнутый, ты самый умный, самый трудолюбивый, самый в общем самый. — стал успокаивать и подбадривать Адри своего друга который так прям прилично приуныл. Гриша ухмыльнулся.

— Спасибо, ты настоящий друг. — вытирая слёзы похлопал по плечу Гриша своего друга.

— Мальчики ну что мы приехали, бегите а то не успеете наболтаться до уроков.

— Да, мы побежали, спасибо пап. — Адриан поцеловал в щёку своего папу и они побежали к воротам школы.

— Гриш. — крикнул Али вслед друзьям.

— Да, Али. Что-то хотел?

— Не переживай, я поговорю с твоими родители, а то больно они оборзели такое говорить своему единственному сынуле, если это правда что ты сказал.

— Спасибо Али. — мальчик крепко обнял друга семьи. Когда друзья скрылись за дверьми школы Али набрал Геннадия. Гена понимал с каким вопросом илим даже претенцией звонит Али и не сразу ответил на звонок, но когда Али написал что дело срочное и у него мало времени, и если ему он не ответит случится не поправимое. Гена конечно испугался и немедленно взял трубку. И сразу услышал очень недовольный голос Али.

Школьные ворота показались впереди. Али выключил мотор.

— Гриш! — крикнул он, когда мальчик уже открывал дверь.

— Да, Али.

— Не переживай. Я сам с твоими родителями поговорю. Обзывать собственного сына такими словами… Они оборзели. Если это правда.

— Спасибо, Али. — Гриша крепко обнял его. Напряжение в груди немного отпустило.

Когда друзья скрылись за воротами, Али набрал Геннадия. Тот долго не брал трубку. Потом пришло сообщение: «Дело срочное. Мало времени. Если не ответишь — будет поздно». Геннадий тут же ответил.

— Вы чего там, с ума посходили? — голос Али звучал ровно в нём звенела сталь. — Такими словами обзывать семилетнего ребёнка?

— Я понимаю, о чём ты, — откашлялся Гена.

Тебе Гриша сказал?

— Да, а к кому ему было обратиться? Можешь объяснить, почему вы назвали сына чокнутым?

— Такого не было. — ровным но удивлённый голос Гены послышался в телефонной трубке.

— Так, обстановка становится интереснее. Рассказывай, как было. Пойми: дети в этом возрасте просто так ничего не выдумывают. Значит, он так почувствовал.

— В общем… всё началось со меня. Забирал Гришу, позвонил Аарон. Парню стало плохо. Я повёлся на слова Гриши, что он «готов ко всему», и взял его с собой. Отпоил, уколол Церукал… Но то, что парня вырвало, Гришу сильно напугало. Когда он рассказал Варе, она на меня ТАК наорала… что Гриша решил, будто мы разводимся.

— Я тебя услышал. А зачем психолог?

— Он не может забыть этот момент. А мы не находим слов, чтобы объяснить, что это… норма. Бывает людям плохо.

— Извини меня конечно ты мой лучший друг, НО я сейчас на его стороне. Потому что это вам нужно разобраться в себе, а не ему.

— Гриша сказал то же самое.

— Ну извини, но это правда. Если вы не умеете разговаривать и объяснять ребёнку, что происходит, — вам нужен человек, который научит, как это делать.

Через двадцать минут родители уже стояли у кабинета директора. Геннадий тихо

постучал и вошёл.

Глава 4. Разговор с директором и поездка в деревню к бабушкам и дедушкам

— Здравствуйте.

— Доброе утро. Проходите, садитесь. Вы родители Григория из второго «А»?

— Да, верно, — кивнул Геннадий. — У нас сейчас начинается очень плотный график: дежурства через день, операции по двенадцать часов. Мы хотим отвезти сына к бабушке с дедушкой, но переживаем, чтобы он пропустит программу. Подскажите, как это лучше организовать?

— В каком городе они живут?

— В Ярославле. Это что-то меняет?

— Да, это меняет дело. У меня там брат работает, учитель начальных классов. — Директор задумался, постукивая ручкой по столу. — Можно на время перевести Григория к нему в школу. Он пройдёт все темы, ничего не выпадет.

— Это было бы идеально. Что для этого нужно?

— Да ничего сложного. Пару заявлений подписать. — Директор улыбнулся. — Я сейчас брату позвоню, предупрежу, чтобы не было накладок. А вы после работы заедете, оформим временный перевод. И через пару дней повезёте Гришу.

— Конечно. Звоните. — Директор устало вздохнул, провёл рукой по лицу и набрал номер. Почти сразу в трубке зазвучал насмешливый голос:

— Приветствую старшее поколение и любимчика всей родни.

— Спасибо, хоть без полуторачасовой лекции. Слушай, у меня к тебе дело.

— Неужели наше высокопочтенное начальство снизошло до простого смертного? — брат явно вошёл во вкус.

— Лёш, — директор потёр переносицу, — хоть раз выслушай нормально. Хватит из-за той старой обиды ёрничать. То, что родители мне учёбу оплатили, а тебе пришлось самому выкручиваться… это не повод меня дразнить.

— Не могу. — в трубке послышался издевательский смех.

— Ладно, понял. Короче, так как ты всё равно не остановишься, переду сразу к делу, ученик из моей школы едет в Ярославль. Можно пристроить его к тебе в класс? Фамилия Грановский.

— В принципе, я не против. Главное, чтобы твоя школа дала добро и документы перевела.

— Добьёмся. Значит, ответ положительный? Предупреди свою директрису, а я родителям скажу, что их сын в надёжных руках.

— Окей, — буркнул брат и сбросил звонок.

Директор положил телефон на стол и улыбнулся:

— Всё в порядке. Брат всех предупредит.

— Спасибо вам огромное, вы нас очень успокоили, — выдохнула Варвара.

— Мы тогда пойдём, — Геннадий уже тянулся к дверной ручке, но остановился. — Нам здесь что-то подписывать нужно?

— Да, напишите заявление. Укажите, что Григорий будет отсутствовать месяц по семейным обстоятельствам, и номер Ярославской школы, куда он временно переходит. Я подпишу со своей стороны. Проблем не будет. — Родители быстро заполнили бланки, поблагодарили директора и поспешили в больницу.

В это же время на школьной перемене Гриша сидел с Адрианом на подоконнике в коридоре.

— Ну вот, теперь они хотят отправить меня к бабушке с дедушкой, — тихо сказал Гриша, задумчивая ковыряя ремешок ранца.

— А ты не хочешь? Ты же с ними год назад виделся.

— И хочу, и не очень. Хочу их видеть, но не потому, что у родителей снова аврал на работе.

— Понятно. — Адриан задумчиво пожевал жвачку. — Если что, можешь остаться у нас. Мои точно не будут против. В моей комнате, разумеется.

— Спасибо, — Гриша слабо улыбнулся. — Ты настоящий друг.

Вечером за кухонным столом сидели только Варвара и Гриша. Геннадий остался в больнице на ночную смену. Мать уже хотела рассказать сыну, что всё устроили и школа в Ярославле его ждёт, но Гриша её перебил:

— Мам, а можно я останусь у Адриана?

Варвара замерла, держа чашку в руках.

— Э-э… — она осторожно поставила посуду на стол. — А вы… рассматриваете такой вариант?

— Честно говоря, нет. Мы почему-то не думали об этом.

— А почему? — Гриша нахмурился. — Вы с ними поссорились?

— Нет, что ты. Конечно, нет.

— Тогда почему? Адриан уже предложил. Мы бы жили в одной комнате, делали уроки вместе. Было бы весело.

— Я понимаю, сынок. Но ты совсем не хочешь поехать к бабушке с дедушкой?

— Хочу. Но когда вы вчера всё это сказали… мне стало страшно. Я рассказал Адриану, и только он меня поддержал. Поэтому я хочу остаться у него. Там всё понятно и спокойно. А у вас… сейчас сложно.

Варвара глубоко вздохнула. Она поняла, что за этим стоит не каприз, а попытка ребёнка вернуть чувство безопасности.

— Гриш, прости, что мы тебя напугали. Давай так: мы поедем все вместе на выходные. Посмотришь на дедушкин огород, покормишь кроликов, поспишь в своей старой кроватке. Если захочешь остаться с ними на эти две недели — останешься. Если станет скучно или тоскливо — мы сразу заберём тебя обратно. Или отвезём к Адриану. Договорились?

— Да, помню про кроликов… — Гриша задумался, потом кивнул. — Хорошо. Поедем. Только, пожалуйста, напиши папе то, что ты только что сказала мне. Чтобы он знал.

— Напишу. Вот и договорились. — Варвара мягко погладила его по голове. Мальчик прикрыл глаза, и напряжение в плечах наконец отпустило.

Геннадий добрался до квартиры Али уже глубокой ночью. Дверь открылась почти бесшумно.

— Ты чего так поздно? Не дай бог, узнаю, что сидел где-нибудь и мёрз, — голос Али донёсся из темноты коридора.

— Ёлки, Али, перестань пугать, — Гена сбросил куртку на вешалку, потирая замёрзшие руки. — Нет, просто задержался на работе.

— Ладно. Голоден? Могу разогреть, пока ты ехал, всё уже сто раз остыло.

— Не надо, не заморачивайся.

— Ничего не хочу слышать. Иди мой руки, а потом бегом за стол. Ещё не хватало, чтобы ты у меня в обморок грохнулся.

— Ага. Как скажешь… — Гена скрылся в ванной, а вернулся лишь через полчаса.

— Ну ты даёшь, тебя реально только за смертью посылать. Ладно, садись, ужинай. Как поешь, будь добр, закинь посуду в мойку.

— Без проблем.

— Давай. Доброй ночи.

— Угу. Спасибо, очень вкусно.

— На здоровье.

Рано утром Гена уже был на ногах. Он быстро приготовил завтрак для всех, но, не дожидаясь пробуждения хозяев, ушёл. Через пятнадцать минут телефон Али зазвонил.

— Привет.

— Доброе утро. Что-то случилось?

— Ну, удивил так удивил. Ты как домовой: приготовил завтрак и незаметно испарился.

— Ой, ну извини. Очень торопился.

— Нет, что ты. Просто хотел сказать спасибо.

— А, ну это… Пожалуйста. Кушайте на здоровье.

— Спасибо, очень красиво и вкусно получилось.

Гена вернулся домой, сразу сел в машину, чтобы прогреть двигатель. Поднялся в квартиру — все уже были на ногах, вещи собраны.

— Ну что, собрались?

— Привет. Да. Вроде всё взяли.

— Так, а почему так много сумок?

— Мам, ну я же просил ещё вчера, чтобы ты написала папе про моё предложение и ваше решение.

— Гришань… — Варвара присела на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с сыном, и заговорила тихо, но чётко: — Я папе не писала, потому что он был на операции. Его нельзя было отвлекать, чтобы он не переключался и не смешивал работу с семейными вопросами. Ты же знаешь, как это бывает.

— Ну хорошо. Поехали, а то сейчас пробки начнутся.

— Ты завтракал? — Варвара посмотрела на мужа с привычной тревогой.

— Кусочничество и кружка кофе считаются?

— Ты серьёзно сейчас? Слава богу, что я об этом позаботилась. Вот, держи. — Она протянула ему контейнер с едой.

— Ха. Спасибо. Не зря я всё-таки десять лет назад женился.

— Перестань.

— Ладно. Садитесь, поехали. И давайте уже рассказывайте, что у вас там за предложения.

— А, да. Гриша согласен остаться, но только с нами на выходные. А если понравится — останется. Но он не исключает, что передумает и уедет обратно с нами.

— Таак, а потом что?

— Адриан пригласил нашего сына пожить это время у них.

— А, ну если пригласил… То хорошо. Тогда едем только на выходные.

Дорога до Ярославля заняла шесть часов. Семья Грановских прибыла к обеду. Их встретили тепло, накормили досыта, и Гриша сразу отправился с дедом осматривать хозяйство.

— Ну, рассказывай, как дела? Как учёба? Ты уже в каком классе, получается? — Владимир шёл впереди, опираясь на трость.

— Так много вопросов, даже не знаю, что сказать.

— Давай по порядку. Насколько я помню, тебе семь…

— Почти. Дела нормально.

— Уже хорошо. А учёба как?

— Нормально, стараюсь. А здесь кто живёт? — Гриша указал на массивный деревянный сарай у забора.

— Тут живут лошадь, корова, овцы.

— Да ну, у вас есть лошадь?

— Да, конь. Пойдём, познакомлю. Можем сейчас, кстати, выгулять его. Единственное: прошу не ходить и не вставать сзади. Это попросту опасно.

— Хорошо, я понял. Пойдём. О, ого, какой большой! А как зовут?

— Спирит.

— А почему именно так?

— Ну… Варя, когда ещё совсем ребёнком была, обожала мультфильм «Спирит: Душа прерий». Я этого коня выкупил на скотобойне и подарил дочери. Вместе выхаживали.

— Ему столько лет?

— Ну, да. Почти тридцать.

— А кони разве столько живут? Мы это ещё по «Окружающему миру» не проходили.

— Не уверен, что в программе есть такая тема. Но да, лошади доживают и до сорока, если за ними ухаживают.

— Красивый… Так значит, это мамин конь?

— Пока она не вышла замуж и пока не появился ты — был её. — В этот момент из дома выбежала Варвара и направилась к конюшне.

— СПИРИТ! Привет, мой хороший! — Конь радостно заржал, фыркнул и протянул голову.

— Узнал всё-таки. — Владимир улыбнулся. — Может, прокатишься? Пока он ещё на ходу.

— Можно. Сейчас минуту.

— Может, помочь?

— Пап, ты сейчас смеёшься? — Варвара рассмеялась. — Ты думаешь, я забыла? Я всё помню, только вот надо достать амуницию.

— Мам, а меня прокатишь? Научишь ездить верхом? — Гриша смотрел на коня широко раскрытыми глазами.

— Конечно. Мне только вспомнить, как самой держаться в седле, чтобы тебя правильно учить.

— Хорошо.

Варвара быстро надела уздечку, проверила подпруги и легко взобралась в седло. Спирит спокойно пошёл шагом, затем перешёл на лёгкую рысь. Через пару кругов она остановила коня, спрыгнула и протянула руку сыну.

