Бесплатный фрагмент - Мышка для дракона

Глава 1. Зона турбулентности

Жизнь Амелии напоминала прямую линию, прочерченную остро заточенным карандашом по миллиметровой бумаге. Без изгибов, без спадов, без пиков. Университет — дом. Дом — университет. И бесконечная череда книжных страниц, шелестящих так монотонно, что этот звук давно стал для неё тишиной.

Филологический факультет жил своей жизнью, бурлил страстями, шептался по углам о несчастной любви и сплетничал в курилке. Амелия не имела ко всему этому никакого отношения. Она была высокой и худой, как телеграфный столб, с длинными русыми волосами, которые вечно собирала в скучный пучок на затылке. Очки в тонкой металлической оправе сидели на носу, делая её лицо ещё более постным и бесцветным. Серая мышь. Именно так, наверное, называли таких, как она, за спиной. Если бы вообще замечали настолько, чтобы обсуждать.

Сегодня коридор гудел иначе. Воздух был наэлектризован, и привычная академическая скука уступила место какому-то истерическому оживлению. Девушки сбивались в стайки, поправляли прически и оголтело красили губы прямо у расписания.

Амелия даже не сразу поняла причину этой турбулентности, пока не услышала обрывок разговора двух третьекурсниц:

— Ты его видела? Это не мужик, это Аполлон! Говорят, тридцать два года, холостой, кандидат наук. И он будет вести у нас немецкий!

— Ян Андреевич? Я умру на первой же паре. У него бицепсы просто разрывают рукава пиджака.

Новый преподаватель. Амелия равнодушно скользнула взглядом по расписанию. Немецкий язык стоял во вторник четвертой парой. Раньше его вела сухая старуха фрау Мюллер с усиками над губой. Что ж, какая разница, кто будет диктовать параграфы из учебника грамматики? Филология для Амелии была не романтикой, а наукой, сухой и точной, и она не понимала этого стадного помешательства.

Она слишком сильно задумалась, пытаясь удержать в голове сложную синтаксическую конструкцию, которую разбирала прошлым вечером. Шагала быстро, прижимая к груди увесистый том «Истории зарубежной литературы» и тонкую стопку конспектов. Именно поэтому она не заметила, как из-за поворота, у дверей аудитории 307, навстречу ей шагнул мужчина.

Столкновение вышло глупым и смазанным. Угол тяжелой книги больно ткнулся ей в ребра, но гораздо хуже было то, что весь ворох её листков взметнулся в воздух, а затем белоснежным веером рассыпался по начищенному до блеска полу.

— Чёрт, — тихо, почти беззвучно ругнулась Амелия, опускаясь на корточки. Сердце колотилось где-то у горла. Она ненавидела привлекать к себе внимание, а тут целая сцена посреди коридора.

— Прошу прощения, — голос раздался над самой её головой. Низкий, с легкой хрипотцой, обволакивающий, словно теплый мед. — Моя вина. Слишком резко вышел из кабинета.

Она подняла глаза. Сначала увидела дорогие туфли, потом стрелки идеально выглаженных брюк, широкий кожаный ремень. Мужчина присел напротив неё, и Амелия замерла.

Это был он. Тот самый Ян Андреевич из разговоров. Но действительность оказалась куда разрушительнее любых девичьих фантазий. Он не был просто красавчиком с глянцевой обложки. Это была брутальная, хищная красота. Тяжелая челюсть, волевой подбородок с едва заметной ямочкой, широкие плечи, распирающие темно-синий пиджак. От него пахло дорогим парфюмом с нотами сандала и чем-то неуловимо опасным. Его глаза, цвета крепкого черного кофе, смотрели прямо на неё, и в них плясали смешливые искорки.

На мгновение мир вокруг перестал существовать. Она увидела, как его крупные, но при этом очень ловкие пальцы подхватывают с пола её разлетевшиеся листки. На тыльной стороне ладони темнела тонкая дорожка вен.

— Вы мне поможете собрать это безобразие? — спросил он, протягивая ей несколько исписанных её убористым почерком страниц.

Амелия вздрогнула, стряхивая оцепенение. Щеки предательски запылали. Она поспешно закивала, боясь, что голос сорвется.

— Да-да, конечно.

Они собирали бумаги вместе. Она чувствовала его взгляд, от которого кожу на лице начинало покалывать. Наконец, последний листок был водружен на увесистый том.

— Спасибо, — пробормотала она, мечтая провалиться сквозь землю. — Извините.

— Это вы меня извините, — Ян Андреевич поднялся, и Амелия снова ощутила себя непозволительно высокой и угловатой, хотя он все равно был на полголовы выше неё. — Я смотрю, вы девушка основательная. «Фауст» Гёте на языке оригинала.

Он кивнул на книгу в её руках.

— Пытаюсь разобрать некоторые неточности перевода Пастернака, — машинально ответила Амелия, поправляя очки.

Взгляд преподавателя изменился. Из снисходительно-веселого он стал изучающим, острым.

— Это высший пилотаж, — заметил он, чуть наклонив голову. — Пастернак — поэт, он многое привнес от себя.

— Именно, — тихо согласилась Амелия. Она чувствовала, как на них начинают оборачиваться другие студентки, и от этого становилось не по себе.

— Знаете, — Ян Андреевич внезапно взял её за локоть, отводя чуть в сторону от эпицентра событий, к окну. Его прикосновение обожгло даже через рукав строгой серой кофты. — Я здесь человек новый. Ориентируюсь пока с трудом. Мне нужна пара учебников из библиотеки, а я даже не знаю, где у вас тут хранилище старых изданий. Вы не могли бы составить мне компанию? Заодно обсудим Гёте. Вижу, вы прекрасно разбираетесь в теме.

Это было похоже на розыгрыш. Самый популярный мужчина, о котором только и разговоров в стенах этого здания, приглашает её, серую мышь Амелию, прогуляться до библиотеки? Обычно таких, как он, сопровождает свита из размалеванных девиц с журфака.

— Мне нужно на пару… — начала было она, но осеклась. На самом деле, окно было. Фрау Мюллер, пардон, уже бывшая преподавательница, заболела, и семинар отменили.

— Я видел расписание вашей группы, Амелия, — спокойно произнес Ян Андреевич, и то, как прозвучало её имя из его уст, заставило мурашки пробежать по спине. — У вас сейчас свободный час. А я ждать и догонять не привык.

Он мягко, но настойчиво указал рукой в сторону лестницы, ведущей в крыло библиотеки. Выбора не оставалось. Отказать этому человеку было невозможно, это противоречило каким-то базовым законам физики.