— Запрыгивай. Ну, если не передумал.

— Нет, конечно! Только научи, как?

— Смотри. Так как ты правша, левую ногу ставишь в стремя, берёшься за гриву или повод, а правой отталкиваешься и перекидываешь ногу через седло. Садись ровно, не сутулься.

— Ну хорошо, давай попробуем. Так, ногу сюда и… — Гриша ухватился за седло, подтянулся и ловко перекинул ногу.

Дед Владимир даже присвистнул:

— Ох, быстро учится наш мальчик.

— Да, я сама в шоке. Сидишь крепко?

— Вроде.

— Так, дай проверю на всякий случай. — Варвара поправила стремена, проверила подпругу. — Тут всё хорошо, всё закреплено. Давай попробуем потихоньку.

— Только не быстро, а то вдруг что…

— Боишься упасть?

— Ну да. Ты же когда училась, не сразу поскакала.

— Соглашусь. Давай шагом, потом попробуем рысью. — Варвара тихо скомандовала коню, и Спирит уверенно зашагал по двору.

— Всё хорошо? — спросила она, идя рядом и держа коня за повод.

— Да, всё отлично!

— Идите обедать! — донёсся из окна голос бабушки Аллы.

— Тпру! — Варвара мягко потянула поводья. Конь остановился. Она помогла Грише спешиться, сняла амуницию, повесила её в конюшне, и они направились к дому.

— Всем приятного аппетита! — Гриша вытер мокрые руки полотенцем и сел за стол.

— Спасибо, — кивнула Алла, накрывая на стол.

— Ну давайте, рассказывайте, как доехали, — Владимир пододвинул тарелки.

— А да, кстати, — дед хитро прищурился, — когда за вторым?

Гриша поперхнулся супом. Геннадий тут же легонько похлопал его по спине.

— Нормально?

— Угу, — прокашлялся мальчик, вытирая рот салфеткой.

— Ахахах, дед, я не в этом смысле, — отшутился Геннадий, но голос дрогнул. — Хотя… ну, если честно, я бы не против. А почему бы и нет?

— Дочь, вы задумывались о втором ребёнке? — Владимир перевёл взгляд на Варвару. — Или уже?

— Дед, господи, о чём ты думаешь? — Алла легонько толкнула мужа локтём.

— Родители, успокойтесь, — сквозь зубы процедил Геннадий. — Мы хотим второго, но с сыном этот момент ещё не обсуждали.

— Прокололись, — дед прикрыл лицо ладонью и рассмеялся. Геннадий тоже нервно хмыкнул.

— Я, пожалуй, пойду, — тихо сказал Гриша. Он встал и побрёл наверх, в сторону балкона.

Геннадий откашлялся.

— Я с ним поговорю.

Он поднялся по лестнице и нашёл сына на ступеньках. Гриша сидел, обхватив колени, и тихо всхлипывал.

— Сынок, всё хорошо? Тебя что-то беспокоит? Голова болит?

— А как может быть хорошо, если вы мне ничего не рассказываете? — Гриша поднял заплаканные глаза. — Я понимаю, что мне мало лет, но скрывать всё — это некрасиво. Вы решили без меня. А вдруг он или она будет важнее?

— Ты на нас обижен. Прекрасно тебя понимаю, — Геннадий сел рядом, притянул сына к себе, погладил по голове и поцеловал в макушку. — Гриш, прости нас. Давай начнём сначала. Ты прав, мы не говорили, потому что боялись, что ты не поймёшь. Но ты уже всё понял. Значит, пора перестать утаивать.

— Ладно, — шмыгнул носом Гриша. — Давай чуть попозже.

— Хорошо. Пойдём ко всем?

— Пап, не обижайся, иди один. Я устал. Можешь показать, где мне лечь?

— Конечно. Пойдём. Вот твоя комната. Лежи, отдыхай. Если что — зови. — Геннадий поцеловал его в лоб, прикрыл дверь и вернулся вниз.

— Как он? — Варвара тут же обернулась. В её голосе дрожала тревога.

— Нормально. Я с ним поговорил, он пошёл спать. Не накручивай себя.

— Я одна не понимаю, о чём речь? — Алла поправила скатерть.

— Угу, точнее не угу, — усмехнулся Владимир. — Рассказывайте, что у вас стряслось.

— Из-за возраста он ляпает… не буду всё пересказывать, — Геннадий вздохнул. — В общем, говорит вещи, которые ребёнок не должен знать. А Варя у меня впечатлительная, на любую его шалость или слово расстраивается.

— Да, бабка, что-то мы упустили в воспитании дочери, — подмигнул дед жене.

— Нет, дед, мы всё сделали правильно, — Алла махнула полотенцем. — Просто у Варьки сентиментальный темперамент. Такое бывает. Кто-то перерастает, а у некоторых остаётся на всю жизнь. Помнишь, как она в больницах лежала? Плакала, не хотела, чтобы мы уезжали. А в инфекционке с ней оставаться нельзя было. Когда её обижали в садике, она приходила вся в слезах, иногда приходилось забирать до обеда. Ген, это ещё до того, как вы познакомились.

— Да, а когда рыцарь нашёл свою принцессу… — Геннадий тепло обнял Варвару за плечи и поцеловал её в висок. — С тех пор не даю её в обиду.

— Именно так, — улыбнулась Алла.

Утро

Гриша проспал до обеда. Спустившись в столовую, он не обнаружил там никого. Решил поискать родных по участку. Обошёл огород, заглянул в баню — дверь была заперта изнутри. Наконец, заглянул в приоткрытую дверь коровника. Там, на низком табурете, сидела бабушка Алла и ритмично доила Зорьку.

— Привет, бабуль! — выдохнул Гриша. — Наконец-то я тебя нашёл. А то проснулся, а дома никого. Честно говоря, немного испугался.

— Гришань, извини, милый, — ласково улыбнулась Алла, не прерывая работы. — Мы с дедом рано встали, не хотели тебя будить.

В этот момент в дверь вошёл дед Владимир с большим ведром воды.

— О, вот и Вова. Привет. Принёс воды нашей Зоре?

— Принёс. Пей, моя хорошая, — он поставил ведро к корыту, и корова жадно припала к воде.

— Бабуль, а что ты делаешь? — Гриша с любопытством наблюдал за её руками.

— Корову дою. Ты же никогда не видел, как молоко получают?

— Нет. А когда я должен был это увидеть?

— Согласна. Хочешь попробовать?

— Давай! А как? — Алла встала, уступила место.

— Садись. Сначала смажь руки специальным кремом. — Она намазала ладони Гриши мазью для вымени. Мальчик растёр её, глядя на бабушку в ожидании.

— Теперь берись за соски, примерно посередине, и тяни вниз. Только по очереди, не сразу все. — Гриша послушно обхватил сосок и потянул. Из него ударила тонкая струйка молока, звонко стукнувшая по стенке ведра.

— Хорошо, вот так?

— Ну, молоко идёт. Значит, всё правильно, — усмехнулся дед.

Гриша обернулся и увидел своих родителей, стоящих у входа. Он вскочил с табурета и бросился к ним.

— Пап, мам! Где вы были?

— Ой, привет, Гриш. Выспался? — Геннадий вошёл следом, снимая куртку. Ткань глухо шлёпнулась на вешалку, а в воздухе на мгновение усилился запах ночной прохлады и далёкого дыма.

— Да, да. Так где вы были? — Гриша сделал шаг вперёд, В коровнике пахло утром, ожиданием и чем-то недосказанным, что висело в воздухе, как туман.

— Решили в баньке попариться, — улыбнулся Геннадий.

Гриша кивнул, про себя отметив: «Так вот почему дверь была заперта».

— Ну что, идём ужинать? А ты чем тут занимался?

— Когда всех искал, нашёл только бабушку с дедом. Мне дали попробовать корову подоить.

— Решил вместо медицинского специалиста стать фермером? — засмеялся Гена.

— Варь, ты решила его по полной запрячь даже на отдыхе?

— Нет, дочь, я просто предложила ему попробовать что-то новое, а он согласился, — вмешалась Алла.

— Аха, ладно. Пойдём готовить ужин. Гриш, нарвёшь зелени с огорода?

— Да, сейчас.

Так и прошли выходные. Вечером в воскресенье родители собрали вещи и спросили Гришу: остаётся он здесь или едет обратно в Москву?

Гриша помолчал, потом тихо сказал:

— Я согласен тут остаться. Но можете, пожалуйста, попросить Али, чтобы они отпустили Адриана сюда? Мы бы тут месяц пожили, вместе учились.

— Хорошо. Мы попробуем, — переглянулись родители и отошли в сторону позвонить другу.

— Привет, Али. Ну, скорее, добрый вечер.

— Добрый. Как у вас там дела?

— Всё хорошо. Слушай, тут такое дело: Гриша очень хочет, чтобы Адриан приехал и побыл с ним тут. Как вы на это смотрите?

— Идея замечательная, но…

— Что «но»? Какие-то проблемы?

— Я не знаю, как переводить ребёнка временно в другую школу. Бюрократия, справки…

— Директора спроси, он в курсе. Мы всё уже устроили.

— Хорошо. Тогда завтра заеду, подпишу, что надо.

— Отлично. Передам Грише, что завезёшь Адриана во вторник.

— Да. Только мне будет удобнее после работы отвезти его к вам на дачу. Это будет примерно… к ужину.

— Хорошо. Спасибо. Тогда мы поехали. Скинь адрес на всякий случай.

— Ага, уже. На связи.

Родители вернулись к сыну.

— Гриш, мы позвонили. Адриан приедет завтра вечером, а со вторника будете вместе ходить в местную школу.

— Урааа! Спасибо огромное, вы лучшие! — Гриша радостно заликовал и крепко обнял родителей.

— Сынок, ты же знаешь: мы всё только ради тебя и твоего будущего делаем.

— Знаю. Спасибо вам огромное. Правда. Вы сейчас или с утра поедете?

— Сейчас. Надо нормально выспаться, а то в этот же день у нас дежурство.

— Мда. Хорошей дороги тогда. Предупредите бабушку с дедом, что ко мне друг приедет.

— Конечно. — Родители спустились на кухню, где старшее поколение пило чай перед сном. В кухне пахло свежим укропом, остывающим борщом и чем-то тёплым, вроде сушёных яблок, разложенных на подоконнике. Геннадий поставил чашку на блюдце и его пальцы, всё ещё хранящие запах больничного мыла, аккуратно разгладили край салфетки.

— Всем привет. К Грише завтра вечером приедет лучший друг. — Алла кивнула. За столом послышалось тихое поскрипывание деревянного стула.

— Ну, хорошо. А где он будет ночевать? — Геннадий обвёл взглядом комнату, его пальцы невольно постучали по краю стола, отбивая короткий, задумчивый ритм.

— В комнате Гриши. Там как раз две кровати. — Дед кивнул, отодвигая газету. Его взгляд скользнул по окну, оставляя размытые дорожки.

— Хорошо, без проблем. Только скажите, когда точно приедет и как его зовут. — Валя потянулась к чайнику, наблюдая, как чайные листья кружатся в водовороте.

— Адриан. Вы его прекрасно знаете, ровесник Гриши. — Бабушка улыбнулась. Она поправила воротник домашнего халата, ткань мягко опустилась, и её пальцы, привыкшие к работе с тестом и нитками, тихо переплелись на коленях.

— А, Адриан! Помним, помним. Ну, отлично. Грише веселее будет. — Вспомнив засмеялся в себя дед Вова. Гена потянулся за курткой, вешалка звякнула, металл отозвался глухим эхом в тишине. За окном ветер качнул ветви, и по стеклу побежала новая струйка дождя.

— Да. Завтра Гриша один пойдёт в школу, а со вторника уже вдвоём. Мы перевели его на месяц в ближайшую школу, не хотим, чтобы отстал от программы. Он, вроде как, медициной интересуется. — Дед кивнул, пальцы невольно сжались в кулак, потом расслабились.

— А, да? Ну тогда реально надо стараться. Тем более нельзя пропускать новые темы.

Согласилась баба Алла в её мыслях промелькнула некая ответственность за внука, и она посчитала своим долгом следить за Гришей чтобы он выполнял задания и не отлынивал от учёбы. В коридоре Варя крутилась перед зеркалом поправила шарф, ткань прижалась к шее. Валя засмеялась.

— Ахаха Варюш, ты у меня всегда красотка, в любом в виде.

— Мамуль, спасибо тебе конечно. Но я привыкла чтобы всё было как надо.

— Это я помню.

— Ну, мы поехали. — Дед поднялся, суставы хрустнули. Он проводил их взглядом до пороги. За окном дождь усилился, капли застучали по карнизу, отбивая убаюкивающий ритм.

— Хорошей вам дороги, — улыбнулся дед. Геннадий поднял чашку, и сделал пару глотков, тонкий, чуть терпкий аромат цветочных лепестков вырвался из-под крышки. Он чувствовал, как тепло растекается по груди, разгоняя накопленную за смену тяжесть.

— Ммм, с жасмином? — Алла кивнула, пальцы привычно поправили ручку фарфорового чайника.

— Ага. Нравится? — Пальцы медленно обошли гладкую кромку чашки, чувствуя микротрещины на глазури, оставленные годами чаепитий.

— Шутишь? Это хорошо. Но… плохо, что ты не помнишь, что это мой любимый чай, — Дед тяжело откинулся на спинку стула, пружины тихо простонал и под его весом.

— Мда. Ну, как говорится, старость не в радость, — отозвался дед.

— Это да. Ну, мы поехали. — Варвара шагнула ближе, ткань пальто шелестнула при движении.

— Ген, ты это уже двадцать минут говоришь, — строго, но с улыбкой вмешалась Варвара.

— Ахахах, сам забыл. А меня критикует. — заворчал дед Андрей.

— Отец, давай забудем наши разногласия. А то ещё заболтаемся и мы встрянем в пробку. — дед Андрей пожал плечами.

— Мы все устали. Нам всем нужен полноценный отдых, поэтому все по койкам, — сказала Варвара тоном, не терпящим возражений. — Её голос прозвучал приглушённо, с той же хитрой интонацией, которая передаётся из поколения в поколение.

— Ууу. Да, лучше просто послушаться нашего хирурга. А то наша Варька не только половником владеет. — сквозь зубы пробормотала Алла, подмигивая деду.

— А кое-чем поострее. — поддержала её Валя, смеясь.

— Не выдумывайте, такое впечатление что вы все меня боитесь. — хихикнула Варвара.

— Окей, удачи на дороге. — Они вышли к заранее прогретой машине и уехали в сторону Москвы. У них завязался разговор:

— Мда. Пока доедем, нам останется спать максимум два часа, — зевнула Варвара на пассажирском сиденье и тут же уснула, склонив голову на плечо мужа.

Геннадий вздохнул, посмотрел на её спокойное лицо, аккуратно укрыл её своей курткой и продолжил путь. Через четыре часа они были дома. Гена не стал будить жену, а на руках отнёс её в спальню, уложил, чтобы она хотя бы немного выспалась перед сменой. Сам уснул на кухонном кресле, предварительно завел будильник на шесть утра. Через два часа прозвенел звонок. Варвара проснулась, удивилась, что одна в постели, поспешила на кухню и, увидев спящего мужа, успокоилась. Наклонилась, поцеловала его в губы.

Гена открыл глаза, и усмехнулся:

— Вообще-то, по правилам, это король должен будить королеву поцелуем. Но ладно.

— А мы сейчас это исправим, — она потянулась к нему.

Иди ко мне…

— Ахаха, ну, ну, перестань. Мы сейчас на дежурство опоздаем. — игриво захохотала Варя.

— Ну как хочешь. Эх, пошли собираться, что ли. — разочарованно застёгивая рубашку вздохнул Гена

— Да. — соберая обратно волосы в пучок и зализывая его, часто дыша от эротическая игры от Генки

В это время в Ярославле Гриша только проснулся. Бабушка Алла уже приготовила его любимую творожную запеканку и собрала ланч бокс в школу.

— Доброе утро, бабуль! — он зашёл на кухню. — А ты можешь, пожалуйста, научить меня готовить также вкусно, как ты?

— Доброе утро, Гриш. Садись завтракать. Хорошо, без проблем. Только когда приедешь после школы.

— Спасибо. Сейчас только умоюсь, зубы почищу и приду.

Алла с удивлением посмотрела ему вслед. Внуку семь лет, а его даже просить ни о чём не надо. Странно, как он так вырос.

Минут через десять Гриша сел за стол.

— Гриш, а ты всегда такой самостоятельный? Ха, может, ты ещё только на пятёрки учишься?

— Ба, дай позавтракать хоть, а то сразу и вопросы.

— Ахаха, ну хорошо. Приятного аппетита.

— Спасибо, очень вкусно! Горячая, как я и люблю.

— Я рада, что понравилось. Это тебе в школу собрала.

— Спасибо. Повтори вопросы, которые ты мне задавала.

— Окей. Ты всегда такой вежливый?

— Нуу, нет. Но стараюсь. Сама пойми меня по-человечески: иногда бывают такие дни, когда всё из рук валится, и, к сожалению, срываюсь. Я понимаю, что это неправильно, но мы все люди.

— Тебе точно семь лет? Что за философские мысли?

— Мне семь. Почти.

— А, ну извините, сударь. — Тут на кухню вошёл дед Владимир, чтобы позвать Гришу в школу. Алла сразу на него посмотрела строго:

— КУДА ПО ПОМЫТОМУ?!

Дед аж испугался:

— Да где помыто?

— Конечно! Ты тут сейчас натоптал огородными сапогами, и всё испачкал.

— Ну извини, я помою.

— Ага, помоет он. Чтобы у тебя опять спину заклинило? Кеторолака или мелоксикама на тебя не напасёшься.

— А тебе уже лень мне укол поставить, когда мне плохо?

— Владимир, не в этом дело. Частое применение препарата, ты сам знаешь, чем чревато.

— Знаю.

— Извиняюсь, меня кто-нибудь до школы проводит? — вмешался Гриша. — А то я не знаю, где она находится.

— Ой, да. Поехали! — спохватился дед.

— Поехали? Она далеко находится? — удивился Гриша, перекидывая ранец за плечо.

— Да, потому что ехать максимум пятнадцать минут, а идти будем минимум сорок.

— А, ну хорошо.

— Садись, а то опоздаешь в первый день. — Гриша сел вперёд и пристегнулся. Дед ухмыльнулся, и они тронулись.

По дороге они проезжали красивые места: поле с коровами, овцами и лошадьми.

— Дед! Гляди. Коровы…

— Тебе нашей Зорьки не хватает? — засмеялся дед.

— Нет, ну, просто говорю. Красивая анималистика.

— Ахахах, слушай, откуда ты такие слова знаешь? Неужели во втором классе вам об этом рассказывают?

— Нет, не рассказывают. Вспомнил просто…

— То есть кто-то тебе всё-таки это рассказал?

— Да, мы ходили на выставку, где были изображены животные. Внизу картины было написано, что это «анималистика». Вот я и запомнил.

— Это очень хорошо. Значит, память развивается.

— Да.

— Ну всё, беги, а то опоздаешь. Ещё я за тобой заеду часов в шестнадцать-семнадцать.

— Хорошо. Спасибо, что подвёз. — Гриша поцеловал деда в щёку и побежал к воротам школы. А дед засмеялся, вытер выступившую слезу локтём рубахи и помахал внуку вслед.

Глава 5. Знакомство

— Здравствуйте! — вежливо поздоровался Гриша с охранником на входе.

— Здравствуйте, вы…?

— Я Григорий. Меня временно перевели в эту школу из Москвы. Подскажите, пожалуйста, как мне пройти через турникет?

— Таак, а подскажи, пожалуйста, ты знаешь, как зовут учителя, к которому тебя перевели?

— Нет, не знаю. Я только помню, что класс второй «А».

— Ну, уже хорошо. Я сейчас уточню… Захар Павлович, тут пришёл Григорий.

— Да-да, пусти. Меня предупредили.

— Хорошо. Проходите, вам до конца по коридору, налево, и справа третья дверь.

— Спасибо. — Гриша заглянул в раздевалку, выдвинулся к классу, нашёл нужную дверь и постучал.

Дверь класса приоткрылась с тихим скрипом, впустив струю прохладного коридорного воздуха. Внутри пахло мелом и старой бумагой. Учитель поднял голову от журнала, его очки блеснули в полутьме.

— Войдите. — Гриша шагнул через порог. Половицы тихо скрипнули под весом кроссовок. Ранец слегка бил по спине. Он остановился у первой парты, пальцы невольно сжались на ремне.

— Здравствуйте, я Григорий. Это «2А»? — Учитель улыбнулся. Он отложил ручку, пластиковый корпус тихо щёлкнул о стол. Он оглядел оценивающим взглядом Гришу, но без холода.

— Да, верно. Здравствуй, проходи. Тебя подсадить к кому-то? — Мальчик завертел головой. Его движения были осторожными, но уверенными. Гриша оглядел класс: парты стояли ровными рядами, на доске мелом были выведены примеры, в углу тихо гудел компьютер.

— Если есть такая возможность, не нужно. Ко мне друг приедет, он со мной

сядет. — Учитель кивнул. Он указал рукой в сторону окна, где на подоконнике стояли горшки с фикусами.

— Как скажешь. Хорошо, видишь доску? — Гриша прищурился. Меловые буквы были чёткими, белыми на зелёном фоне. Свет от лампы падал ровно, не слепил. Он кивнул.

— Да, нормально.

— Хорошо. Тогда на предпоследнюю парту, она как раз свободна. — Мальчик шагнул вперёд. Он сел, положил ранец на пол. Пластиковая пряжка тихо щёлкнула.

— Спасибо. На большой перемене класс взорвался движением. Гриша ещё не успел убрать пенал, как вокруг него сомкнулось кольцо любопытных лиц. Запах мела и детских духов смешался в воздухе.

— Привет, а как тебя зовут?

— А сколько тебе лет?

— А ты откуда?

— Ты надолго к нам?

— А кто у тебя родители?

— У тебя бабушка или дедушка есть?

— А как их зовут?

— У тебя есть лучший друг?

— Придёшь ко мне на день рождения? — Виновник этого ажиотажа был слегка ошарашен таким вниманием, но всё же справился. Гриша поднял руки, его пальцы слегка дрожали, но голос прозвучал ровно. Он сделал шаг назад, прислонившись к парте. В классе стало душно от скопления людей, но он не отводил глаз. Гул школьного коридора медленно затухал: хлопали дверцы шкафов, где-то смеялись старшеклассники. Гриша стоял у окна, за которым уже сгущались ноябрьские сумерки. Стекло холодило ладонь.

— Девочки, чего шушукаетесь? Что случилось? — он обернулся, заметив, как две однокласссницы переглядываются.

— Ты разве не знаешь, где сейчас живёшь? Ну, что это за район?

— Нет. А что?

— Гриш, ты же во Фрунзенском?

— Даа…

— Это самый богатый район в Ярославле. Ну, точнее, один из. Но Фрунзе — точно первый.

— Да? Нет, не знал. Я у них редко бываю. Почти раз в год.

— На это времени нет повидаться? — Белобрысый мальчик покачал головой.

— Скорее, у родителей нет времени меня сюда отвезти. — Гриша пожал плечами. В коридоре послышались шаги, кто-то пробежал, оставив за собой шлейф приятного запаха корицы.

— Ммм, в столовой похоже сегодня булочки с корицей пекут. — Облизнулся однокласссники.

— А сколько ехать от Москвы? — Девочка с косичками наклонилась ближе, её бант слегка перекошен. В её глазах читалось искреннее любопытство, смешанное с тихой, детской завистью к тем, кто видел столицу.

— Плюс-минус шесть часов. — Гриша произнёс это ровно, тоскливо глядя в окно. В классе воцарилась короткая пауза, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

— Мда, долго. — Гриша кивнул, не отводя взгляда от окна, где дождь рисовал на стекле бесконечные, переплетающиеся узоры. В воздухе пахло остывшим чаем из столовой и чем-то домашним, въевшимся в старые шторы.

— Поэтому и почти не вижусь. Родители почти постоянно работают, а меня им удаётся забрать из школы только поздно или после продлёнки.

— Продлёнка — это что? Я никогда там не была. И даже не знаю, что это. У нас две смены: утренняя и вечерняя.

— Это когда после уроков остаёшься в школе, делаешь домашку и занимаешься, а не едешь домой. — Гриша спокойно объяснил девочке с длинным чёрным каре.

— Прикольно. А я бы попробовала. — Так они проговорили минут тридцать, пока Гриша в запотевшее стекло не увидел, как на парковке мигнули фары. Знакомый силуэт деда Владимира за рулём.

— О, за мной приехали. Всем пока, до завтра! — Он уже спускался с крыльца, когда девочка в синей рубашке пригляделась к машине и ахнула:

— Гриш, и ты ещё хочешь сказать, что вы не богато живёте?

— Нуу… — Гриша задумался, рассказывать всю правду мало знакомым новоявленным друзьям или нет, но всё-таки воздержался о этой мысли.

— У тебя дед разъезжает на BMW, ничего так? — с некоторой завистью в голосе прозвучал голос той же однокласссницы.

— Ну так скажем… да. Я живу не бедно! Ну, всё, мне пора. До завтра. — И Гриша побежал к машине, чувствуя, как холодный воздух щиплет щёки. В салоне пахло старой кожей, сосновой «ёлочкой» и едва уловимым бензином. Дед Владимир включил печку, и тёплый воздух медленно заполнял салон.

— Привет, ну что, поехали?

— Ага.

— Ну что, как всё прошло? Видел, ты болтал с ребятами.

Глава 6. Гриша узнаёт всю правду

— Да. Единственное, мне не очень нравится, что ко мне хорошо относятся только потому, что узнали: что я сын богатеньких родителей так как мы живём в самом богатом районе. А я даже не замечал, что мы богатые.

— Ну, Гриш… Может, ты не знал, что этот дом купил и спонсирует твой папа.

Мой зять. — В зеркале заднего вида мелькнули его глаза — внимательные, чуть уставшие.

— А, да? Не знал. — Гриша моргнул, его взгляд скользнул по салону. Кожаная обивка сидений была прохладной на ощупь, слегка поношенной в местах частых прикосновений.

— Да. А это действительно дорого. Раньше мы жили по отдельности, а потом Гена купил этот участок и построил дом. С тех пор мы здесь. — За стеклом ветер качнул ветви, и по дороге пробежала рябь от капель.

— А дорогая машина откуда? Тоже папа отдал? — Дед усмехнулся, но в его взгляде не было насмешки — только тихое, взрослое понимание. Он положил руку на руль, кожа перчаток тихо скрипнула.

— Это его первая машина. — За окном мелькнул указатель поворота, и машина плавно свернула на более узкую дорогу

— Да? Прикольно. — В салоне воцарилась короткая пауза, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя.

— Да. Когда он накопил на новую, решил нам оставить эту. А что? — Гриша пожал плечами. Ремень безопасности слегка врезался в плечо, оставляя красную полоску на коже через ткань куртки.

— Да все очень удивились, когда увидели, что ты за мной на BMW приехал. — Гриша пожал плечами. Ремень безопасности слегка врезался в плечо, оставляя красную полоску на коже через ткань куртки.

— Ахаха, это они ещё новую «малышку» твоего отца не видели, — засмеялся дед, ласково похлопав по потёртому рулю. Внезапно приборная панель потухла и фары погасли. Дорога утонула в непроглядной тьме.

Глава 7. Сломанная машина встреча друга

— О чёрт!

— Дед! Что случилось? Почему не видно дороги? — испуганно спросил Гриша, вжимаясь в кресло.

— Походу… лампы в фарах перегорели. Обе сразу. Бывает со старой проводкой.

— Как-то не успокаивает.

Дед спокойно повернул ключ. Двигатель заурчал, но свет так и не зажёгся. Только тусклое зелёное свечение часов на панели.

— Блин.