Амелия судорожно вдохнула и пошла рядом с ним, чувствуя, как прямая линия её жизни дает первую трещину.

Глава 2. Эхо в книжных стеллажах

Библиотека встретила их запахом старой бумаги и книжной пыли — запахом, который Амелия любила с детства. Здесь, среди бесконечных стеллажей, она всегда чувствовала себя в безопасности. Но сегодня привычное укрытие превратилось в зону повышенной опасности, потому что рядом шел он.

Ян Андреевич двигался по узким проходам между стеллажами с грацией хищника. В полумраке библиотечного зала его черты казались еще резче, еще мужественнее. Свет от высоких окон падал косыми полосами, выхватывая из полутьмы то сильную шею, то широкий разворот плеч. Амелия поймала себя на том, что откровенно разглядывает его. Темные, почти черные волосы чуть вились на затылке. Карие глаза в этом освещении стали совсем темными, как горький шоколад. Когда он потянулся к верхней полке, рукав пиджака натянулся, и под тонкой тканью проступили очертания сильных мускулов. Ей стало жарко.

— Так где тут у вас старые издания? — спросил он, оборачиваясь и заставая ее врасплох.

Амелия вздрогнула и отвела глаза, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Дальний зал, четвертый стеллаж слева, — пробормотала она, поправляя очки. — Я покажу.

Она пошла вперед, спиной ощущая его взгляд. В голове билась одна мысль: «Зачем он пошел со мной? Чего он хочет?» Опыт общения с красивыми мужчинами у Амелии равнялся нулю. В школе над ней смеялись, в университете — не замечали. Она давно смирилась с ролью невидимки, и теперь внимание этого Аполлона казалось ей каким-то подвохом. Может, это спор? Жестокий розыгрыш? С нее станется поверить в искренность, а потом весь факультет будет потешаться над дылдой-отличницей.

Она резко остановилась у нужного стеллажа. Ян Андреевич, шедший почти вплотную, едва не налетел на нее. Его ладонь мягко легла на ее плечо, удерживая равновесие.

— Осторожнее, — сказал он низким голосом, и от этого прикосновения по телу Амелии пробежала дрожь. — Задумались?

— Простите, — выдохнула она, отступая на шаг. Его рука соскользнула с ее плеча.

— Да расслабьтесь вы, Амелия, — он улыбнулся уголком губ. — Я не кусаюсь. По крайней мере, в библиотеке.

Она нервно хмыкнула, не зная, куда деть руки. Ян Андреевич тем временем провел пальцами по корешкам книг, выискивая что-то.

— Вот, — он вытащил потрепанный том и вдруг нахмурился. — Проклятье.

— Что такое? — невольно спросила Амелия.

— Страницы склеились, — он показал книгу. Несколько листов действительно слиплись, видимо, от попавшей когда-то влаги. — Ерунда, бывает. Попробую аккуратно разъединить.

Он попытался поддеть страницу пальцем, но бумага не поддавалась. Тогда он поднес книгу к лицу и с сосредоточенным видом дунул на склеенные листы. Раз, другой. С его губ сорвалось облачко книжной пыли. Частички пыли взметнулись в воздух и осели прямо на его идеально выглаженный пиджак и кончик носа.

Амелия замерла. Картина была настолько нелепой и очаровательной одновременно, что она не выдержала. Из ее горла вырвался смешок, похожий на писк. Она тут же прижала ладонь ко рту, испуганно глядя на Яна.

Он поднял на нее глаза, в которых плясали чертики.

— По-вашему, это смешно? — спросил он с притворной строгостью.

— Н-нет, — выдавила Амелия, плечи которой уже тряслись от сдерживаемого смеха. — Просто у вас пыль на носу.

— Где? — он скосил глаза к носу и чихнул. Звук был таким неожиданно громким, что эхо разнеслось по всей библиотеке.

Амелия расхохоталась. Она смеялась, прижимая книгу к груди и чувствуя, как спадает напряжение, сковывавшее ее последние полчаса. Ян смотрел на нее и улыбался уже открыто, по-настоящему, обнажая ровные белые зубы.

— Ну вот, уже лучше, — сказал он, доставая из кармана платок и вытирая лицо. — А то шли вы рядом со мной, будто на казнь. Я уж думал, что выгляжу как людоед.

— Нет, что вы, — Амелия вытерла выступившие слезы. — Просто… это все так странно.

— Что именно?

— То, что вы… со мной… — она осеклась, не решаясь закончить фразу.

Ян Андреевич шагнул ближе. В полумраке библиотеки они стояли почти вплотную.

— А вы не допускаете мысли, что вы — интересный собеседник, а мне надоели пустоголовые куклы, которые только и умеют, что хлопать накладными ресницами? — тихо спросил он.

Амелия замерла. Слова повисли в воздухе. Она не знала, что ответить. Правда ли это? Или умелая лесть? Она молча протянула руку и аккуратно помогла ему разъединить страницы в книге, просто чтобы хоть чем-то занять дрожащие пальцы.

— Спасибо, — сказал он. — Вы меня очень выручили.

Дальше они шли молча. Ян взял нужные учебники, и они вышли из библиотеки.

— —

Вечером Амелия сидела дома. Тишина маленькой квартиры давила на уши. Она подошла к старому зеркалу в прихожей и впервые за долгое время действительно посмотрела на себя. Не мельком, чтобы поправить волосы, а долгим, изучающим взглядом.

Из зеркала на нее смотрела высокая худая девушка с бледной кожей и невыразительными чертами. Длинные волосы висели безжизненными прядями. Никакой косметики, никакой изюминки. Мышь. Серая, скучная мышь. Она сняла очки и приблизила лицо к стеклу. Глаза, пожалуй, могли бы быть красивыми, но кто их разглядит за этими стеклами? Губы тонкие, бледные. Острые ключицы торчат, как у подростка.

Как она могла хотя бы на секунду подумать, что такой мужчина, как Ян Андреевич, может всерьез заинтересоваться ею?

— Дура, — прошептала Амелия своему отражению.

Глаза защипало. Горячие слезы, которые она сдерживала весь день, полились по щекам. Она плакала беззвучно, уткнувшись лбом в холодное стекло. Ненависть к собственной внешности, взращенная годами насмешек и одиночества, накрыла ее с головой. Она вспомнила, как в школе мальчишки дразнили ее «шпалой» и «оглоблей». Как на выпускном она простояла у стены, пока всех одноклассниц приглашали на танец. Как в университете ее попросту не замечали.

Он просто был вежлив. Или ему что-то нужно. Или это жалость. Да, точно, жалость. Увидел забитую серую мышь и решил поднять ей настроение. А она уже напридумывала себе бог весть что.