— Что у вас случилось? — донёсся голос Али из динамика телефона.

— У нас проблема. Лампа перегорела, я когда только выезжал за Гришей меня смутил тот факт то что одна лампа не горит, хотя неделю она уже мигала, и вот вечером совсем погасла, а теперь и вторая. Скоро будем. Тут недалеко.

— Хорошо. — Владимир заглушил мотор. В салоне повисла густая тишина, прерываемая лишь далёким гулом трассы и скрипом остывающего металла. Они вышли. Под ботинками хрустел промёрзший гравий. Холодный ноябрьский воздух обжёг лёгкие.

— Ты здесь хорошо ориентируешься?

— Ну, уже хорошо. Пару лет как живём. Но… фонарик бы не помешал.

— Да, ой! — Гриша чуть не споткнулся о кочку, телефон в руке дрогнул, высветив узкий луч на мокрые корни деревьев.

— Аккуратнее, не падай! Тут и вправду шишек не оберёшься. А то Гена мне за тебя голову оторвёт.

— Ахаха, да, кочки встречаются.

— Ага. Вроде как это они… Какая у них машина?

— Да, это они.

Фары чужого седана выхватили их из темноты. Машина мягко затормозила, подняв облачко пыльной мороси.

— Привет. Наконец-то. Вас тросом тянуть? — Али вылез, потянулся, хрустнув шеей. В его голосе звучала усталая ирония.

— Добрый вечер. Хорошо бы, — усмехнулся Владимир, открывая заднюю дверь. — Садитесь, подброшу.

— Спасибо. Ну, как доехали?

— Очень долго. Реально. Устал. Ноги отекли. Дорога разбита, навигатор врал.

— Можешь у нас остаться, место хватит.

— Хорошо. Только жене позвоню, сообщу, что приеду домой только завтра утром.

— Без проблем.

Али коротко поговорил с Лимой. Она расстроилась, но согласилась: здоровый сон важнее. К этому времени машина уже свернула к кованым воротам участка. За ними простиралась длинная гравийная дорожка, упиравшаяся в большой дом из тёмного дерева и камня. Окна горели тёплым янтарным светом, из трубы вился тонкий дымок, пахнущий берёзой.

— А вы уже были дома?

— Да, только подъехали, и тут вы позвонили. Ну да ладно. Пойдёмте ужинать, а с фарами завтра разберусь.

— Хорошо. ОГО! — Али замер у крыльца, задрав голову. — Я и забыл, что тут у Генки дворец.

— Ахаха, да. Вбухал сюда очень много. Теперь тут и живём.

— Ну, а что… очень даже хороший город. И тем более район. Тут даже пожаловаться ни на что.

— Ты прав.

Дверь распахнулась, выпустив волну тепла, запаха жареного лука, укропа и свежего хлеба. В прихожей пахло резиной от сапог и старой шерстью.

— Бабушки, мы дома!

— Вы чего так поздно? Мы тут чуть с ума не сошли. Слышим звук машин, а вас всё нет и нет, — сказала Алла, вытирая руки о клетчатое полотенце. Выходя в коридор, она остановилась. — Ой, вы не одни. Всем привет, проходите, гости дорогие.

— Не обращайте внимания, у нас бабка старой закалки. Проходите, раздевайтесь и садитесь за стол, — сказал Владимир, аккуратно снимая ботинки.

На кухне царила привычная суматоха: на плите булькали кастрюли, на столе дымилась жаровня, в раковине лежала гора чистой посуды.

Глава 8. Больная спина деда и укол

— Дед, ты чего делаешь?

— Помнишь, бабка меня утром наругала, что я насорил рабочими сапогами?

— Ну, да. И что?

— Гриш, ну как что. Он насорил, а кто насорил, тот и убирает, — строго сказала Алла, но в голосе не было злости, только привычная чёткость.

— Ауч! Спина… — Владимир резко выдохнул, ухватившись за край стола. Костяшки пальцев побелели.

— Ну вот опять. Потерпи… я сейчас.

— Дед, тебе сильно больно? — Гриша подбежал, присел рядом. Дед тяжело дышал, лоб покрылся мелким потом.

— Да. Сейчас бабка укол сделает, отпустит.

— Ну хорошо, не беспокойся, я пол помою. Меня мама научила.

— Спасибо тебе внучок.

— Вов, давай вставай, укол готов. — Алла уже вскрыла ампулу. В воздухе повис резкий, аптечный запах спирта.

— Дед, давай я помогу. Только аккуратно, — Гриша протянул руку.

— Спасибо. Давай, коли, а то очень больно, дышать трудно.

— Сейчас, потерпи. Ааага, всё. Ввожу потихоньку. Вот и всё. Теперь иди на диван, полежишь немного.

— Спасибо.

— Ба! — Гриша поманил Аллу указательным пальцем и отошёл в полутёмный коридор. Свет из кухни отбрасывал длинные тени на обои в мелкий цветок.

— Да, Гриш. Что такое?

— Почему ты так к деду относишься? Вы поссорились?

— А, ты про это. Ты ещё маленький. Извини, просто не поймёшь.

— Ладно, я у него сам спрошу. Если ты не хочешь рассказывать.

— Спроси. Но сразу скажу: скорее всего, он тебе ничего не скажет.

— Ну посмотрим. Я очень настырный.

— Иди. — Алла ушла. Тиканье настенных часов стало громче.

Гриша направился к деду. В гостиной горела только торшер, отбрасывая мягкий золотистый свет на потёртый ковер и бархатные подушки.

— Дед, как ты? Укол помог?

— Да, нормально. Дышать легче.

— У меня вопрос. Просто бабушка не хочет говорить. Почему она так к тебе относится?

— Тааак, а почему Алла тебе не рассказала?

— Сказала, что я маленький и не пойму.

— Ну, такой риск есть. Но я расскажу в лёгкой форме. Ты поймёшь, что у нас происходит.

— Хорошо, я слушаю. — Гриша сел рядом. Диван мягко просел под ним.

— Это было лет двадцать назад. Мы ещё не жили в этом доме. И то, что мы с Аллочкой не часто ссоримся, — заслуга времени и расстояния. Раньше она была одна в квартире, а я постоянно работал. Сутки через трое. Не уделял внимания. Она привыкла. А теперь, когда мы оба на пенсии и у меня есть время, она вот так… отталкивает. Понял примерно?

— Да. Она на тебя обиделась.

— Ну, можно и так сказать.

— Понятно. Пойдём кушать.

— Пошли. А то я голоден уже.

Глава 9. Ужин и разговоры

Ужин прошёл в тёплой, размеренной обстановке. Ложки звенели по керамике, за окном выли ветер, а в доме пахло мятой и свежим чаем. Адриан, приехавший с отцом, благодари за еду, потянулся и улыбнулся:

— Спасибо за ужин, было очень вкусно.

— Пожалуйста. Мы будем у меня в комнате.

— Хорошо, бегите. Гриш, тогда с утра я тебя научу готовить, хорошо?

— Да, хорошо. Спасибо.

Подниматься на третий этаж пришлось по узкой деревянной лестнице. Ступени тихо поскрипывали. Комната Гриши оказалась просторной, с двумя большими окнами, за которыми чернел сад. Пахло чистым льном, старым деревом и едва уловимой пылью.

— И вправду круто. Очень атмосферно, — сказал Али, оглядываясь.

— Ну, ладно, я пойду. Пожалуйста, высыпайтесь.

— Мы постараемся.

— Спасибо. Спокойной ночи.

Дверь щёлкнула. В коридоре стало тихо. Али спустился на кухню, где дед Андрей уже разливал чай.

— Чего-то ты долго?

— Комната на третьем этаже. Тяжело подниматься. А почему у Гриши комната так высоко?

— Он сам так решил. Ему нравится вид. И тишина.

— Это я, скорее всего, забыл, сколько мне лет, — засмеялся Вова, потирая виски.

— Мда.

— А где мне можно прилечь?

— Диван в гостиной. Пойдём, посмотришь.

— Я очень надеюсь, что он на первом этаже.

— Да.

— Ну, слава богу.

Глава 10. Гриша учится готовить

На следующее утро Гриша проснулся до рассвета. За окном небо было серо-синим, воздух — прохладным и неподвижным. Он спустился вниз. На кухне уже горел свет, пахло землёй и свежей выпечкой. Бабушка Алла стояла у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле.

— Доброе утро, бабуль. Что будем готовить?

— Доброе, Гриш. Могу предложить научиться делать пюре, спагетти и сырники.

— Хорошо. Давай я поставлю чайник, чтобы всё быстрее было.

— А ты сообразительный ученик. Давай. — Бабушка поцеловала внука в лоб. Её пальцы были тёплыми, с лёгким запахом муки.

— Спасибо. — Гриша налил воду, поставил чайник. Щелчок зажигалки, ровное синее пламя под днищем. Алла достала пакет с картошкой. Гриша сел за стол, взялся за нож. Шкурка отходила тонкими полосками, обнажая белую, влажную мякоть. Потом он насыпал макароны в кастрюлю, вода забурлила, поднимая пену.

— Бабуль, а как сырники готовить?

— Нам нужен творог, сахар, манка. Всё перемешать, скатать шарики, а потом на сковороде поджарить до золотистой корочки.

— Это творог? — Гриша открыл холодильник, увидел большую стеклянную банку с густой белой массой. На стенках осели капли конденсата.

— Да. Это молоко от нашей Зорьки. Ночь-две постояло в тепле, скисло, теперь можно процеживать. Получится очень вкусный и полезный творог.

— Ого, творог можно самим готовить? — удивился Гриша

— Да, мы его либо так едим либо сыр ворю.

— Класс, я всё смешал. Правильно?

— Да, верно. Я сейчас солью воду а вот теперь достань свежее молочко и налей примерно полстакана в кастрюлю с картошкой и добавь чайную ложку соли и половину перца. — Гриша послушно сделал как сказала ему бабушка и стал катать колобки из творога ранее приготовленный им.

— Аага, молодец. Теперь бери миксер и аккуратно делай пюре из картошки а я зелень пока нарежу. — Гриша молча кивнул. К этому времени все уже начали спускаться на ароматный запах из кухни.

— У вас тут кулинарное шоу? — пошутил Дед Андрей.

— Да, дед попробуй я сам приготовил.

— Прям сам? Никто не помогал? — спросил дед покосившись на бабушку.

— Нууу, если только чуть-чуть. Я пока только учусь. — дед засмеялся. Запах жареного лука, укропа и тёплого творога ещё не выветрился из кухни, когда Гриша и Адриан вышли на улицу. Ноябрьский воздух был колким, пахло мокрой листвой и дымом из соседних труб. Под ботинками хрустел промёрзший гравий, а вдалеке уже слышался низкий гул школьного звонка.

Глава 11. Знакомство Адриана со школой

— Ты там со всеми подружился? — спросил Адриан, поправляя лямку ранца. Ветер трепал его куртку, но он шёл ровно, привычно.

— Да. Со всеми. И про тебя все знают. С тобой будем сидеть за одной партой.

— Ты договорился, ахахах?

— Ну, можно и так сказать. Пошли.

Школа встретила их резким запахом мела, влажной шерсти и старого дерева. В холле гудели голоса, скрипели шкафчики, на полу блестели мокрые следы.

— Здравствуйте.

— Вы Адриан? — охранник заглянул в журнал, отпечатал пропуск на липкой ленте. Пластик холодно прилип к пальцам.

— Да, это мой друг Адри.

— Хорошо. Вот держите ваш временный пропуск.

— Спасибо. — Класс уже ждал. На перемене ребята обступили их, задавая вопросы наперебой. Гриша отвечал коротко, но точно. Он чувствовал на себе взгляды, но не сжимался. Просто кивал, улыбался, запоминал имена. Когда прозвенел звонок, он сел за парту, открыл тетрадь. Дерево стола было холодным, ладонь скользила по глянцевой обложке.

Глава 12. Грише стало плохо в школе

Со второго урока голова начала ныть. Сначала — лёгкое давление в висках, потом — тупая пульсация за глазами. Классная доска расплывалась, буквы в учебнике прыгали. Гриша моргнул, попил воды из термоса. Стало легче на минуту, но потом тяжесть вернулась, опускаясь в затылок. Дыхание стало чуть чаще. Он положил лоб на прохладную столешницу и ждал, когда прозвенит звонок. К вечеру подъехал дед и Гриша признался что у него какое то недомогание, голова болит начиная с второго урока. Дед не на шутку испугался, как так получилось.

В машине деда Владимира пахло старой кожей, бензином и мятной жвачкой. Печка гудела, но Гришу знобило. Он сидел на заднем сиденье, закутавшись в куртку, и смотрел, как за окном мелькают серые дома и мокрые ветки.

— Ты как? — голос деда звучал ровно, но в зеркале заднего вида Гриша заметил, как тот бросает быстрые, встревоженные взгляды.

— Нормально. Голова просто… ноет. — Дома было тихо. Часы в коридоре тикали ровно, отсчитывая секунды. Гриша лёг на диван, закрыл глаза. Ткань пледа шершавая, пахла стиральным порошком и чем-то сладким. Алла принесла градусник. Ртутный столбик замер на отметке 38, 8.

— Поспишь. Пропотеешь. Пройдёт, — тихо сказала она, поправляя край одеяла.

Сон не принёс облегчения. Проснулся он от дрожи. Тело горело, но руки и ноги были ледяными. Дыхание стало тяжёлым, грудная клетка сжималась при каждом вдохе. Алла снова поднесла градусник. 39, 3.

— Скорую, — сказала она, уже набирая номер. Голос не дрожал, но пальцы чуть подрагивали.

Они ждали долго. За окном сгустились сумерки, в доме пахло камфорой и спиртом из домашней аптечки.

Глава 13. Приехала скорая

Наконец, за воротами завыла сирена. Гул мотора, хлопанье дверей, тяжёлые шаги по крыльцу.

— Здравствуйте. Адрес верный? Вы вызывали? Мальчику стало плохо в школе?

— Да, проходите скорее. Только ноги вытрите, а то поскользнётесь на ступеньках.

— Без проблем. Где ребёнок? — В комнате стало тесно от присутствия чужих людей. Пахло мокрой резиной, антисептиком и холодом улицы. Врач-педиатр сняла перчатки, её пальцы были прохладными, но движения — точными.

— Добрый вечер. Как ты?

— Здравствуйте. Очень голова болит и сил нет.

— Какая была температура, когда измеряли последний раз?

— Тридцать восемь и восемь. Измеряли два часа назад, — ответил Адриан, который всё это время сидел рядом, поднося Грише кружку с тёплой водой.

Врач кивнула, включила тонометр. Манжета сжала плечо, зашипела, сдулась.

— Давление в норме. А температура… Дай-ка градусник.

Гриша зажал его под мышкой. Минуты тянулись, как резина.

— Тридцать девять и три, — медбрат убрал стекло, его лицо стало серьёзнее. — При таких показателях и жалобах на головную боль, тяжёлое дыхание… нам придётся везти в стационар. Подозрение на пневмонию. Нужен рентген и антибиотики.

— В больницу? — голос Гриши дрогнул. По щеке покатилась горячая слеза, но он не вытирал её.

— Да. Лоб его горел — жар был сильный, и щёки пылали нездоровым румянцем. Но сначала нужен укольчик. Жаропонижающее. — Гриша сглотнул. Он посмотрел на шприц в его руке — тонкий, блестящий, с капелькой лекарства на кончике иглы — и его нижняя губа предательски дрогнула.

— Не болючий? — тихо спросил он, с надеждой в голосе.

— Потерпишь. Мы быстро. — Гриша посмотрел на своё колено, под которой проступали голубые прожилки вен. Он глубоко, прерывисто вздохнул, сжал кулаки и поднял на медбрата глаза. В этих глазах всё ещё плескался страх, но сквозь него уже пробивалось что-то другое — упрямство, желание быть сильным.

— Ну ладно. — сказал он, и голос его прозвучал гораздо увереннее, чем он сам ожидал. — Колите. — Медбрат посмотрел на него с тихим восхищением. Он видел сотни — плачущих, кричащих, вырывающихся. Но этот маленький человек, с горящим лбом и мокрыми щеками, собирал всю свою храбрость в кулак и готовился терпеть.

— Не боишься? — спросила она, невольно проверяя его. — А тебе сколько лет? —

Гриша выпрямился, насколько это было возможно в сидячем положении. Он гордо поднял подбородок, и в его голосе прозвучала та же, детская серьёзность, которая всегда трогает до глубины души:

— Семь. Почти. — Он закрыл глаза — не от страха, а от решимости — и глубоко, насколько позволял жар, вдохнул.

— Обычно в этом возрасте истерики, держим вдвоём. А ты… спокойный.

— У меня полный дом врачей. Я привык к манипуляциям, — тихо сказал Гриша, отворачиваясь к стене. Игла вошла резко. Тёплая волна разлилась по бедру. Гриша лишь чуть дёрнул ногой.

— Тихо! Не шевелись, а то иглу сломаешь, — буркнул медбрат, его голос звучал устало, с натянутой резкостью.

— Можете не пугать, — вдруг сказал он, и голос его прозвучал на удивление уверенно для семилетнего. — От микродвижения игла не ломается. Я знаю. —

Медсестра замерла. Она подняла глаза на мальчика — на это худенькое лицо с горящими от жара щеками, на эти умные, слишком взрослые для его возраста глаза — и невольно усмехнулась.

— И откуда вы такие умные малолетки берётесь? — бросил он, невольно повысив голос. В его тоне не было злобы — только глухая, накопленная усталость, которая прорывалась сквозь профессиональную маску.

— Не дерзите моему внуку, — голос Аллы прозвучал ровно, но в нём зазвенела сталь. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди. — С чего такая злость? — спросила она ровно, но в этом ровном тоне зазвенела та же сталь, которая заставляла людей замолкать и слушать.

— Извиняюсь, — тихо сказала она, и в её голосе не было уже ни раздражения, ни упрямства. Только глухая, тяжёлая усталость. — Я с суток. Глаза слипаются. —

Она отвернулась, пряча лицо, и Гриша увидел, как её плечи дрогнули — не от страха, а от того, что силы были на исходе.

— Чисто по-человечески, как коллега, понимаю. Но срываться на детей не позволяла. Даже после двух суток подряд. — Медбрат выдохнул, опустил глаза.

— Прости меня, — тихо сказал он, уже глядя на Гришу.

— Поехали, — мальчик кивнул. Голос был ровным, но внутри всё сжалось. Бабушка подала ему рюкзак. Ткань плотная, внутри — смена белья, тапочки, зубная щётка, тетрадь. Всё аккуратно слоено.

— Кто поедет с ним? Родителей нет?

— Верно. Они в Москве. Я поеду, — сказала Алла.

— Детский стационар, — произнесла она ровным, заученным голосом, в котором не было ни злобы, ни сочувствия, только глухая, автоматическая констатация факта. Она наконец оторвалась от экрана и посмотрела на Аллу поверх тонких очков. — Родственникам только в часы посещения. С девяти до двадцати одного. Чтобы остаться на ночь, нужны оригиналы документов ребёнка. Свидетельство о рождении, полис. Без этого я не имею права вас оформить. В коридоре повисла тяжёлая, ватная тишина. Её нарушало лишь мерное гудение старого системного блока да далёкий, приглушённый стенами плач из дальнего крыла отделения.

— Они в Москве, — сказала Алла. Каждое слово ложилось чётко, как удар молотка по наковальне. — Родители уехали в командировку в понедельник. Ребёнка оставили мне. В суматохе сборов документы остались в квартире. Мне не передали копии. — Администратор вздохнула, и в этом вздохе прозвучала привычная, профессиональная оборона. Она чуть подалась вперёд, указывая на ламинированный листок с правилами, приклеенный к стеклу скотчем.

— Электронные выписки сойдут? — перебила её Валя

— Распечатаю. Дайте пять минут. — В машине скорой пахло хлоргексидином, старым дерматином и чем-то металлическим. Носилки скрипели, мигалка отражалась на мокрых стёклах. Гриша лежал, слушая гул мотора и прерывистое дыхание бабушки. Укол начал действовать. Жар отступал, но голова всё ещё гудела.

— Тебе легче стало? — спросил водитель, глядя в зеркало.

— Да. Полегче. Спасибо.

Глава 14. Больница и новые знакомства

Приёмное отделение встретило ярким светом ламп, запахом спирта, кипячёной воды и старой бумаги. Полы блестели, обувь скользила.

— Здравствуйте. Оформите мальчика, семь лет. Двусторонняя пневмония, предположительно с плевральным компонентом.

— Как скажете. Проходите, третья палата, третий этаж. Лифт справа. — Коридор третьего этаха тянулся бесконечно: белые двери, таблички с фамилиями, тихие шаги медсестёр в мягкой обуви. В палате №341 дезинфекцией и чем-то сладким от леденцов. Два окна, за ними — тёмное небо и силуэты деревьев. Две кровати, разделённые ширмой. На соседней койке сидел мальчик лет десяти, бледный, с тёмными кругами под глазами.

— Привет. Что у тебя? — Гриша замер в дверях, не зная, как ответить. Он посмотрел на Аллу — та стояла чуть в стороне, разбирая сумку с вещами, — и перевёл взгляд на соседа. Мальчик на койке улыбнулся — криво, но по-доброму, и похлопал рукой по краю матраса, приглашая подойти ближе.

— Привет, — наконец ответил Гриша, делая неуверенный шаг вперёд. Его голос был тихим, почти шёпотом. — ОРВИ. Затянулось. — Мальчик на койке кивнул, словно это была самая обычная, заурядная история. Он откинулся на подушку, заложив руки за голову, и посмотрел в потолок.

— Понятно, — протянул он. — Бывает. А меня вот с двусторонней пневмонией положили. Кашмар. — Он произнёс это «кашмар» с такой будничной интонацией, словно речь шла о погоде или о том, что на завтрак дали невкусную кашу. Гриша моргнул, не сразу поняв, насколько серьёзен диагноз.

— Двусторонняя? — переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее, детское сочувствие. — Мне жаль. — Мальчик пожал плечами — движение было ленивым, безразличным.

— Мда. Не подарок. — Дверь открылась. Медсестра вошла с подносом. Стекло флаконов звякнуло, шприцы лежали на стерильной салфетке.

— Добрый вечер, ребят. Вечерние укольчики. — раздался бодрый, но слегка приглушенный медицинской маской голос. На пороге возникла фигура вечерней медсестры. Она была другой, не той, что делала укол днем, но движения её были такими же отработанными и уверенными.

— Началось… — сосед закатил глаза, и голос дрогнул.

— Настолько болючие? — тихо спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя, неподдельная тревога. Мальчик наконец опустил взгляд и встретился с Гришиными глазами.

— Не знаю, как у тебя будет. У меня да. — честно признался он, чуть кривясь в предвкушении. — А тебя как зовут? —

— Гриша, — ответил он.

— Новенький? — медсестра сверилась с листом назначений, её брови чуть поднялись. — Да. Завтра с утра анализы, после завтрака — терапия.

— Спасибо, что предупредили.

— А ты поворачивайся, тебя это не касается, — она уже набирала раствор. — Раз, два… дышим, — проговорила медсестра. Раздался короткий, едва слышный щелчок. Мальчик вздрогнул всем телом, его пальцы еще сильнее вцепились в одеяло, nолько когда медсестра прижала ватку и отвела шприц, он медленно выдохнул, расслабляя плечи. — Вот и всё. Видишь? Живой, — усмехнулась медсестра, делая пометку в планшете. Затем она повернула тележку и шагнула к Гришиной кровати.

— Мда, уважения от вас не дождёшься, — сосед тяжело вздохнул, лёг на живот, уткнулся лицом в подушку. Гриша промолчал. Смотрел, как игла входит, как сосед сжимает простыню, как в тишину врывается приглушённый стон, заглушённый тканью. Сердце колотилось. Наверное, и мне будет так же.

— Что? Прям настолько больно? — спросил он, когда процедура закончилась.

— Мне… да, — сосед потирал место укола, его голос звучал глухо.

Алла, молчавшая всё это время у изголовья, вдруг подалась вперед. Её прохладная, шершавая рука накрыла горячую, влажную ладонь внука. Её пальцы мягко, но очень крепко сжали его пальцы, передавая ему всю свою силу, всё своё спокойствие. Гриша посмотрел на бабушку. В её глазах он прочитал всё, что ему нужно было знать: я здесь, я с тобой, это быстро закончится. Он перевел взгляд на соседа. Тот, уже отвернувшись обратно, подмигнул ему одним глазом и едва заметно кивнул, беззвучно артикулируя: «Дыши». Гриша глубоко вдохнул, чувствуя запах леденцов и спирта.

— Надеюсь, у меня будут другие препараты. — тихо, почти с мольбой произнес он, инстинктивно поджимая ноги под теплое байковое одеяло. Сосед по койке лишь тяжело, по-стариковски вздохнул.

— Надейся, — буркнул он, и в его хрипловатом голосе слышалась усталая, выстраданная мудрость бывалого пациента. — Но у нас тут почти одно и то же. Протокол. Один-два препарата всегда совпадают. Антибиотики, витамины, жаропонижающее… Магия везде одна и та же. Гриша поморщился, живо представив себе эту «магию», проникающую под кожу.

— Мда. Попал я, конечно. А тебя как зовут? — Мальчик на соседней кровати медленно повернул голову. В полумраке его лицо казалось еще более бледным, а глаза — огромными и темными.

— Пафнутий, — наконец произнес он. Четко, с легким, почти незаметным вызовом, словно заранее готовясь к насмешке или хихиканью, которые, видимо, часто слышал в свой адрес. Гриша моргнул. Он действительно никогда не встречал такого имени. Оно было тяжеловесным, древним, как из старой сказки, которую читала ему бабушка перед сном. Но в его широко раскрытых глазах не мелькнуло и тени насмешки. Наоборот, они загорелись искренним, неподдельным удивлением.

— Очень необычное имя, — выдохнул он с настоящим уважением. Пафнутий настороженно прищурился, ожидая подвоха. Его пальцы нервно теребили край простыни.

— Ну да. А что, не нравится? — спросил он, и в голосе его прозвучала едва уловимая оборонительная нотка.

— Нет! — горячо возразил Гриша, даже привстав на локте, несмотря на слабость и жар. — Наоборот. Когда необычное — это круто. Как у супергероя или у древнего царя. А коротко как можно? — Напряжение в плечах старшего мальчика мгновенно спало.

— Паня, Пафа, Нюта, — перечислил он, загибая худые, бледные пальцы. — Много как. Кто как привык. — Гриша задумчиво повторил про себя: «Нюта». Звучало мягко, почти по-домашнему, совсем не так, как строгое «Пафнутий».

— А «Нюта»… кто тебя так называет? — осторожно спросил он, чувствуя, что касается чего-то очень личного, сокровенного.

— Паня. — Мама, — тихо ответил он. — А папа… папа говорит «Паня». — В палате повисла тишина, но теперь она была не давящей и стерильной, а какой-то особенной, доверительной.

— Классно, — мягко сказал он, устраиваясь поудобнее на подушке и натягивая одеяло до самого подбородка. — Значит, любят. А это главное. — Пафнутий ничего не ответил сразу. Он просто медленно, очень медленно кивнул в темноту, и его пальцы, до этого нервно сжимавшие ткань, наконец расслабились.

— Да, — едва слышно прошептал он.

Телефон в рюкзаке завибрировал. Экран высветил: Адриан. Гриша потянулся к сумке, стараясь не скрипнуть кроватью. Бабушка на минутку вышла к кулеру в коридор, и в палате, кроме него, был только Пафнутий, который, судя по ровному дыханию, уже дремал за своей ширмой.

— Ооо, ты как всегда вовремя. Привет. — прошептал он, и в его голосе действительно сквозило облегчение от того, что можно выговориться не бабушке, а ровеснику.

— Привет, — отозвался Адриан. Голос в трубке был чистым, без помех, и от этого контраста с больничной тишиной у Гриши на секунду сжалось горло. — Ты чем-то напуган? У тебя голос дрожит. — Гриша сглотнул. Он посмотрел на свою руку, на которой уже виднелся маленький синяк от дневного укола. Лгать лучшему другу не имело смысла.