Амелия вытерла слезы рукавом свитера. Она выключила свет и легла в кровать, свернувшись калачиком под одеялом.

«Завтра все будет как прежде, — убеждала она себя, глядя сухими глазами в потолок. — Он пройдет мимо и не заметит. А я просто буду делать свою работу. Это ошибка. Я все придумала. Никакого флирта не было. Мне показалось».

С этой мыслью она и провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

Глава 3. Алые следы

Немецкий язык стоял четвертой парой, и к этому часу аудитория гудела, как растревоженный улей. Девушки поправляли прически, лихорадочно подкрашивали губы и рассаживались на первых партах. Амелия по привычке скользнула на свое законное место — третья парта у окна, достаточно далеко, чтобы не вызываться к доске без необходимости, и достаточно близко, чтобы видеть доску.

Она не красилась. Сегодня надела все тот же серый свитер и собрала волосы в привычный пучок. После вчерашней истерики у зеркала она твердо решила: никаких иллюзий, никаких надежд. Ян Андреевич — преподаватель, она — студентка. Точка.

Когда дверь открылась и он вошел в аудиторию, воздух сгустился. Тишина упала мгновенно, как отрезало. Он был в темно-сером костюме и белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Без галстука. Выглядел так, будто сошел с обложки мужского журнала.

— Guten Tag, — произнес он низким голосом и окинул аудиторию взглядом.

Амелия показалось, что его глаза скользнули по ней чуть медленнее, чем по остальным. Чушь. Просто показалось.

Пара началась. Ян Андреевич говорил о сложностях перевода немецких модальных глаголов, и голос его обволакивал, гипнотизировал. Амелия старательно записывала, боясь поднять голову. Потому что каждый раз, когда она это делала, их взгляды встречались.

Сначала она подумала — случайность. Но это повторялось снова и снова. Он задавал вопрос аудитории — и смотрел на нее. Объяснял грамматическую конструкцию — и его глаза вновь находили третью парту у окна. Один раз он даже запнулся на полуслове, задержав взгляд на Амелии, и ей пришлось уткнуться в тетрадь, чтобы скрыть пылающие щеки.

Девушки с первых парт из кожи вон лезли, чтобы привлечь его внимание: задавали глупые вопросы, кокетливо накручивали локоны на пальцы, смеялись слишком громко. Но Яна это словно не трогало.

— Fräulein Амелия, — вдруг произнес он. Она вздрогнула. — Прочтите, пожалуйста, следующий абзац. У вас идеальное произношение, в отличие от большинства присутствующих.

По аудитории пронесся едва слышный ропот. Кто-то обернулся, чтобы посмотреть на «серую мышь», которую выделил сам Ян Андреевич. Амелия поднялась на негнущихся ногах и начала читать. Голос немного дрожал, но она справилась.

— Danke, — сказал он мягко. — Превосходно.

Когда прозвенел звонок, Амелия вылетела из аудитории первой. Ей нужен был воздух. Она шла по университетскому коридору, потом по улице, не разбирая дороги, и сердце колотилось где-то у горла. В висках стучало: «Он смотрел на меня. Он назвал меня по имени. Он сказал, что у меня идеальное произношение».

Мартовский ветер трепал волосы, выбивая пряди из строгого пучка. Амелия шла и улыбалась, сама того не замечая. Улыбка растягивала губы, делала лицо другим — незнакомым, почти красивым. Она вдруг поймала себя на этом ощущении: внутри, в груди, что-то распускалось. Теплое, пьянящее, щекотное. Мурашки бежали по коже, хотя ветер был совсем не холодным.

— Боже мой, — прошептала она, останавливаясь посреди тротуара. — Я, кажется, влюбилась.

Это было глупо. Смешно. Невозможно. Но внутри звенело и пело. Она вспомнила, как он смотрел на нее, как его губы чуть изогнулись в улыбке, когда она читала немецкий текст. Вспомнила его руку на своем плече во время их похода в библиотеку. Вспомнила его запах — сандал и что-то еще, необъяснимо мужское.

Ноги сами принесли ее к небольшому магазинчику косметики. Амелия замерла перед витриной. Ее отражение смотрело на нее растерянно и немного испуганно. Она вспомнила вчерашние слезы перед зеркалом, ненависть к собственному лицу, приговор «серая мышь».

— Может быть, — прошептала она отражению. — Может быть, если попробовать?

Она вошла в магазин. Консультантка с ярким макияжем удивленно вскинула бровь, глядя на бледную долговязую девицу в бесформенном пальто. Амелия растерялась у стенда с помадами. Десятки оттенков, названия одно краше другого. Она взяла первый попавшийся тюбик — нежно-розовый — и тут же поставила обратно. Слишком ярко. Слишком вызывающе. Не для нее.

Но потом в памяти всплыл его голос: «Вы — интересный собеседник». И она решилась. Взяла помаду винного оттенка, не слишком яркую, но и не бледную. И тушь. Самую обычную, черную.

Дома она долго стояла перед зеркалом, репетируя. Руки дрожали, и первая попытка накрасить ресницы закончилась смазанным черным пятном на веке. Она стерла и начала заново. Еще раз. И еще. Когда наконец получилось, Амелия замерла.

Из зеркала на нее смотрела незнакомка. Ресницы стали длиннее и темнее, глаза — выразительнее. Помада легла ровно, придавая губам цвет спелой вишни. Она неумело, но старательно провела расческой по волосам и оставила их распущенными. Длинные русые пряди упали на плечи мягкой волной.

— Ничего особенного, — сказала она себе строго. Но сердце билось быстрее.

На следующий день она шла в университет, чувствуя себя незащищенной. Ей казалось, что все смотрят на нее, и это было непривычно и страшно. Пальто то же, юбка та же, но помада на губах и ресницы, тронутые тушью, меняли все.

Однокурсницы заметили мгновенно.

— Ого, Амелия накрасилась? — хмыкнула Лера, пробегая взглядом по ее лицу. — Чудеса случаются.

— Решила произвести впечатление на нашего нового препода? — подхватила ее подруга Соня, и обе захихикали.

Амелия замерла у парты, чувствуя, как горят уши. Она не нашлась что ответить. Шушуканье за спиной становилось громче. Ей мерещилось, что вся группа обсуждает ее. «Посмотрите на эту мышь, вообразила себя красавицей», «Да кому она нужна», «Смешно выглядит».

Она резко поднялась и вышла в коридор. Почти бегом добралась до туалета, заперлась в кабинке и прижалась лбом к холодной дверце. Дышать было трудно. «Идиотка, — стучало в голове. — Зачем? Зачем ты это сделала?»

Она вытащила из сумки бумажный платок и безжалостно стерла помаду с губ. Алые следы остались на белой бумаге, как улики преступления. Ресницы смыть не получилось, но она хотя бы не выглядела как клоун. Собрав волосы обратно в пучок, Амелия вышла из туалета.

И сразу наткнулась на Яна Андреевича.

Он стоял у окна в коридоре, видимо, кого-то ждал. Увидев ее, он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени.

— Амелия, — произнес он, и его глаза скользнули по ее лицу. — А я как раз думал о вас.

Она замерла на месте.

— П-правда?

— Вы сегодня прекрасно выглядите, — сказал он спокойно. — Вам очень идет, когда вы распускаете волосы.

Земля ушла из-под ног. Он заметил. Он сказал, что она прекрасна. Сердце забилось где-то в горле, и на глазах выступила предательская влага.

— Спасибо, — выдохнула она.

Он кивнул и прошел дальше по коридору, оставив ее в состоянии полной невесомости. Весь день после этого Амелия порхала. Она не слышала насмешек, не замечала косых взглядов. В голове звучало только одно: «Вы сегодня прекрасно выглядите».

Но вечером, после последней пары, она увидела это.

Коридор опустел. Она шла к выходу и заметила Яна Андреевича у аудитории номер двенадцать. Он стоял, облокотившись плечом о дверной косяк, и разговаривал с девушкой. Амелия узнала ее — это была Марина с журфака, ослепительная блондинка с точеной фигурой и томным взглядом. Она держалась свободно, уверенно, как держатся красивые женщины, привыкшие к мужскому вниманию. Ее пальцы с идеальным маникюром касались его рукава.

Ян смеялся. Он смотрел на Марину так же тепло, как утром смотрел на Амелию. Наклонялся к ней, говорил что-то негромкое, и блондинка расцветала ответной улыбкой.

Внутри у Амелии что-то оборвалось.

Она застыла на полпути, не в силах отвести взгляд. Острый, обжигающий укол ревности пронзил ее насквозь. Он смотрел на эту Марину точно так же. С той же улыбкой, с тем же вниманием. Значит, она не особенная. Обычная студентка, одна из многих. «Вы интересный собеседник». «Вы прекрасно выглядите». Наверняка он говорит это каждой. Дежурные фразы. Ничего личного.

Она резко развернулась и быстрым шагом пошла к выходу. Губы дрожали. В горле стоял ком, который она не могла проглотить. На улице она почти побежала, не разбирая дороги, и только за углом здания, в пустом скверике, позволила себе остановиться и заплакать.

Слезы были горькими и злыми. На этот раз она плакала не от ненависти к себе, а от острого, почти физического ощущения потери. Потери того, чего у нее никогда и не было. Она сама все придумала. Сама нарисовала сказку. А теперь сказка разбилась о реальность, в которой красивые мужчины улыбаются красивым женщинам, а серые мыши сидят дома и не высовываются.

— Дура, — повторила она вчерашнее слово и пошла домой.

Косметика осталась лежать на дне сумки. Она знала, что больше ее не достанет.

Глава 4. Вкус крови и надежды

Ночь снова встретила ее тишиной. Только теперь в этой тишине звенело эхо его голоса — и эхо ее собственных рыданий. Амелия лежала, свернувшись под одеялом, и слезы беззвучно текли по вискам, застревая в волосах.

Любовь — боль. Она поняла это только сейчас, в свои двадцать два. Раньше это были просто слова из книг, которые она анализировала, препарировала, раскладывала на литературные приемы. Метафора. Гипербола. А оказалось — правда. Самая настоящая, физически ощутимая боль где-то под ребрами, словно кто-то сжал сердце в кулаке и не разжимает.

Она вспоминала его улыбку, адресованную блондинке с журфака. Вспоминала, как он наклонялся к ней, как смеялся. И от каждого воспоминания мышцы сводило судорогой. Она сама позволила себе поверить. Сама разрешила этим дурацким бабочкам в животе вылупиться и расправить крылья. И теперь они умирали там, внутри, осыпаясь ядовитой пыльцой.

Утром Амелия проснулась с твердым решением. Никаких иллюзий. Никакой косметики. Она надела самый невзрачный свитер — мешковатый, мышино-серый, с вытянутыми рукавами. Волосы затянула в тугой хвост, не оставив ни одной вьющейся пряди у лица. Очки водрузила на нос почти с вызовом. Вот она. Настоящая. Серая, невидимая, никакая. Привыкайте.

И себе она тоже приказала привыкать. Хватит. Это была ошибка, momentary lapse of judgment, как сказали бы на английском. Мгновенное помутнение рассудка.

Университет встретил ее привычным равнодушным гулом. Никто не обернулся, никто не заметил. Вот так-то лучше. Она прошла в аудиторию, села на свое место и раскрыла тетрадь. День покатился по накатанной: лекции, конспекты, гул голосов. Немецкого сегодня не было — и она испытала облегчение пополам с острым разочарованием. Облегчение, потому что не придется видеть его. Разочарование — потому что не придется видеть его.

Она поймала себя на том, что высматривает Яна в коридорах. Ненавидела себя за это — и все равно продолжала сканировать толпу глазами. Вот высокий мужчина в темном пиджаке — сердце пропускает удар. Нет, не он. Вот кто-то идет размашистой походкой — она задерживает дыхание. Чужой. Просто преподаватель с другого факультета.

Злость на саму себя закипала с каждым часом. Какая же ты жалкая, Амелия. Сама себе запретила, сама же нарушаешь запрет. Скучаешь. Ищешь. Ждешь.

После четвертой пары к ней подошла Катя — тихая однокурсница, которую Амелия почти не знала.

— Слушай, ты же хорошо разбираешься в литературе Серебряного века? — спросила она, теребя лямку рюкзака. — У меня завтра доклад, а я полная деревяшка в символизме. Может, поможешь? Всего на час. Ну пожалуйста!

Амелия хотела отказаться. Ей хотелось домой, под одеяло, в темноту и тишину. Но Катя смотрела с такой надеждой, что она не смогла.

— Ладно, — кивнула она. — Час, не больше.

Они просидели в библиотеке до самого закрытия. Катя оказалась на удивление благодарной слушательницей, а Амелия неожиданно для себя увлеклась объяснением блоковской образности. Время пролетело незаметно, и когда они наконец вышли в коридор, часы показывали почти девять вечера.

— Ты меня просто спасла, — выдохнула Катя, прижимая к груди исписанный листок. — Я твоя должница навеки. Может, вместе пойдем? Я на метро.

— Я не на метро, я пешком, — покачала головой Амелия. — Тут недалеко, двадцать минут дворами.

— Дворами?! — ужаснулась Катя. — Ты с ума сошла? Уже темно!

— Я всегда так хожу, — пожала плечами Амелия. — Ничего не случится.

Она попрощалась с Катей у входа и свернула в привычный проходной двор. Март вступал в свои права, но вечерами еще было холодно. Фонари горели через один, заливая асфальт жидким оранжевым светом. Она шла быстро, кутаясь в пальто и прокручивая в голове события дня.

Шаги за спиной раздались неожиданно. Сначала она не придала им значения — мало ли кто идет той же дорогой. Но шаги ускорились и стали громче.

— Эй, красавица, куда спешишь? — раздался за спиной развязный голос.

Сердце ухнуло в пятки. Амелия ускорила шаг, не оборачиваясь. Только бы успеть. До подъезда оставалось всего ничего — еще один двор и арка.

— Да стой ты, оглобля! — второй голос, грубее. — Дай хоть посмотреть на тебя.

Их было двое. Молодые парни, на вид чуть за двадцать. Один коренастый, в спортивной куртке, второй — долговязый, с неприятным оскалом. Они возникли перед ней, словно из-под земли, перегородив дорогу.

— Худовата, конечно, — хмыкнул коренастый, оценивающе разглядывая ее. — Но ничего. Симпатичная мордашка. Чего прячешься?

— Простите, мне нужно домой, — сказала Амелия деревянными губами.

Она попыталась обойти их, но долговязый преградил путь, расставив руки.

— Да ладно, не ломайся. Что ты как неродная? Пошли с нами, посидим, выпьем. Мы не кусаемся.

— Пропустите меня, — голос дрогнул.

Страх накатил ледяной волной. Она слышала о таком — о нападениях в темных дворах, о девушках, которые не дошли до дома. Но всегда думала, что с ней такого не случится. Кому нужна серая мышь?

— Слышь, ты че такая борзая? — коренастый шагнул ближе, и в его глазах появилось что-то нехорошее, злое. — Сказано тебе — пошли.

Амелия рванулась в сторону и побежала. Каблуки застучали по асфальту, в ушах засвистел ветер. Она бежала, не разбирая дороги, к спасительной арке, к свету, к людям.

Но они были быстрее.

Чья-то рука схватила ее за плечо, дернула назад. Амелия вскрикнула, теряя равновесие. Сумка слетела с плеча, тетради рассыпались по земле. Долговязый толкнул ее в спину, и она упала на колени, обдирая ладони о ледяной асфальт.

— Вот дрянь, бегать вздумала, — прошипел коренастый.

Он навалился сверху, прижал ее к земле. Тяжесть чужого тела, запах перегара и пота. Амелия закричала, но крик вышел глухим и беспомощным. Его рука задрала юбку, пальцы грубо вцепились в бедро. Она молотила кулаками по его спине, царапалась, извивалась, но он был сильнее.

— Тише, мышь, тише. Не дергайся.

А потом раздался звук. Глухой, страшный удар — будто что-то тяжелое обрушилось на кость. И сразу за ним — хрип. Вес исчез с ее тела.

Амелия открыла глаза.

Коренастого отшвырнули в сторону, как тряпичную куклу. Он врезался спиной в мусорный бак и сполз по нему на землю, зажимая лицо руками. А над ним возвышался мужчина в темном пальто, плечи которого ходили ходуном от ярости.

Ян.

Она узнала его мгновенно — по развороту плеч, по хищной пластике, по темным волосам, упавшим на лоб. Долговязый попытался ударить его сзади, но Ян перехватил его руку с какой-то пугающей, профессиональной легкостью и резко вывернул запястье. Раздался вскрик боли, и через секунду долговязый уже лежал на асфальте, заламываемый стальной хваткой.

— Еще раз увижу рядом с ней — убью, — произнес Ян негромко.

От его голоса у Амелии мороз пошел по коже. Это был не тот Ян, что улыбался в библиотеке или делал комплименты в коридоре. Это был чужой, опасный человек, и в его карих глазах сейчас не было ничего, кроме ледяной, расчетливой ярости.

Двое нападавших, поняв, что шансов нет, поднялись и, пошатываясь, скрылись в темноте. Ян проводил их взглядом, а затем резко повернулся к Амелии.

Она все еще лежала на земле, дрожа всем телом. Юбка задранна, колени разбиты в кровь, на щеке — грязный след. Он опустился рядом с ней на корточки. Его лицо было совсем близко. Кофейные глаза смотрели с тревогой и чем-то еще, что она не могла распознать.

— Вы целы? — спросил он. Голос звучал хрипло и глухо.

Амелия открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Она просто смотрела на него — на разбитую костяшку его правой руки, на прядь волос, упавшую на лоб, на взгляд, полный боли.

— Я опоздал, — выдохнул он, и в его голосе прозвучало столько горечи, что у нее защипало в носу. — Я должен был идти за вами раньше.

— Вы… вы следили за мной? — прошептала она.

— Я видел, что вы вышли поздно. Решил проводить. Издалека. Не хотел вас смущать. Идиот.

Она не выдержала. Всхлип вырвался из груди, и слезы хлынули по щекам, смывая грязь и кровь. Ян без слов протянул руку и помог ей подняться. Его ладонь была горячей и твердой, и он не отпустил ее, когда она встала на ноги.

— Я отведу вас домой.

Это был не вопрос. Это был приказ. И Амелия, которая еще вчера поклялась себе держаться от него подальше, могла только кивнуть. Ее рука дрожала в его руке, и она ничего не могла с этим поделать.

Глава 5. Торшер и тени

Они дошли до ее подъезда молча. Ветер трепал полы ее пальто, и Амелия то и дело косилась на разбитую костяшку его правой руки — следы крови уже запеклись, но выглядело это пугающе. Ян, поймав ее взгляд, сунул руку в карман.

— Не переживайте, — сказал он негромко. — Ерунда.

У двери подъезда она замерла в нерешительности. Приличия требовали поблагодарить и попрощаться. Но внутри — там, где еще полчаса назад клокотал ужас, — теперь разливалось что-то совсем иное. Теплое. Отчаянное. Ей не хотелось, чтобы он уходил.

— Может быть… чай? — выдохнула она, глядя куда-то в район его воротника. — Вы замерзли. И руку надо обработать.

Ян помедлил. Его темные глаза изучали ее лицо с каким-то странным, трудночитаемым выражением.

— Если вы не против, — ответил он наконец.

Квартира встретила их запахом старых книг и сухих трав. Амелия зажгла торшер в гостиной, и комната наполнилась мягким, янтарным светом. Мебель здесь была старая, еще мамина: массивный книжный шкаф из темного дерева, продавленный диван с пледом, круглый стол с кружевной салфеткой. Никакого глянца, никакого современного минимализма — трогательный, чуть старомодный уют.

— Проходите. Извините за скромность, — пробормотала она.

Ян медленно прошел в комнату, оглядываясь с интересом, которого она не ожидала. Никакой снисходительности, никакой усмешки. Он рассматривал выцветшие обои в цветочек, старую хрустальную люстру, фотографии в деревянных рамках.

— Здесь особая атмосфера, — сказал он тихо. — В таких квартирах живут воспоминания.

Амелия замерла на полпути к кухне. От его слов что-то дрогнуло внутри.

— Моя мама умерла пять лет назад, — сказала она, не оборачиваясь. — Я живу одна.

Пауза. Тишина. Затем — его голос, мягкий, как прикосновение:

— Мне очень жаль.

Она кивнула и скрылась на кухне. Поставила чайник, дрожащими руками достала две чашки. Пока закипала вода, она слышала его шаги в гостиной: он ходил вдоль книжного шкафа, и это было странно интимно — чужой человек среди ее книг, ее мира.

Когда она вернулась с подносом, Ян стоял у открытого шкафа с томиком Цветаевой в руках.

— «Мне нравится, что вы больны не мной», — процитировал он, поднимая на нее глаза. — Любите Серебряный век?

— Люблю, — призналась она. — Особенно Блока.

— «Ночь, улица, фонарь, аптека», — проговорил он вполголоса. — Потрясающий ритм. Я в студенчестве болел Блоком. Потом остыл, но раннего помню наизусть.

Они заговорили о книгах — сначала робко, потом все увлеченнее. Оказалось, что он обожает Ремарка и Гессе, что в оригинале читает «Степного волка», что терпеть не может постмодернизм, но делает исключение для Фаулза. Амелия слушала и не верила своим ушам. Их вкусы совпадали до неправдоподобия.

— У вас потрясающая библиотека, — сказал он, скользя пальцами по корешкам. — Я так и знал, что вы — особенная.

На этих словах его рука замерла на тонкой тетради в мягкой обложке, непохожей на книгу. Амелия похолодела.

— А это что? — спросил он с интересом.

— Нет, пожалуйста, не надо, — она дернулась к нему, но было поздно.

Ян уже раскрыл тетрадь. Его взгляд скользнул по строчкам, написанным ее убористым почерком. Строчки прыгали, кое-где зачеркнутые и переписанные. Стихи. Ее стихи.

— Это вы написали? — спросил он, поднимая глаза.

— Это не серьезно, — выпалила она, чувствуя, как горят щеки. — Так, мысли вслух. Я никому не показываю.

— Можно? — он кивнул на тетрадь.

Она хотела сказать «нет», но он уже читал. Ян стоял в круге света от торшера и читал ее стихи — те самые строчки, которые она писала бессонными ночами, пряча от всего мира. Строчки о тишине, об одиночестве, о невидимой девочке, которая смотрит на звезды.

Когда он поднял глаза, в них было что-то новое. Что-то, отчего у Амелии перехватило дыхание.

— Талантливо, — сказал он хрипловато. — Очень. Вы даже не представляете, насколько.

Она покачала головой, отводя взгляд. Но он уже шагнул к ней. Тетрадь легла на стол, а его пальцы осторожно коснулись ее подбородка, заставляя поднять лицо. Свет торшера золотил его темные волосы, смягчал резкие черты, и в этот момент он показался ей не просто красивым — прекрасным. Как демон из старой поэмы. Как падший ангел, который ошибся адресом.

— Амелия, — прошептал он, и ее имя в его устах прозвучало как музыка.

Он поцеловал ее.

Сначала мягко, почти невесомо — будто спрашивал разрешения. Его губы были теплыми и чуть сухими. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Сердце колотилось так, что казалось — он слышит. А потом поцелуй стал глубже. Его рука скользнула на ее затылок, пальцы запутались в волосах, вытягивая шпильки. Волосы рассыпались по плечам. Она ответила — робко, неумело, но так искренне, как не делала ничего в жизни.

Вкус его губ — горьковатый чай и что-то еще, мужское. Запах — сандал и этот вечерний холод, который он принес с улицы. Его вторая рука легла на ее талию, притягивая ближе, и сквозь свитер она чувствовала жар его ладони…

А потом он отстранился.

Резко, почти грубо. Отпустил ее и отступил на шаг, тяжело дыша. Его глаза были дикими, растерянными, будто он сам не понял, что натворил.

— Простите, — выдохнул он. — Я не должен был.

— Ян Андреевич… — начала она, но он перебил:

— Нет. Это неправильно. Я ваш преподаватель. Вы моя студентка. Я не имею права.

Он взял свое пальто и быстрым шагом направился к двери.

— Простите, — повторил он уже с порога, не оборачиваясь.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Амелия осталась стоять посреди комнаты, оглушенная, с рассыпанными волосами и все еще горящими от поцелуя губами. Торшер отбрасывал на стену длинную одинокую тень.

Она медленно поднесла пальцы к губам и замерла.

Он поцеловал ее.

Он поцеловал ее и ушел.

Она не знала, плакать ей или смеяться. За окном выл весенний ветер, и в комнате, пропитанной светом и тишиной, было слышно только ее собственное, сбитое с ритма, дыхание.

Глава 6. Дорога к холмам

Утро началось с того, что Амелия не могла усидеть на месте. Она пришла в университет за полчаса до первой пары и бесцельно бродила по коридорам, не узнавая саму себя. Обычно она сидела в углу, уткнувшись в книгу, и мечтала стать невидимой. Сегодня же ей хотелось, чтобы ее заметили. Хотелось, чтобы он заметил.

Она то и дело трогала губы — те самые губы, которых вчера касались его губы. Воспоминание о поцелуе вспыхивало в ней каждые несколько минут, и тогда сердце начинало колотиться где-то в горле, а по телу разливалось тепло. Она больше не злилась на его внезапный уход. Она понимала: он испугался. Он — преподаватель, она — студентка. Это действительно неправильно. Но разве сердце спрашивает разрешения?

Первая пара — античная литература. Она честно пыталась слушать про гомеровский эпос, но строчки расплывались перед глазами. В тетради вместо конспекта появились какие-то завитки, цветочки, а потом она поймала себя на том, что выводит его инициалы.

— Амелия, вы сегодня витаете в облаках, — заметила преподавательница, и она вздрогнула, захлопывая тетрадь.

Вторая пара. Третья. Немецкого в расписании не было. Она знала это с самого утра — и все равно высматривала его в коридорах, вздрагивала от каждого мужского силуэта. Его не было. Нигде. Словно он вообще не пришел сегодня в университет.

К концу третьей пары Амелия больше не могла терпеть. Ей требовалось увидеть его, услышать его голос, просто убедиться, что вчерашний вечер не приснился. Она судорожно придумывала предлог — и придумала.

Кафедра иностранных языков находилась в дальнем крыле. Амелия никогда там не была. Студенты без особой надобности туда не ходили: кафедра считалась территорией преподавателей, местом, куда заходят либо по серьезному вопросу, либо по вызову.

Она толкнула тяжелую дверь и вошла в узкий коридор, пропахший кофе и мелом. Сердце бухало в груди, как пойманная птица. За одной из дверей слышались голоса. Она прошла мимо, вглядываясь в таблички: «Зав. кафедрой», «Лаборантская», «Преподавательская»…

Внезапно дверь преподавательской открылась, и оттуда вышел он.

Амелия замерла. В одной руке Ян держал стопку тетрадей, в другой — стаканчик с кофе. Он был в светлой рубашке с закатанными рукавами, и ее взгляд невольно скользнул по сильным предплечьям, по кистям рук — на правой костяшке темнел пластырь.

Он поднял глаза и увидел ее. Остановился.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. В коридоре было тихо, только откуда-то издалека доносился монотонный голос лектора. Амелия чувствовала, как внутри все тает, как исчезает страх, неуверенность, вчерашняя боль — все уходит, растворяется в теплой волне, поднимающейся откуда-то из солнечного сплетения. Вот он. Настоящий. Живой. Смотрит на нее — и в его карих глазах она видит то же смятение, ту же радость, то же мучительное, невозможное счастье.

— Амелия, — произнес он. Получилось хрипло. — Вы… что вы здесь делаете?

— Я… — она запнулась, потому что все заготовленные предлоги вылетели из головы. — Я хотела уточнить насчет списка литературы к семинару.

Вранье было таким прозрачным, что он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у нее подкашивались колени.

— Списка литературы, — повторил он, и в голосе прозвучала теплая ирония. — Конечно.

Он шагнул к ней и, понизив голос, сказал:

— Погода сегодня прекрасная. Просто невероятная для марта. Может быть… прогуляемся после пар? Я покажу вам одно место.

— Да, — ответила она быстрее, чем успела подумать.

Весь оставшийся день пролетел как в тумане. Она кивала однокурсникам, что-то записывала, отвечала на вопросы — но мысли ее были далеко. Тело звенело от предвкушения. Она чувствовала себя воздушным шариком, который вот-вот оторвется от земли и улетит в небо.

После последней пары она вышла из университета и увидела его машину — темно-синий внедорожник, припаркованный чуть поодаль от главного входа, чтобы не привлекать лишнего внимания. Ян стоял у открытой дверцы и ждал ее. Ветер трепал его волосы, и он щурился от яркого весеннего солнца.

— Садитесь, — сказал он, распахивая перед ней дверцу. ю

В салоне пахло кожей и его парфюмом. Амелия утонула в сиденье, не зная, куда деть руки. Он сел за руль, бросил на нее короткий взгляд — и улыбнулся.

— Пристегнитесь.

Машина мягко тронулась с места. Город постепенно оставался позади: сначала исчезли многоэтажки, потом торговые центры, потом заправки. Начались холмы — пологие, еще по-мартовски рыжие, но уже с первыми пятнами зелени. Дорога вилась серпантином вверх.

Они говорили обо всем. О его студенчестве в Германии, о ее детстве в этом городе, о смешных случаях на парах, о любимых фильмах и нелюбимых блюдах. Он рассказывал, как однажды, во время пикника с друзьями, заблудился в Баварском лесу, и она смеялась так, что слезы выступили на глазах. Она рассказывала, как в школе на конкурсе чтецов забыла стихотворение и простояла две минуты в гробовой тишине, красная, как рак, а потом убежала со сцены, — и он хохотал, запрокидывая голову.

Никогда в жизни Амелия не была такой легкой. Такой настоящей. Такой красивой — без косметики, с развевающимися волосами, которые она утром даже не собрала в хвост, с сияющими глазами и румянцем во всю щеку. Эта легкость пьянила.

— Приехали, — сказал Ян, сворачивая на смотровую площадку.

Машина остановилась. Впереди, насколько хватало глаз, простирались холмы, залитые золотым вечерним светом. Где-то внизу блестела лента реки, темнели пятна лесов, белели домики далекой деревни. Небо было высоким и прозрачным, с первыми бледными звездами на востоке.

— Какая красота, — выдохнула Амелия.

— Да, — ответил он, но смотрел не на пейзаж, а на нее, — Я часто езжу по выходным за город. Люблю открывать для себя новые места, где нет людей.

Он заглушил двигатель и повернулся к ней. В салоне вдруг стало очень тихо. Слышно было только, как где-то далеко поет птица. Его рука потянулась к ее лицу, пальцы осторожно убрали прядь волос, упавшую на щеку.

— Амелия, — прошептал он. — Вы даже не представляете, что со мной делаете.

И поцеловал.

Этот поцелуй был не похож на вчерашний — осторожный, украденный. Теперь в нем не было сомнений. Он целовал ее долго, глубоко, словно пытался напиться после долгой жажды. Его ладони обхватили ее лицо, большие пальцы гладили скулы. Она отвечала, уже смелее, уже понимая, что и как нужно делать. Их дыхание смешивалось, зубы сталкивались, и это было неловко и восхитительно одновременно. Колени ослабели. Внутри что-то сжималось и разжималось, горячее, как солнечный свет на весенних холмах. Она не хотела, чтобы это заканчивалось. Никогда.

Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Его лоб прижался к ее лбу. Глаза были совсем близко — два темных омута, в которых она тонула с наслаждением.

— Вы с первой нашей встречи захватили мое сердце, — сказал он тихо, и голос его дрожал. — Помните, в коридоре, с этими дурацкими книжками? Вы подняли на меня глаза, и я пропал. Я давно искал такую, как вы. Умную. Скромную. Настоящую. Без всей этой мишуры, без притворства. Чистую.

У Амелии защипало в носу. Она смотрела на него и понимала: вот оно. То, о чем пишут в книгах. То, во что она никогда не верила. Она любит его. До дрожи, до головокружения, до желания отдать всю себя без остатка. Раствориться в нем. Стать его воздухом, его тенью, его продолжением.

— Ян, — прошептала она, и собственный голос показался ей чужим. — Я тоже… я так сильно…

Она не договорила. Потому что его лицо изменилось.

Это произошло мгновенно. Улыбка погасла. В глазах, только что сиявших теплом, появилась тень — глубокая, темная, болезненная. Он отстранился, и его руки, только что обнимавшие ее, упали на руль.

— Что? — спросила она испуганно. — Что случилось?

Ян молчал. Он смотрел куда-то вперед, на холмы, на закатное небо, и на его лице застыло выражение, которое напугало ее больше, чем вчерашние нападавшие в темном дворе. Это была печаль. Огромная, древняя, безысходная печаль.

— Я должен вам кое-что рассказать, — произнес он наконец. Голос был глухой и надтреснутый. — То, что вы должны знать. Прежде чем… прежде чем все зайдет слишком далеко.

Амелия почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тонкая струна, натянутая до предела, лопнула и больно хлестнула по сердцу. Заходящее солнце заливало салон тревожным багряным светом, и в этом свете его профиль казался высеченным из камня — мраморного памятника их будущему, которое может умереть, еще не родившись.

Глава 7. Силуэт в небе

— Ты женат? — выдохнула Амелия, и голос ее прозвучал глухо, будто из-под воды.

Накрыло сразу. Черной волной, липким ужасом. Она ведь действительно ничего о нем не знает. Ничего. Кто он? Откуда? Почему в тридцать с лишним один? Такие мужчины не бывают одинокими. Таких мужчин разбирают, как горячие пирожки, и не отпускают. Она — серая мышь, невидимка, — и она поверила, что такой человек мог просто взять и влюбиться в нее? Как глупо. Как непроходимо, чудовищно глупо.

Ян удивленно посмотрел на нее. А потом вдруг расхохотался. Смех был искренним, почти мальчишеским, и от этого смеха волна ужаса схлынула так же внезапно, как и накатила.

— Господи, нет! — выдохнул он, все еще посмеиваясь. — Нет, Амелия. Я не женат. И никогда не был.

Она выдохнула. Облегчение оказалось почти физическим — словно с груди сняли бетонную плиту. Все остальное неважно. Совершенно неважно. Что бы он ни собирался ей рассказать — это не сможет быть хуже. Между ними нет преграды. Нет кольца на его пальце. Нет другой женщины, которая имеет на него права.

— Слава богу, — прошептала она, и слезы облегчения покатились по щекам.

Он хотел что-то сказать — она видела, как шевельнулись его губы, как он набрал воздух для каких-то важных, трудных слов. Но она не дала ему договорить.

Амелия подалась вперед и поцеловала его сама. Первая. Это было смело, немыслимо, совершенно на нее не похоже — и оттого еще более пьяняще. Она обхватила его лицо ладонями, притянула к себе и поцеловала — глубоко, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность за то, что он свободен. Свободен и с ней.

Ян ответил мгновенно. Его руки скользнули по ее плечам, по спине, прижали ее к себе с такой силой, что дыхание перехватило. Поцелуй стал жадным, требовательным, голодным. Она чувствовала, как его пальцы зарываются в ее волосы, как его дыхание становится частым и горячим. Мир за окнами машины перестал существовать. Были только они двое, и холмы вокруг, и багровый закат, и эта невыносимая, сладкая близость.

— Что ты хотел сказать? — прошептала она, когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Губы горели. Голова кружилась.

— Потом, — выдохнул он. Его глаза потемнели, стали почти черными. — Все потом.

И он снова поцеловал ее.

На этот раз поцелуй был другим — медленным, тягучим, исследовательским. Его губы спустились ниже, к шее, к ямочке над ключицей, и по телу Амелии пробежала дрожь, какой она не знала никогда в жизни. Его руки путешествовали по ее телу — плечи, талия, бедра. Пальцы скользили по позвоночнику, очерчивали контуры, изучали. Она чувствовала себя инструментом, на котором играет виртуоз. Каждое прикосновение рождало новую ноту, новый оттенок этого странного, незнакомого ей прежде желания.

— Ян, — выдохнула она, не узнавая собственный голос. Он звучал низко и страстно, как звучат голоса женщин в кино.

Он оторвался от нее с видимым усилием, и она заметила, что руки его дрожат.

— Нам пора возвращаться, — сказал он хрипло. — Пока я не сделал того, о чем мы оба можем пожалеть.

Она не сказала ему, что ни о чем бы не пожалела. Не сейчас. Не с ним…

***

Ночью Амелия не могла уснуть. Она ворочалась в постели, сбрасывала одеяло, снова натягивала. В квартире было душно, впервые за много лет. Стены, всегда дарившие ей уют и защиту, теперь давили. Хотелось воздуха. Хотелось свободы. Она хотела его — рядом, здесь, сейчас.

Амелия встала, накинула плед и босиком прошла на балкон.

Весенняя ночь ударила в лицо прохладой и влажностью. Пахло талой водой, сырой землей и чем-то цветочным, едва уловимым. Город внизу мерцал огнями, но небо над ним было ясным и звездным. Амелия вдохнула полной грудью. Прохлада немного отрезвила, но не погасила того огня, что горел внутри с того самого мгновения в машине, когда она первой поцеловала его.

Она думала о нем. О своих чувствах. О том, что сегодняшний вечер все изменил. Страсть затмила разум — теперь она понимала это выражение. Он не шутил, не играл, не был вежливым преподавателем с дешевым флиртом. Он хотел ее. По-настоящему. И она хотела его. И она была готова. Готова потерять невинность с этим мужчиной — отдать ему то, что берегла так долго сама не зная для кого.

От этой мысли стало жарко, несмотря на ночную прохладу.

Амелия подняла глаза к небу и замерла.

Там, среди звезд, что-то сияло. Сначала ей показалось — фейерверк, или спутник, или какое-то атмосферное явление. Но сияние росло, ширилось, и вдруг обрело форму. Огромный, переливающийся серебристо-голубым светом силуэт. Крылья. Хвост. Изогнутая шея. Это было похоже… на дракона? Призрачного, сотканного из звездного света дракона, парящего в вышине.

Она зажмурилась.

Небо снова стало темным. Никакого сияния, никакого дракона. Только звезды — холодные, далекие, равнодушным.

— Показалось, — прошептала Амелия, потирая глаза. — Я просто устала. Ф

Она вернулась в комнату, но ложиться не стала. Укуталась в плед и села в старое мамино кресло с высокой спинкой. На коленях лежал раскрытый томик Фаулза — «Волхв», ее любимый. Она читала и перечитывала одни и те же строчки, не понимая смысла, и в груди росло что-то огромное, светлое, пугающее.

Когда за окном посерело и первые птицы запели в ветвях, Амелия взяла телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала сообщение.

«Я жду тебя сегодня вечером у себя дома».

Ответ пришел через минуту.

«Я буду».