— Ты прав. Ситуация такая… — он сделал паузу, собираясь с духом. — Мне уже всё назначили. Сосед сказал, что уколы болючие. — В трубке повисла короткая пауза. Адриан не стал смеяться или говорить банальные «не бойся». Он знал Гришу слишком хорошо.

— И ты боишься? — спокойно переспросил он.

— Ну, не то чтобы… — начал было Гриша, включая привычный режим «я же мужчина», но тут же осекся. Слова застряли в горле. Он закрыл глаза, чувствуя, как по щеке снова предательски скатывается теплая капля. — Да, мне страшно. И я боюсь!

— Что назначат такие же? — уточнил Адриан, имея в виду те же препараты, от которых, по словам Пафнутия, всё внутри сжималось в комок.

— Угу.

— Могу приехать, хочешь? — предложение прозвучало быстро и решительно.

— Тебя пустят только завтра. Слушай, давай попрошу деда. Он тебя после школы привезёт. Мы скажем, что ты мой двоюродный брат или что-то такое, бабушка договорится.

— Хорошо, — легко согласился Адриан. — Тогда завтра увидимся. А теперь рассказывай, как дела? В принципе, нормально было до того, как я это увидел.

Гриша хмыкнул, представив, как его друг сейчас сидит за своим большим письменным столом в своей комнате, где пахнет не хлоркой, а пылью и книгами.

— Мда… Тебе сегодня ничего не грозит? — с сочувствием спросил Адриан.

— Ахаха, сегодня нет, — фыркнул Гриша, и ему действительно стало немного легче. — Что делаешь?

— Домашку. И перекусываю очищенным яблоком. — В трубке раздался громкий, сочный хруст, а затем звук жевания.

— Домашку. И перекусываю очищенным яблоком. — В трубке послышался хруст, звук жевания.

— И как, всё получается? — спросил он, представляя, как Адриан морщится над математикой.

— Нуууу, да, — протянул тот с набитым ртом, звучавший одновременно и уверенно, и сомневающе.

— Ну, смотри у меня. Если что, я на связи. Пока? — Гриша уже хотел нажимать на красную кнопку, как вдруг его осенило. Он резко сел на кровати, забыв про слабость.

— ПОГОДИ! — почти крикнул он, и в коридоре, должно быть, это эхо долетело до бабушки, потому что шаги участились.

— Да? — настороженно отозвался Адриан, перестав жевать.

— Я тебе сейчас пришлю на планшет фото. Я уже двадцать минут голову ломаю, что с третьей задачей? Ты же его взял? Мы же договаривались, что ты посмотришь мой дневник и задачи, если я заболею! — В трубке раздался тихий смешок.

— Да. Присылай. Только свет включи, а то я там ничего не разберу в темноте. — Гриша торопливо нажал на кнопку торшера у кровати. Желтый свет залил пространство.

— Отправил, — выдохнул он, наблюдая, как полоска загрузки поползла по экрану.

— Вижу, — отозвался Адриан. — Так, третья задача… А, всё, понял. Ты забыл умножить на два в первом действии. Смотри, сейчас я тебе голосовое запишу, объясню пошагово, чтобы ты завтра сам смог решить.

— Спасибо, Адриан, — искренне сказал Гриша.

— Да ладно. Выздоравливай там. И не дрейфь насчет уколов. Это как комар, только с амбициями. Всё, мне твоя бабушка машет, пора спать. Завтра буду у тебя.

— Завтра буду ждать, — ответил Гриша и нажал отбой.

— Спасибо. Прям выручишь.

Через десять минут Гриша перезвонил, объяснил ход решения. Адриан слушал, кивал, щёлкал ручкой. Наконец:

— Друг твой? — усмехнулся он. В его суховатом, хрипловатом голосе не было насмешки, лишь легкая, одобрительная ирония человека, который ценит такие связи.

Гриша аккуратно положил телефон на тумбочку, экраном вниз, и кивнул в темноту, хотя собеседник этого и не видел.

— Да. Лучший, — ответил он твердо. В этом коротком слове звучала непоколебимая детская уверенность, которая не требовала доказательств.

Паня помолчал, и тишина между ними стала не напряженной, а доверительной. Затем он задал вопрос, к которому, видимо, возвращался мысленно все это время:

— А ты правда боишься?

Гриша сглотнул. Ему не хотелось казаться маленьким или слабым, особенно сейчас, когда он только что решил задачу и почувствовал себя почти взрослым. Но ложь в этой палате, пропитанной запахом лекарств и чужой боли, казалась бессмысленной.

— Я не знаю, что будут колоть, — честно признался он, глядя на свои руки, сжатые в кулаки под одеялом. — А когда не знаю, что будет потом… мне страшно.

За ширмой снова зашуршали простыни. Паня, видимо, устроился поудобнее, и его голос, когда он заговорил снова, стал тише и мягче, потеряв свою показную взрослую хрипотцу.

— Согласен. У меня так же было. В первый день, — он сделал небольшую паузу, словно подбирая слова. — Но… потом, когда у меня здесь появилась девушка, стало легче. Отвлекает. — Гриша моргнул, и его глаза в темноте расширились от неподдельного, искреннего изумления. Слово «девушка» в стенах детского стационара прозвучало настолько неожиданно и романтично, что на секунду вытеснило даже страх перед уколом.

— У тебя тут правда девушка есть? — выдохнул он, подавшись вперед.

— Да, — просто и с легкой, хрупкой гордостью ответил Паня.

— И сколько вы встречаетесь? — Гриша задавал эти вопросы с той же серьезной интонацией, с какой взрослые обсуждают важные дела.

— Неделю уже, — сообщил Паня, и в его голосе проскользнула едва уловимая улыбка.

— Круто, — вынес вердикт Гриша, переваривая эту информацию. Его врожденное любопытство, подстегнутое семейным анамнезом, тут же взяло верх. — А чем она болеет? — Паня вздохнул, и в этом вздохе прозвучала нотка заботы, совершенно не свойственная его возрасту.

— Для профилактики лечат. Астму. Стараются, чтобы приступы не повторялись. Капельницы, ингаляции… Скучно ей тут, конечно. Я стараюсь ее смешить, когда медсестры не видят. — Гриша кивнул, и нужное слово вылетело у него автоматически, словно оно всегда жило на кончике языка: — Чтобы была в ремиссии. — За ширмой воцарилась тишина. Паня, видимо, удивленно приподнял бровь.

— Да, — медленно протянул он. — А ты откуда знаешь, что это такое? Тебе же семь лет. — Гриша пожал плечами, устраиваясь поглубже в подушке. Ему вдруг стало немного грустно от осознания того, что он произнес это слово так же буднично, как взрослые говорят о погоде.

— У меня вся семья — врачи, — тихо пояснил он. — Бабушка, дедушка, папа. Я эти слова с пеленок слышу. — Паня медленно выдохнул. В его ответе не было ни жалости, ни сарказма. Только глубокое, понимающее сочувствие человека, который вдруг осознал, что его маленький сосед по палате носит в себе груз, не по годам тяжелый.

— Мда, — негромко сказал он, и его голос прозвучал в темноте как приговор и как объятие одновременно. — Не сказал бы, что сильно повезло. Знать всё наперед — это иногда хуже, чем не знать ничего.

— Ну, в каком-то смысле да. Ахахаха. Чуть что — в больницу отправляют. А как зовут хоть?

— Галатея. Полное. Сокращённо — Гала, Галата, Тея. Чаще — Галатеюшка.

— Слушай, мелкий, — сказал он, и это прозвище прозвучало не обидно, а по-братски тепло. — Когда придут с уколами, просто не смотри на шприц. Смотри в потолок. Или на ту трещинку в углу. И думай о чем-нибудь хорошем.

— О чем? — автоматически спросил Гриша.

— Ну, не знаю. О том, как твой друг Адриан хрустит яблоком. Или о той же шоколадке с орехами, которую ты мне обещал. Боль — она как волна: накрывает и тут же отступает. Главное — не задерживать дыхание.

— Вы прям подходите друг другу, — повторил Гриша с той же непоколебимой детской уверенностью, которая не требует доказательств и звучит как непреложный закон природы.

— Откуда знаешь, если не видел? — с лёгкой, почти ленивой иронией спросил Паня. Хотя Гриша мог поклясться, что в полумраке его сосед сейчас довольно, по-мальчишески хитро улыбается.

— Слушай, если у людей обоих необычные имена… — начал он, тщательно подбирая слова. — По-моему, это сразу судьба. Как в сказках. Или в кино. А где она? — Паня на секунду замолчал.

— На терапии, — ответил он, и в его голосе вдруг прозвучала едва уловимая нотка тревоги, которую он тут же постарался скрыть, деланно откашлявшись. — Чуть попозже должна прийти. Ингаляции закончит и сразу ко мне. Обещала. — Он сказал это «обещала» с такой тихой, сосредоточенной верой, что Грише вдруг стало понятно: для Пани эта девочка была не просто соседкой по этажу. Она была его якорем в этом море белых халатов, холодных стен и неприятных процедур. Она была причиной, по которой он, несмотря на слабость, держался и даже находил в себе силы подбадривать семилетнего соседа. Гриша представил себе эту картину: коридор, пахнущий хлоркой, и две маленькие фигуры в больших пижамах, которые встречаются у поворота, чтобы просто посидеть рядом на неудобном больничном стуле и пошептаться, пока взрослые заняты своими делами.

— Лет? — переспросил он, и в этом переспросе не было раздражения, только усталая задумчивость. — Она моя ровесница. Ей тоже десять.

Он произнес это с той же тихой, хрупкой гордостью, которая бывает только у мальчишек, когда речь идет о ком-то действительно важном. Его пальцы нервно теребили край простыни, но в глазах, обращенных к Грише, мелькнула теплая, почти незаметная улыбка. Гриша моргнул, и его широко раскрытые глаза в полумраке казались еще больше.

— Да ну, тебе десять? — вырвалось у него с неподдельным, детским изумлением.

— Да. Не выгляжу? — спросил он тихо, и в его хрипловатом голосе не было ни капли обиды, лишь спокойная констатация факта.

— По правде, нет, — честно признался он, стараясь говорить как можно мягче. — Видно, что старше меня, но… не на четыре года. — Паня фыркнул, и этот звук перерос в тихий, сдерживаемый смешок, тут же перешедший в короткий, глухой кашель. Он прикрыл рот кулаком, виновато покосившись на дверь, чтобы не привлечь внимание дежурного персонала.

— Ахахах, понятно, — прохрипел он, аккуратно спуская ноги с кровати. — Пойду встречу её. А то мало ли что.

Его стоптанные, мягкие тапочки бесшумно коснулись холодного линолеума. Паня медленно выпрямился, собирая остатки сил, и поправил сползший воротник пижамы. В его движениях появилась внезапная, целеустремленная решимость, заставившая забыть о слабости.

Гриша тут же приподнялся на локтях. Его глаза расширились от внезапной тревоги и острого любопытства, он следил за каждым движением старшего товарища, боясь, что тот сейчас покачнется.

— Что? — настороженно переспросил он, не отрывая взгляда от фигуры у двери.

— Уже забыл, от чего её тут лечат? — Пафнутий встал, огляделся в коридоре.

— Не забыл, — тихо произнёс он, и в его хрипловатом голосе не было ни капли раздражения, лишь спокойная, выстраданная рассудительность. — Просто не понимаю, что может случиться, если она одна дойдёт? — Гриша, всё ещё сидящий на кровати и крепко сжавший края байкового одеяла, лишь недоуменно моргнул. Ему, семилетнему, мир пока казался простым и безопасным, особенно здесь, под присмотром взрослых в белых халатах. Он хотел возразить, сказать, что коридоры короткие и светлые, но взгляд Пани остановил его. В этом взгляде читалось знание чего-то большего, невидимого и пугающего для детского глаза. Паня медленно покачал головой, поправляя съехавший набок воротник слишком большой пижамы. Его движения были бережными и экономными, словно он сознательно берег каждую крупицу энергии, оставшуюся в его хрупком теле.

— Нет, её процедуры на первом, а мы на третьем, — продолжил он, и в его тоне прозвучала та же взрослая ответственность, которая совершенно не вязалась с его юным возрастом. — Учитывая диагноз… Лучше перестраховаться. — Он не стал ждать ответа или дальнейших расспросов. Аккуратно, стараясь не скрипеть рассохшимися петлями, Паня приоткрыл дверь. Узкая полоска яркого коридорного света упала на линолеум, высветив его стоптанные, мягкие тапочки. Мальчик шагнул в этот свет, мгновенно растворяясь в лабиринте тихих, пахнущих хлоркой коридоров, и оставил Гришу одного наедине с его мыслями и всё более явным, приближающимся звуком металлической процедурной тележки.

— Ну да. — Паня направился к лифту. Но у дверей уже стояла девочка. Худенькая, с косичками, в тёплом кардигане. В руках — папка с результатами.

— Ахах, а я за тобой иду, — произнесла она с легким, мелодичным смешком, который словно раздвинул тяжелый, пропитанный хлоркой воздух комнаты. Её голос был тихим, но звонким, как колокольчик где-то вдалеке.

— Ну что ж, пойдём обратно? — тихо спросила девочка, и в её голосе прозвучала та же, особенная интонация, которая бывает только между людьми, знающими друг друга слишком хорошо. — Как всё прошло? — Паня медленно кивнул, ведя её обратно в полумрак палаты. Его пальцы на мгновение сжали её ладонь — крепко, но бережно, словно передавая ей всю свою решимость, всё своё спокойствие. Девочка ответила тем же — коротким, уверенным пожатием, в котором было столько обещаний и поддержки, что Грише вдруг стало понятно: эти двое прошли через многое вместе, и это только начало их истории.

— Привет, Пафнутишка. — нежно улыбнувшись сказала Галатея обняв и нежно поцеловав его в пухлые чуть розоватые губы. — Нормально. Пойдём. Вымоталась на этом исследовании.

— Что на этот раз спирометрия показала? — В её глазах читалась не просто вежливая заинтересованность, а та же, особая тревога, которая бывает только у людей, знающих цену каждому вдоху.

— Чуть лучше. Не на половине, но выше уже.

— Хорошо. И после кашля не было? Не задыхалась? — В его голосе звучала тревога, смешанная с облегчением.

— Поначалу кашляла, но… потренировавшись на шариках, ахахах, смогла ещё чуть поднять. И только потом откашлялась.

— Ну, умничка. Проходи. — Он любезно открыл дверь, придержал её рукой.

— Спасибо, милый, — улыбнулась Тея, её голос звучал тихо, но ровно. Она прошла в палату, оставив за собой лёгкий запах ванильного шампуня и свежей бумаги. За окном уже сгущались сумерки. Тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь матовое стекло, ложась на линолеум длинными серыми полосами. В палате пахло хлоргексидином, кипячёным молоком и лёгкой ванилью от детского шампуня. Где-то в коридоре тихо гудела вентиляция, мерно постукивал радиатор. Дверь скрипнула. В проёме показались Галатея и Пафнутий. Гала шла медленно, опираясь на косяк, её кардиган был застёгнут до самого подбородка. Пафа нёс свёрнутое вчетверо шерстяное одеяло.

— Вот и наша влюблённая парочка вернулась, — оторвала взгляд от книги девочка с соседней койки. Её голос прозвучал ровно, но в полумраке палаты послышалась лёгкая ирония.

— Мил, завидуй молча, пожалуйста, — Пафа ухмыльнулся, но глаза оставались серьёзными. Он расправил одеяло и аккуратно накрыл Гале ноги. Ткань мягко шуркнула.

— Спасибо, — тихо сказала она, устраиваясь на подушке. Лицо было бледным, под глазами залегли тёмные тени, но улыбка — тёплая.

— Кстати, познакомься, — кивнул Пафа в сторону Гришиной койки. — Новенький. Зовут Гриша.

— Привет. Подружились? — Пафа ухмыльнулся, по-хозяйски, но осторожно хлопая Гришу по плечу, отчего тот лишь слегка вздрогнул, но не отвел взгляда.

— Да.

— Привет, Галатея. Приятно познакомиться. — Гала дружелюбно протянула руку. Её ладонь была прохладной, пальцы тонкими, с коротко остриженными ногтями.

— И мне, Гриша, — он пожал её руку, чувствуя лёгкую дрожь.

— А ты же младше нас, да? — Голос у него был тихий, чуть хрипловатый — видно, что простуда или болезнь уже успела забраться в горло.

— Да, мне семь. — Мальчик чуть заметно кивнул, поправляя съехавшую набок пижаму с выцветшим рисунком.

— Мда, конечно, разбросы детей… как им удобно, — Галатея прикусила губу, глядя в потолок. Люминесцентная лампа мерцала, отбрасывая резкие тени на белые стены.

— Галатеюшка, наверное, для удобства разделили по профилям, — Пафа сел рядом, его кроссовки бесшумно коснулись пола. — Да, у нас разный возраст, но заболевания похожие.

— Да уж. Особенно у вас с Гришей.

— По крайней мере один-два препарата совпадают, — усмехнулся Пафа. — Но соглашусь, система не идеальна. В этот момент в дверном проёме мелькнул силуэт медсестры. Белла. Она заглянула внутрь, отметила, что Гала на месте, устало улыбнулась и притворила дверь. Щелчок замка прозвучал глухо.

— И что это было? — Гриша повернулся к ним.

— Когда вам делали уколы, я была на других процедурах. Сейчас вернётся, — ответила Гала, поправляя край одеяла. И действительно, через минуту дверь открылась снова. Белла вошла с металлическим лотком. Стекло ампул звякнуло, шприцы лежали на стерильной салфетке, пахнущей спиртом и резиной. Её халат был слегка помят, под глазами — следы бессонной ночи, но движения — отточенные, профессиональные.

— Привет, — бросила она, не поднимая глаз.

— Привет. Поворачивайся, — кивнула она Гале. Она молча легла на бок, уткнувшись лицом в подушку. Ткань пахла стиральным порошком и чем-то сладким.

— Пожалуйста, только поставь аккуратно, я тебя молю, и вводи не так быстро — прошептала она, и в её голосе прозвучала та же детская беспомощность, которая прорывается даже у самых стойких. — Я и так выматываюсь в этой больнице.

— Понимаю. Постараюсь. Потерпи, пожалуйста. — Белла уже вскрывала упаковку.

Все недовольно переглянулись. Когда медсестра вышла, палату заполнили шёпоты.

— Ничего нам не хочешь объяснить? — наклонилась к Гале соседка. Галя вздрогнула, словно её застали врасплох за чем-то постыдным. Она быстро отвела взгляд, пальцы нервно сжали край пледа, и на щеках проступились предательские розовые пятна. Рядом кто-то тихо, почти нежно позвал её — тем же именем, которое в больничных стенах звучало странно и красиво, как имя героини древнего мифа:

— Галатеюшка, кто это? Ты её знаешь? — Она закусилa губу, и в её глазах на секунду мелькнуло что-то очень уязвимое — будто её поймали на мысли, которую она сама до конца не хотела произносить вслух.

— Извини, я тебе не рассказала… Гриша, который всё это время сидел на своей койке, поджав ноги, вдруг тихо засмеялся — не насмешливо, а по-детски лукаво. Он не смотрел на них: его внимание полностью поглощал солнечный зайчик, что дрожал на оконном стекле, и он ловил его взглядом, как котёнок — бантик на верёвочке.

— Ууу, ещё не женаты, а уже тайны, — задумчиво протянул Гриша, наблюдая за игрой света на оконном стекле.

— Кто она? — Ей явно было неловко от такого пристального, почти детективного внимания.

— Моя троюродная старшая сестра. По папиной линии, — тихо сказала Гала.

— Чего? — Пафа чуть не соскользнул с кровати, его ботинок чиркнул по полу.

— В общем, это родственница, с которой мы близки, но видимся редко.

— Почему? — спросил он, наконец усаживаясь ровно.

— У меня школа, у неё работа. И живём в четырёх часах езды друг от друга. — Пафа хмыкнул, переводя взгляд с Гали на Гришу, который продолжал невозмутимо следить за солнечным зайчиком, а потом снова на Галю.

— Надеюсь, больше секретов нет? — вздохнул Паф.

— Эта больница… моего дяди, — добавила Гала, глядя в пол.

— Угу. Он олигарх?

— Нет. Просто удачно выучился. И повезло с пациентами.

— Обычно говорят «удачно выскочил», — усмехнулся Пафа, возвращаясь к своей привычной иронии, которая служила ему защитой от слишком серьёзных мыслей.

— Ну, он как раз не женился.

— А что так?

— Говорит, не нашёл ещё свой бриллиант, — Гала улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. В дверь постучали. Ровно, уверенно.

— Галатея, можно тебя? — голос за дверью был низким, спокойным и властным.

— Это срочно? Не подождёт?

— У меня есть сюрприз…

— Иду, интриган. Надеюсь, что-то хорошее.

— Тебе понравится, обещаю.

— Ладно, я сейчас вернусь.

— Иди, иди, — махнул рукой Пафа. — Это твой…

— Дядя. По папиной линии, — уточнила Гала, застёгивая халат и выходя в коридор.

За дверью пахло озоном от ксерокса и старым деревом. Гала прислонилась к стене, скрестив руки на груди.

— Ну, говори. Чего хотел?

— У меня появилась девушка, неделю назад, — Константин Захарович, или просто Коля, улыбнулся. Его халат был безупречно выглажен, но на воротнике виднелась едва заметная складка усталости.

— Ого! Амаз наконец-то нашёл свой бриллиант? — засмеялась Гала, и смех прозвучал легче, чем минуту назад.

— Похоже на то, — загадочно прикусил губу дядя. — Тебя сейчас что-то беспокоит? Белла поставила вечерние препараты?

— Да. Прости, я правда очень устала сегодня.

— Потерпи ещё немного. Осталось полечить, и потом всё будет хорошо.

— Коль, не будет хорошо. Я больна, а эта болезнь… неизлечима.

— Всё верно. Но её можно перевести в ремиссию. И тогда тебе не понадобятся ни ингаляторы, ни ингаляции, ни инъекции.

— Знаю. Но… уж больно мучительно проходит реабилитация. Уже в какой раз я её прохожу, а сдвига не вижу.

— Чтобы достичь ремиссии, надо и вправду долго лечиться и тренировать лёгкие. Ладно. Иди отдыхай. Может, завтра или на днях найдётся часок поболтать.

— Хорошо. Давай. Спокойной ночи тебе. Жене и детям привет.

— Спасибо. И тебе. — Гала открыла дверь, но дядя окликнул её:

— Галатей!

— Ну чего ещё…? — голос прозвучал резко, но в нём не было злости, только усталость.

— А правду говорят, мол, у тебя давичи парень появился?

— Правда. А что такое?

— Ну, просто ты мне о нём не рассказывала.

— Таак, ну пойдём. Познакомлю вас друг с другом. — Коля вошёл в палату, его ботинки тихо ступили по полу. Он окинул ребят взглядом, улыбнулся:

— Ахаха, всем добрый вечер, ребят.

— Здравствуйте, Константин Захарович, — кивнул Пафа, вставая.

— Коль, вот знакомься, мой парень. Пафнутий. — Коля аж поперхнулся воздухом.

— Как ещё раз? Извиняюсь.

— Пафнутий. Приятно познакомиться, — Пафа протянул руку. Рукопожатие было крепким, но не агрессивным.

— И мне. Отец знает? — ухмыльнулся Коля.

— Пока нет.

— А чего не расскажешь? Пафнутий, человек на первый взгляд очень даже хороший. Сколько тебе?

— Мне? Десять лет.

— Ну вот. Ещё и ровесник. Я думаю, всё-таки стоит рассказать. А то родители подумают, что у тебя секреты, о которых не знают все, кроме них.

— Соглашусь, чуть попозже расскажу.

— Точно? А то я могу брату рассказать, если хочешь!

— Не, спасибо, конечно, но я должна сама сказать.

— Дело твоё. Моё — предложить и поддержать. Просто помни: если что, я рядом.

— Спасибо, Коль, за поддержку. — Коля взглянул на часы, нахмурился.

— Сначала скажи, как ты себя чувствуешь, — голос его стал тише, в нём зазвенела та же, особая нотка, которую он берег только для самых близких.

Гала поморщилась, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, ноющий узел. Прятать не имело смысла.

— Живот болит, — тихо пожаловалась она, опуская руку и опираясь плечом о стену, чтобы не упасть. — Опять.

Константин Захарович нахмурился, мысленно прикидывая дозировку и препарат.

— Понятно, — кивнул он, уже разворачиваясь к двери своего кабинета. — Сейчас позову медсестру, сделаем укольчик обезболивающего. Тебе нужно полежать.

— Не надо звать, — Гала устало провела рукой по лицу, перехватывая его решительный порыв. — Я сама себе поставлю. От тебя требуется только шприц и ампула. — Он замер, обернувшись. В её голосе не было каприза или упрямства — только спокойная, выстраданная уверенность человека, который знает о больничных стенах не понаслышке. Константин Захарович тяжело вздохнул, понимая, что спорить с ней в такие моменты бесполезно.

— Хорошо, — наконец произнёс он, открывая дверь в кабинет. — Идём. — Они молча прошли по коридору — впереди Константин Захарович, широкими, уверенными шагами, чуть позади Гала, которая держалась за бок и старалась дышать ровно, чтобы не раздразнить боль. Дверь его кабинета открылась с тихим щелчком. Внутри пахло кожей, кофе и дорогим деревом — совсем не больницей.

Константин Захарович подошёл к небольшому медицинскому шкафу у стены, отпер его ключом, который тут же достал из кармана халата, и достал пластиковый блистер с ампулами дротаверина.

— Но-шпа, — коротко бросил он, отламывая ампулу. — Пять кубиков шприц, ватку, спирт. Всё в лотке на столе. — Галя кивнула, уже зная, где что лежит. Она взяла одноразовый шприц на 5 мл, упаковку спиртовых салфеток и пустой эмалированный лоток. Константин Захарович добавил к этому набору пилочку для ампул — хотя на современных ампулах уже есть насечка, он из привычки, по-старинке, всегда перестраховывался. Обратный путь до палаты показался Гале длиннее. Боль в животе пульсировала в такт шагам, тупая, ноющая, с каждым поворотом коридора она становилась всё назойливее. Она стиснула зубы и шла ровно, стараясь не хромать, — директор клиники не должен видеть, как его племянница перед всем отделением идёт, держась за бок, как старушка. Но стоило им переступить порог палаты, как стало ясно: скрыть ничего не получится.

Пафа, который всё ещё сидел на своей койке, буквально замер с полуоткрытым ртом. Гриша приподнялся на локтях, широко раскрыв глаза. Соседка Галы по другую сторону прохода перестала листать журнал и теперь смотрела поверх очков с откровенным любопытством. А две пациентки из дальних коек, которых Галя раньше даже не замечала, переглянулись и тут же начали что-то шептаться, прикрывая рты ладонями.

— Это что, она сейчас… — начала было соседка, но Константин Захарович остановил её одним спокойным, но властным взглядом. Слова застряли у неё в горле. Гала не обращала внимания. Она села на край своей койки, положила лоток на тумбочку и ловко, одним движением вскрыла упаковку шприца. Пальцы её двигались уверенно, почти механически — видно было, что она делает это не в первый раз. Сняла колпачок, отломила верхушку ампулы по насечке — тонкий стеклянный щелчок разрезал тишину палаты — и аккуратно, без единой брызги, набрала прозрачный раствор. Потом перевернула шприц иглой вверх, слегка щёлкнула по корпусу ногтем, согнала пузырьки к носику и плавно нажала на поршень, выпуская каплю препарата. В палате было так тихо, что слышно было, как эта капля упала в ватку.

— Галатея, — тихо произнёс Константин Захарович, делая шаг вперёд. В его голосе впервые за всё время прозвучала не начальственная нотка, а настоящая, дядина тревога. — Давай я. Так удобнее. Если ты не хочешь тревожить Беллу — она сейчас на перевязке в седьмой палате, её не дозовёшься. А я рядом. — Он протянул руку за шприцем. Жест был спокойным, профессиональным — жест врача, который привык ставить уколы тысячам пациентов. Но в глазах читалось совсем другое — глаза человека, которому больно смотреть, как его племянница сама делает себе больно. Гала подняла на него взгляд. В её глазах не было ни каприза, ни упрямства — только та же спокойная, выстраданная решимость, которая появляется у людей, давно переставших ждать помощи от мира.

— Костя, — тихо, но твёрдо произнесла она, — я справлюсь. Ты же знаешь. — Он замер. Рука с протянутым шприцем повисла в воздухе. На секунду показалось, что он возразит — губы его дрогнули, будто он хотел сказать что-то резкое, начальническое. Но потом он медленно опустил руку, выдохнул и едва заметно кивнул.

— Хорошо, — произнёс он глухо. — Только если что Галя уже не слушала. Она отложила шприц на край лотка, повернулась на бок, подтянула колени к животу — так укол переносился легче — и одной рукой, не торопясь, приподняла край больничной пижамы, оголяя бледную, худую ягодицу. Кожа на ней была чистой, без единого синяка — видно, что кололи её редко. Она взяла спиртовую салфетку, круговым движением обработала место укола — верхний наружный квадрат, как её когда-то учили, — и глубоко вдохнула, готовясь. В палате по-прежнему никто не дышал. Пафа так и остался сидеть на своей койке, но теперь он не сводил с Гали глаз. Его руки, раньше лениво лежавшие на коленях, сжались в кулаки — костяшки побелели. Он смотрел, как его девушка — хрупкая, бледная, с тонкой кожей, сквозь которую просвечивали голубые вены на висках — спокойно, как будто чистит яблоко, готовит себе укол. И в его взгляде было столько всего сразу: и любовь, и страх, и какое-то почти детское непонимание — как можно вот так, без дрожи в руках, без слёз, без «ой, мамочки», колоть себя самому.

Он не выдержал. Голос его прозвучал глухо, чуть хрипловато — будто он забыл вдохнуть перед тем, как заговорить:

— Галь… тебе не больно? Не страшно? — Она обернулась через плечо — медленно, как человек, который не любит резких движений, когда внутри всё ноет. Увидела его лицо — растерянное, почти испуганное — и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то очень тёплое. Почти нежное. Но тут же оно скрылось за привычной, выученной спокойной маской.

— Не страшно, — тихо ответила она, и в её голосе не было ни хвастовства, ни бравады. Только усталая, спокойная правда. — Когда знаешь, как — не страшно. Страшно, когда не знаешь. А больно… — она чуть помедлила, словно взвешивая, стоит ли говорить правду, — …бывает. Но терпимо. — Пафа открыл было рот, чтобы возразить, чтобы сказать «зачем тебе это терпеть, пусть Белла придёт, пусть дядя…», но не успел. Галя резко, почти спортивно размахнулась — коротким, отработанным до автоматизма движением, каким бьют молотком по гвоздю, — и ввела иглу в мышцу. Короткий, сухой щелчок. Игла вошла глубоко, уверенно, ровно на две трети длины, как её когда-то учили. Она даже не моргнула. Только пальцы, державшие шприц, на долю секунды побелели. Потом — медленный, ровный нажим на поршень. Маслянистый раствор дротаверина входил в мышцу нехотя, тягуче, и Галя знала: именно сейчас, в эти несколько секунд, будет больнее. Она стиснула зубы, вдохнула сквозь нос коротко, резко — и выдохнула, когда последние капли препарата ушли в тело. Иглу она извлекла так же быстро, как ввела, и тут же прижала к месту укола спиртовую ватку. Только сейчас, когда всё было позади, её плечи чуть дрогнули — едва заметно, как крыло у раненой птицы. Она зажмурилась на секунду, потом открыла глаза и слабо, устало улыбнулась — уже не Пафе, а куда-то в сторону, в окно, где по-прежнему дрожал на стекле солнечный зайчик.

— Всё, — выдохнула она. — Готово. — В палате по-прежнему стояла тишина. Гриша перестал следить за солнечным лучом и теперь смотрел на Галю так, будто видел её впервые. Соседка по ту сторону прохода тихо, почти благоговейно выдохнула: «Господи…» Пафа так и не разжал кулаков — только теперь по его щеке, медленно, будто нехотя, скатилась одна-единственная, предательская слеза. Он даже не заметил её. Константин Захарович стоял у двери, заложив руки за спину. Лицо его было непроницаемо, как всегда, когда он был главврачом. Но пальцы, сцепленные за спиной, сжимали друг друга так сильно, что ногти впивались в кожу.

— Молодец, — тихо произнёс он. И в этом слове было больше, чем в любой похвале. Галатея уже собралась было пройти дальше, когда Пафа тихо окликнул её:

— Галатея… постой на секунду. — Она обернулась, удивлённо приподняв бровь. Он выглядел бледнее обычного, и голос его звучал хрипло, с заметной сиплотой.

— Отойдём в коридор? — попросил он, кивнув в сторону пустого холла. — Наедине. — Галатея кивнула и последовала за ним. Когда они отошли достаточно далеко от палаты, Пафа прислонился спиной к стене и осторожно сглотнул, поморщившись от боли. — Слушай, у меня горло просто огнём горит, — признался он тихо, стараясь не повышать голос. — Глотать невозможно, говорить — мучение. Я видел, как ты себе укол ставила, и как ловко ты вообще с медикаментами обращаешься… Ты же умеешь обезболивать? Помоги, пожалуйста. Я уже не знаю, как терпеть. — Галатея нахмурилась, внимательно вглядываясь в его лицо. Она видела, что ему действительно плохо.

— Пафа, я не могу без разрешения дяди, — неуверенно начала она. — Это серьёзный препарат, не просто таблетка от головы…

— Я понимаю, — перебил он её мягко. — Но я же не прошу тебя меня лечить. Просто обезболить, чтобы я мог хотя бы поспать нормально. Ты же умеешь, я видел. Сделай, пожалуйста. — Она поколебалась пару секунд, глядя на его страдальческое выражение лица, и вздохнула.

— Ладно. Подожди меня здесь. Только никуда не уходи. — Пафа благодарно кивнул, а Галатея быстрым шагом направилась в ординаторскую, где должен был быть её дядя. Константин Захарович как раз разбирал какие-то бумаги за своим столом, когда племянница тихонько постучала в приоткрытую дверь.

— Кость, можно тебя на минутку? — Он поднял глаза из-за очков и усмехнулся:

— Галатеюшка? Что стряслось? Заходи, не стесняйся. — Она вошла, чуть смущённо переминаясь с ноги на ногу, и быстро, но сбивчиво объяснила ситуацию: про Пафу, про его горло, про то, что он сам её попросил, потому что видел, как она себе колола.

— Я не могу ему отказать, Кость, он же мучается, — закончила она виновато. — Но и без твоего разрешения не пойду. — Константин Захарович выслушал её внимательно, откинулся на спинку стула и задумчиво погладил подбородок.

— Гм… Ну, раз пациент сам просит и доверяет тебе — это уже половина лечения, — наконец произнёс он с лёгкой усмешкой. — К тому же, я вижу, как ты стараешься. Ладно, уговорилa. — Он поднялся, подошёл к медицинскому шкафу и, достав небольшой флакон и стерильный шприц, вернулся к столу.

— Вот, возьми. Это местный анестетик с противовоспалительным эффектом, как раз при таких болях в горле хорошо работает. — Он внимательно посмотрел на племянницу. — Дозировку сам напишу на бумажке, внимательно посмотри. И не торопись, делай всё аккуратно, как я тебя учил.

— Спасибо, дядь Кость! — просияла Галатея, бережно принимая препарат. — Я всё сделаю правильно, честное слово.

— Я в тебя верю, — тепло ответил он. — Иди, не заставляй парня мучиться. А если что — я тут, рядом. — Галатея кивнула, прижала к груди лоток с необходимым и почти бегом вернулась в коридор. Пафа так и стоял у стены, немного сгорбившись, и при виде её облегчённо выдохнул.

— Ну что, сможешь? — спросил он всё ещё хриплым голосом, с надеждой глядя на неё.

— Да, как видишь, — улыбнулась она, показывая ему лоток. — Пошли.

Они прошли в палату, и Галатея начала готовить всё необходимое для укола.

Галатея ловко набрала лекарство в шприц, постукала по нему, выпуская пузырек воздуха, и повернулась к Пафе.

— Ложись на живот, поставлю тебе укольчик, — сказала она мягко, но уверенно.

Пафа посмотрел на блестящую иглу, на мутную жидкость в шприце, и его лицо вдруг исказилось. Он судорожно сглотнул, и в глазах, и без того покрасневших от болезни, внезапно заблестели слезы. Он попятился к спинке кровати и замотал головой.

— Подожди… Галатея, погоди, — его голос сорвался на хриплый шепот. — Я… я передумал. Не надо. — Галатея замерла, удивлённо приподняв бровь.

— Пафа, ты о чём? Ты же сам меня попросил. У тебя горло распухло, ты дышать нормально не можешь.

— Я знаю! — всхлипнул он, и по щеке действительно покатилась слеза. Ему было больно, страшно, и вид иглы вызвал панический ужас. — Я потерплю! Пусть горло болит, я запью водой, только не коли, пожалуйста… Оно очень болючее, я вижу… —

Галатея тяжело вздохнула, ставя шприц на столик. Ей пришлось потратить ещё несколько минут, чтобы уговорить его. Она подходила к нему, говорила спокойным, уговаривающим тоном, объясняла, что отек спадёт и ему станет легче. Но Пафа, сжавшись в комок на краю кровати, только сильнее плакал и прятал лицо в ладони, бормоча сквозь слёзы, что не дастся. Наконец, её терпение лопнуло. Она скрестила руки на груди и посмотрела на него строгим взглядом.

— Слушай меня внимательно, Пафа, — её голос стал твёрдым. — Если ты сейчас же не ляжешь и не успокоишься, я выйду из палаты, пойду за Константином Захаровичем, и мы вдвоём тебя скрутим. Прижмём к кровати, и он вколет тебе этот препарат силой. А я потом даже не пожалею, что так вышло. Понятно? — Пафа замер. Он поднял на неё заплаканные, испуганные глаза, вытикая рукавом слёзы. Угроза позвать дядю и устроить силовое удержание подействовала безотказно. Он шмыгнул носом и тихо, обиженно пробурчал:

— Ты злая…

— Я забочусь о тебе, — парировала Галатея, её строгость мгновенно растаяла, сменившись тёплой улыбкой. — А теперь давай, герой. Ложись. — Пафа послушно, хотя и с видимой неохотой, забрался на кровать и уткнулся лицом в подушку, крепко сжав края простыни.

— Галатеюшка… — тихо, всё ещё с дрожью в голосе, спросил он. — А он не болючий? Может, можно поменьше ввести?

— Он болючий, но перетерпеть возможно, — честно ответила она, обрабатывая кожу холодным спиртовым тампоном. — Ложись ровнее, я не больно колю. Можешь у Кости спросить, он меня и учил, и первый укол я именно ему ставила. — Пафа глубоко вздохнул, напрягая спину.

— Ладно, коли. Всё же лучше, чем Белла. — Галатея засмеялась, нащупывая нужную точку.

— Я ей передам. — Резкий, короткий укол. Пафа шипел, его плечи напряглись, но он сдержался, лишь крепче вцепившись в матрас и зажмурившись. Галатея медленно вводила лекарство, а затем, быстро извлёкши иглу, помассировала место укола.

— Всё, — облегчённо выдохнула она, убирая шприц в контейнер для утилизации. — Можно расслабляться. Ты молодец. — Пафа осторожно перевернулся на спину, морсейчась и потирая бок. Глаза его были всё ещё красные, но слёз уже не было.

— Ну и «не больно» у тебя, Галатея… — прохрипел он.

— Зато подействует быстро, — Галатея подошла к тумбочке и налила стакан тёплой воды. — Костя дал сильный препарат, отёк сойдёт, и горло отпустит минут через двадцать. — Пафа сглотнул, проверяя свои ощущения, и кивнул.

— Спасибо, Гал. Ты меня спасла. И… прости, что устроил спектакль. — Она протянула ему стакан, снисходительно усмехнувшись.

— Пей маленькими глотками. И давай договоримся: если Белла снова будет лечить тебя своими странными методами, ты сразу бежишь ко мне. И без истерик. — Пафа усмехнулся, принимая стакан.

— Договорились. Ты теперь мой личный ангел-хранитель. Только, чур, без «комариков» в следующий раз. — Галатея рассмеялась, собирая медицинские принадлежности в лоток.

— Обещаю. — Галатея вышла из палаты, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не беспокоить уснувшего Пафу. Она зашла в процедурную, привела в порядок рабочее место, вымыла руки и направилась в ординаторскую.

Константин Захарович всё ещё сидел за столом, просматривая медицинские карты. Услышав стук, он поднял глаза и тепло улыбнулся племяннице.

— Ну как, Галатеюшка? Справилась? Пациент жив? — спросил он с лёгкой иронией, откладывая ручку. Галатея вошла, присела на край свободного стула и рассмеялась:

— Справилась. Но с небольшими приключениями. Ты бы видел его, дядь Кость! Он же сам ко мне подошел, хрипит, умоляет обезболить. Я пошла к тебе, ты дал препарат, я вернулась… А когда достала шприц и начала набирать лекарство, он вдруг как задрожит! Константин Захарович усмехнулся, поправляя очки:

— Бывает. Страх перед иглой у многих так проявляется, особенно когда человек уже измотан болью.

— Вот и я так подумала, — кивнула Галатея. — Я его уговаривала, уговаривала… Говорила, что перетерпеть можно, что я не больно колю. А он прямо расплакался! Сидит, сжался в комок, слёзы текут, и шепчет, что передумал и лучше пусть горло болит.

— И как ты его убедила? — с интересом спросил дядя. Галатея хитро прищурилась: