Бесплатный фрагмент - Над Ним

— Где она сейчас?

— Приземлилась в Стамбуле.

— Часы назад перевели?

— Так точно! И очередь на паспортном контроле обеспечили.

— Хорошая идея! Точно не успеет?

— Абсолютно! Впереди 600 человек. Не пройдёт.

— А бизнес класс?

— Перекрыли.

— Мысли проверяли? О чём думает?

— Уверена, что у неё в запасе 2 часа.

— Хорошо. Она не должна попасть на этот рейс. А нового мужа смотрели? Вдруг предложит остаться с чемоданами, а ей лететь с детьми?

— Не согласится. Одна боится.

Один из ангелов взглянул на устройство, похожее на планшет, выполненный из прозрачного и тонкого, как стекло, материала.

— Они там сейчас ругаются: наша упрямица хочет обратно в Одессу.

— Одессу? Вот даёт… а какие следующие рейсы?

— У них два варианта: либо лететь через Сербию, либо сутки ждать следующего самолёта.

— А книга уже где?

— В Австралии. Скоро доставим! Будет ждать ее на месте.

— Прекрасно! Всё по плану. Спасибо за работу!

                                      * * *

«Господи, как легко и приятно дышать!» — я осторожно вдыхала в себя новую жизнь, а чистый, свежий, прозрачный воздух, в ещё совсем непривычной стране, проходил сквозь мои дыхательные пути, оставляя ощущение свежести с привкусом ментола.

На пограничном контроле меня и детей остановили сотрудники аэропорта, поприветствовав доброжелательным «Welcome». А мужа повели через стойку регистрации для австралийских граждан. Это стало «первым звоночком», после которого я ощутила себя «чужой среди своих».

Работники аэропорта что-то лепетали на своем языке, а я стояла и растерянно улыбалась, чувствуя себя абсолютно беспомощной. Как тогда, в далеком 2011-м, когда уходила от мужа: без вещей и документов, лишь с осознанием того, что больше я так жить не могу.

И вот, снова те же чувства: растерянность и полное непонимание, что делать дальше. «Господи, что меня ждет? Что ждет моих детей? Что будет с моей жизнью?»

Сомнения сводили с ума: «А точно ли я сделала правильный шаг? Ведь опоздание на рейс, потеря билетов и задержка рейса — не очень хороший знак. Вдруг я снова ошиблась в выборе мужчины?»

От этой мысли мои брови буквально подскочили вверх. Я возмутилась: «Но я его не выбирала! Не выбирала этого мужчину! Его выбрал Ты, Господи! Разве нет?»

Да… я была мастером по перекладыванию ответственности на Всевышнего.

Мы стояли с детьми на улице возле зоны «pick up» и ждали. Муж поехал на автобусе до ближайшей парковочной площадки, чтобы забрать свою машину. Всё это время я находилась в подвешенном состоянии, не понимая, что еще позавчера моя жизнь была совершенно иной. И тут внезапно меня охватило невыносимое чувство вины перед детьми. «А я точно смогу? Получится ли у меня дать им жизнь лучше, чем в Одессе?!»

Десятки вопросов пролетали, но не находили ответа в моей голове. Это было больно почти физически: я не понимала, каким станет он. Мой дальнейший путь. Казалось, будто меня никто не слышит, а я разговариваю сама с собой, в пустоту!

Моя психика больше не выдерживала неопределенности. Мне нужен был ответ!

«Господи, ты что оглох? Дай же знак! Мне страшно…»

                                      * * *

2023 год, 18 февраля. Вечер субботы

Выходные — это таинство. Таинство для Него и для меня. Я откладываю телефон и обращаюсь к Богу с благодарностью: за семью, за счастье бытия, за соТворчество с Ним и за его проявление через меня.

Экран телефона периодически загорается, интригуя всплывающими сообщениями: новый комментарий к вашей публикации. Открываю, читаю: «Катерина, спасибо огромное за ценный эфир!»

Я задумчиво улыбаюсь и, по старинке, в голову начинают лезть сомнения, как в былые времена. Но теперь всё по-другому: я честно учусь присваивать то, что пишут мне люди. Присваивать себе и своему внутреннему творцу всю ценность, опыт и знания, которыми обладаю.

Хочется плакать. Муж рядом. Обнимает словами. А я пишу и плачу: больно вспоминать. Прошло целых четыре года! И вот снова пришел он — момент исцеления. Только уже от другого этапа жизни.

У моего успеха была квантовая цена. Кажется, я хакнула систему. Но… нужно ли было её хакать? Почему я сразу не могла понять, что именно нужно делать для счастья? И как жить, чтобы это счастье чувствовать?

Мне снова нужно открыться перед вами, мои дорогие. Я расскажу вам всё. Весь опыт, который я получила, играя в Бога. И как это бывает, когда ставишь себя выше Его.

Встречайте! «НАД НИМ».

Новое начало

Он подъехал минут через двадцать. Машину я узнала раньше, чем разглядела за рулем своего мужа. Она вкатилась в зону «pick up» точно так же, как потом будет идти по хайвею — уверенно и чуть быстрее, чем нужно.

— Любимая, ну что, поехали домой?

Домой. Я повторила это слово про себя, но пока ничего не почувствовала. Восемь чемоданов стояли рядом на тротуаре ровным рядом, как небольшая делегация из моей прошлой жизни. В них была вся Одесса, которую я смогла унести: зимние вещи, которые я думала здесь никогда не понадобятся, детские грамоты, шесть пар туфель на каблуке и постельное белье, которое я зачем-то взяла с собой на другой конец света.

— Игорь, давай оставим половину в аэропорту — сказала я. Тут же есть камера хранения. Заедем за ними завтра.

Он уже открывал багажник.

Только благодаря какому-то чуду и изобретательности Игоря пять чемоданов уже вошли в машину.

— Любимый! Мы не влезем.

— Все влезет и чемоданы и вы — сказал он, и это было не обещание. Это была констатация. Чемоданы забили весь багажник целиком, потом заднее пространство, потом место у моих ног. Дети кое-как втиснулись на заднее сиденье, между сумками — Алёша слева, Юля справа, а между ними, вертикально, как пассажир, ещё один чемодан.

Когда он заталкивал последний между детьми, что-то хрустнуло. Игорь замер на секунду, поправил чемодан и закрыл дверь. Чемодан раздавил экран, вмонтированный в спинку пассажирского сиденья. Об этом экране стоимостью $400 мы говорили еще много раз за эти семь лет.

Под моим сиденьем тоже стоял чемодан, поэтому ноги девать было некуда. Я подтянула колени к груди, подержала так минуту, поняла, что до дома в этой позе не доеду, и закинула ноги на переднюю панель. Пятьдесят минут. Пахло чужой машиной: пластиком, кондиционером и чем-то незнакомо-сладким — не то освежителем, не то самой Австралией. От панели тянуло теплом. Обзора у меня не было никакого: вместо дороги я всю дорогу смотрела на свои собственные колени, которые почти упирались в лобовое стекло. Мир сузился до двух коленей и полоски неба над ними.

Сзади было тихо. Не «спокойно» тихо, а вот так, как молчат дети, которые уже поняли, что вопросы задавать некому. В зеркало я видела только Юлины волосы.

Через десять минут заныла поясница. Через двадцать перестала чувствоваться левая ступня. Через тридцать я поймала себя на том, что дышу мелко, короткими вдохами — так, чтобы не шевелиться и не задеть панель.

Я могла сказать одно слово. Одно. «Такси». В моём телефоне была карта, в кошельке — деньги, а в аэропорту, в двух шагах от нас, стояла целая шеренга машин с зелёными огоньками.

То есть возможность у меня была. Не было разрешения.

Свои границы человек сдаёт не в тот момент, когда их ломают. Он сдаёт их сам — когда решает, что они не стоят разговора. И начинается это всегда с тела: сначала ты уступаешь сантиметры, потом часы, потом годы.

Я молчала и считала минуты.

— Катюша, почему ты не сказала ему, что тебе не комфортно? Ведь это могло быть небезопасно? Ваш путь в новый дом составил почти 50 минут. И детям… ведь им тоже было не комфортно?

— Знаешь, милая, это ты сейчас, с высоты своего сегодняшнего опыта спрашиваешь меня о таких вещах. А раньше я просто не умела обращать внимания на свой дискомфорт и неудобства. И в тот раз тоже. Я посчитала это нормой. И искренне не хотела доставлять неудобства своему мужчине.

Мне даже в голову не пришла идея вызвать такси. Я просто согласилась на то меньшее, что есть. Впрочем, это было делом привычки, как и в отношениях с Сергеем.

«Привет, терпила! Опять ты? Давно тебя не было!»

«Не „опять“, а „снова“. Не успела как-то привыкнуть к мужчинам в норковых пальто, которые открывают передо мной двери…»

Но, если честно, я очень устала за время перелета. Мне просто уже хотелось скорее принять душ и выпить чашку кофе. Хотя, я вспоминаю, что все же попросила Игоря оставить несколько чемоданов в аэропорту, в отделе для хранения багажа, чтобы ехать в комфорте, а потом вернуться за оставшимся. Но он не услышал. Он настаивал на своем. И, как результат его упрямства, загружая один из чемоданов между детьми, он раздавил экран, вмонтированный в пассажирское сидение.

В этой позе, с коленями в стекло, я как будто расписывалась перед своим мужчиной. Я согласна. На всё. На любые неудобства.

И я действительно была согласна. Только не с Ним. С Ним я всё ещё торговалась: смотри, Господи, я терплю. Я хорошая. Значит, дальше Ты сделаешь по-моему.

— Почему не остановила и не сказала, что ты никуда не поедешь? Где твоя требовательность и настойчивость? Не подумала о безопасности детей? Ошибка многих женщин — соглашаться на что либо быстрее, чем приходит здравомыслие. Ты это выбрала сама…

Ещё я очень переживала за то, какая реакция будет у детей. Ведь в нашем новом доме их ждал «сюрприз», к которому они готовы не были.

«Сюрпризом» была мама моего мужа. Позже она послужит всем нам уроком, длиною в 7 лет.

Мы приехали. Игорь выключил двигатель, и я целую минуту сидела и разминала ноги, прежде чем смогла выйти.

Дом был обычный. Ровно такой, каким я увидела его весной и каким старательно забыла к ноябрю. Стриженый газон, дорожка, три ступеньки. Во дворе мяукал кот.

— Папа, мы уже приехали? — то и дело спрашивал Алёша. Ему на тот момент уже исполнилось восемь. Этот белокурый мальчишка был полностью поглощен переменами в своей жизни и повторял этот вопрос всю дорогу от аэропорта — не потому, что устал, а потому, что ему не терпелось.

Попав в новый дом, он с интересом разглядывал всё, что попадалась ему на глаза. Видя его такой живой интерес, мне становилось всё яснее, для чего же однажды его Душа согласилась перенести этот стресс: эмиграцию в далекую-далекую Австралию. Он бегал по дому и с любопытством рассматривал каждую вещицу, каждую деталь интерьера: мебель, стены, картины. Он тестировал диваны и кресла, пробовал открывать двери в комнаты, заглядывал в тренажерный уголок и гараж с инструментами; обнимал кота, на которого позже, как оказалось, у него аллергия. В общем, ребенок был максимально погружен в изучение нового пространства, в котором теперь предстояло жить всем нам.

Наблюдая за сыном, я чувствовала, как внутри становится тепло. Я была счастлива от того, что детям понравился дом, а дому — понравились мои дети и это, кажется, был первый пункт из всего моего огромного списка страхов, который можно было вычеркнуть.

А потом из коридора вышла Юля.

— Мам. А моя комната где?

Я обвела глазами коридор. Комнат было три, Одна — наша с Игорем, вторая — вот эта, где сейчас стоял ее брат и прыгал на кровати. А третья была закрыта.

— Ваша с Алешей, солнышко.

Юля ничего не сказала. Она смотрела на брата, на кровать, на вторую кровать у стены, Потом сняла рюкзак и поставила его на пол — ровно посередине комнаты. Как границу. Ей было шестнадцать.

Мой ребёнок сделал то, чего в тот день не смогла сделать я. Обозначила границу.

В семьях так бывает часто: то, что не проговаривает взрослый, за него договаривает ребёнок. Только не словами — рюкзаком на полу, закрытой дверью, оценками, температурой под сорок, молчанием за ужином. Дети всегда доносят до конца то, что мать оставила недосказанным.

Игорь принес последний чемодан, поставил его в коридоре и выпрямился. И вот тут я увидела его глаза. Я редко видела своего мужа таким. За восемь месяцев до этого дня, сразу после нашей свадьбы, ему пришлось пережить то, о чем я расскажу вам позже — и я тогда не была уверена, что эти глаза когда-нибудь снова смогут так смотреть. А они смотрели. На моих детей, которые бегали по его дому и делали его шумным. За одно это я готова была ехать хоть с коленями в лобовое стекло, хоть в багажнике.

Я подошла и обняла его. И через его плечо, в конце коридора, увидела, что третья дверь приоткрыта.

В проёме стояла женщина и смотрела, как мои дети трогают её дом.

Дети её ещё не видели.

Если вы сейчас узнали себя — посмотрите не на слова, а на тело. Где за последний месяц вы соглашались на неудобную позу? В машине, в разговоре, в постели, на рабочем стуле, за чужим столом. Границы всегда сдаются сначала телом. И возвращаются тоже через него.

До счастья, с пересадками

Одесса- Стамбул — Сингапур, март 2016

После нашей скромной свадьбы в Одессе Игорь практически сразу улетел, чтобы организовать визу для меня, как для своей законной жены. Весь процесс занял месяц и уже через две недели после ее одобрения я сидела в самолете… нет, не до Австралии. Рейс назывался «Одесса-Стамбул-Сингапур».

— Любимая, я решил, что мы встретимся раньше. Тебе так далеко лететь! Это утомительно. Я куплю билеты, мы погуляем, а после — полетим в Мельбурн. Согласна?

В этих вопросах я полностью доверяла своему мужчине, поэтому легко согласилась:

— Хорошо. Тебе виднее. Никогда не была в Сингапуре и мало что о нем знаю.

Я тогда просто согласилась: «Хорошо. Тебе виднее». А сейчас, когда пишу это, останавливаюсь на середине строки. Мужчина посмотрел на карту, нашёл точку, где мне будет легче, и полетел мне навстречу семь часов, чтобы я устала меньше.

Я этого не заметила. И вот что здесь важно: не заметила не по глупости и не из неблагодарности. Женщина, которая много лет живёт в тревоге, натренирована видеть опасность, а не заботу. Её внимание работает как радар: где подвох, где предадут, откуда прилетит. Забота проходит мимо радара — она просто не считывается как значимая. Мне понадобилось несколько лет, чтобы начать её замечать. Радар пришлось перенастраивать вручную.

Это был мой первый самостоятельный перелет на столь дальние расстояния. Я волновалась. Переживаний добавлял тот факт, что я не знала английского и не понимала даже самых простых слов. Однако, дамой я была, все же, рисковой, поэтому отбросила сомнения. И это однозначно того стоило.

В первые же минуты после приземления в Сингапуре я испытала восторг! Масштабы аэропорта впечатляли: высоченные потолки, вокруг зелень. Много зелени! Здание напоминало город внутри города, где были расположены кафе, магазины и даже автосалон! Но еще больше меня изумило то, что весь пол здания был устлан ковровым покрытием, а пассажиры лежали прямо на полу. Кто-то зависал в телефоне, кто-то болтал и смеялся в голос, а некоторые даже спали.

Ещё меня удивило то, что люди ели свой завтрак прямо здесь, стоя, опираясь о стену. Рядом не было столиков, но был организован бокс для зарядки девайсов. Эта атмосфера расслабленности и непринуждённости казалась мне странной. Я чувствовала себя Алисой в стране чудес!

«Это шутка? Господи, что за мир здесь? Почему на полу не грязно? Это же всё кто-то моет, чистит?» — моему удивлению не было предела.

«А это что? Электрические дорожки? Это можно поставить ручную кладь и они везут тебя вперед? Хрень какая-то. Люди что, пройтись не могут, ногами? Для кого это?» — продолжала бурчать я про себя.

«Так, это все хорошо. Но где-то здесь меня будет встречать мой новый муж… Блин, я даже не помню как он выглядит… Честно».

Я судорожно достала из рюкзака мобильный телефон и открыла фото. Нашла одну, где он смотрит прямо в камеру и растянула ее пальцами. Брови. Нос. Как лежат волосы. Как он держит голову. «Оооо! Вспомнила. Интересно, а я не обознаюсь?»

Я стояла посреди чужого аэропорта и учила наизусть своего мужа. Как студентка перед экзаменом, за пять минут до аудитории.

Конечно, я помнила, как он выглядит, но не точно. Можно смеяться, я и сама тогда смеялась. Но если вы хотите знать, с чего начинается эта книга — она начинается вот здесь. Не с эмиграции, не со свекрови и не со скандалов. С женщины, которая летит через полмира к человеку, чьё лицо ей приходится увеличивать пальцами.

И вот что я понимаю сегодня, спустя семь лет.

Дело было не в памяти. Я не могла вспомнить его лицо, потому что я на него и не смотрела. Я смотрела на выход. Он был для меня не мужчиной, а дверью из прошлой жизни. А у двери нет лица — есть только то, что за ней. Так устроен любой побег: пока ты бежишь от, ты не видишь к кому. И потом годами удивляешься, что рядом оказался живой человек со своим характером, своей матерью и своей болью, — а ты выбирала не его.

«Ладно, Катя, успокойся. Разрулишь. Еще не в такие ситуации попадала».

Я подняла голову и увидела, что на меня со всей дури летит какой-то мужик, машет руками и кричит:

— Любимая!

Вот так анекдот! «Понятно, значит это он».

Пока он приближался и заключал меня в объятия, сомнений не осталось: это он. Мой муж.

Он схватил меня на руки и начал кружить. Следующее мгновение — поцелуй! Такой же страстный и безумный, как и 3 месяца назад, сразу после знакомства. В этом мужчине тестостерона было больше, чем в любом добром молодце!

Оказавшись в его объятиях, первые минуты я не думала ни о чем. Ну и пусть, что в тысячах километров от дома. Пусть нет знаний английского и я здесь никого не знаю. У меня есть он. Этого достаточно.

— Любимая, любимая, любимая, наконец-то! С прилетом тебя!, — сердце моего мужа билось так сильно, что я могла это чувствовать. Его учащённое дыхание передавало все его эмоции.

— Спасибо, — всё что я могла вымолвить. Видимо, я еще плохо понимала, куда попала и что меня ожидает.

Одной рукой он поднял мою сумку, второй крепко взял меня за руку и мы отправились к паспортному контролю.

«Господин Авдюгин и Госпожа Овчаренко, добро пожаловать в Сингапур! Хорошего вам отдыха». Пройдет семь лет, прежде чем в мою дверь позвонит почтальон и спросит: «Миссис Авдюгин?»

Высокая влажность сингапурского климата моментально сделала мои волосы кудрявыми и пушистыми. Я стала натуральной и это изрядно меня бесило. Ничего больше не оставалось, как собрать волосы в пучок, лишь бы только не быть той, кем я являлась. Старая привычка: непременно найти что-то, что способно омрачить любой, даже самый прекрасный момент.

В желтом такси было прохладно — кондиционер работал на полную. И я, почувствовав, как меня, обнимают, согревая, сильные руки мужа, стала повторять про себя: «я сдаюсь, Господи, сдаюсь. Спасибо, что послал мне его… Принимаю, Господи, соглашаюсь!»

Вот что интересно. В ноябре, с коленями в лобовое стекло, я буду с Ним торговаться: смотри, я терплю, теперь Ты мне должен. А здесь, в жёлтом сингапурском такси, я, кажется, сдавалась по-настоящему.

Сегодня я вижу разницу между этими двумя состояниями, а тогда не видела.

Доверие — это когда силы есть, и ты выбираешь отдать руль. Капитуляция — когда сил нет, и ты отдаёшь руль, потому что держать его больше нечем.

В том такси у меня не было сил. Я называла это верой, а это была усталость. Настоящее доверие придёт ко мне много позже — и будет ощущаться совсем иначе. Не облегчением. Ответственностью.

Мы сидели на заднем сидении такси и целовались всю дорогу.

«Катя, сколько тебе лет? Ты как подросток, честное слово», — не унималась моя учительская субличность.

Мне было хорошо рядом с ним. Я забыла про голод и про то, что не ела больше суток. В Стамбуле застеснялась, а в самолете мне легче было сказать «Нет, спасибо», чем согласиться покушать. Таков был уровень моей стеснительности, тревожности и неуверенности в себе.

После всех пережитых перипетий Вселенная щедро вознаградила меня возможностью видеть из окна машины ухоженные улицы и небоскребы, узнаваемые во всём мире. Наш отель располагался напротив знаменитого Сингапурского «корабля». Я смотрела вдаль и даже не осознавала, что это происходит со мной наяву.

— Любимая, может ты голодна? Поужинаем?

— Нет. Что ты… Я дождусь завтрака.

Тогда я думала, что это вежливость. Сегодня я знаю: это был единственный доступный мне способ хоть чем-то распоряжаться.

Когда человек не может ничего попросить, у него остаётся ровно один рычаг — отказаться. Отказ не требует смелости, не требует языка и не требует, чтобы тебе разрешили. Поэтому женщины, у которых нет права хотеть, так часто становятся виртуозами отказа. «Мне ничего не нужно», «я потом», «я не голодна» — это не скромность. Это последняя территория, на которой они ещё хозяйки.

Я понимала что связь с действительностью потеряна. Кто я, где я, с кем я — понимания не было. Но я точно знала, что следую некоему сценарию. И сценаристу «оттуда» гораздо виднее, куда меня вести.

С высоты нашего небоскреба открывался шикарный вид на город. Машинки казались спичечными коробками, а я, в этом новом для меня «мире чудес», продолжала ощущать себя Алисой. Ну а дальше меня ждала первая брачная ночь! Настоящая. Уже в статусе жены.

Поселившись в номер, мы долго стояли обнявшись, словно пережили расставание длиною в вечность. Наши Души на тот момент знали намного больше, чем знали мы. Вероятно, это и было тем самым воссоединением, о котором мы договорились когда-то, в прошлых наших воплощениях: встретиться снова, не смотря ни на что.

Ко всему прочему «антуражу» нам не потребовалось ни бокалов с искрящимися пузырьками шампанского, ни белого рояля, ни роскошного ужина при свечах. На спинке кресла висел гостиничный халат, который я так и не надела…

Нет. Это было глубже. Намного чувственнее, чем я могла предположить. Он дарил мне ощущение, что искал меня всю жизнь. Наши легкие шутки и смех перетекали в горячие поцелуи, признания, страсть. Мы обнажались друг перед другом чувствами, сливались телами и дышали друг другом, а наши разговоры «после» постоянно прерывались поцелуями. Помню, как он сказал в темноте: «Я искал тебя всю жизнь». И помню, что не ответила, потому что не знала, искала ли я его.

На следующий день наше первое совместное путешествие продолжилось. Было все: и прыщик на подбородке, который я пыталась замаскировать перед новым мужем, и натертые новыми кедами ступни, и потрясающие впечатления от удивительного по красоте и масштабу зоопарка. Я просто следовала за ним, давая полнейшее внутреннее согласие на любые обстоятельства.

Два прекрасных дня в Сингапуре пролетели очень быстро и дальше нас ждал перелёт в Австралию. В этот день меня немного трясло. Во-первых, я боялась Австралии. Про неё всегда как-то мало говорят: про Париж, про Рим, про Нью-Йорк говорят все, а Австралия — это где-то там, внизу карты, и что там — непонятно.

А во-вторых, был день. Ровно три года назад, в эту самую дату, умер Сергей, мой второй муж. Тот, из-за которого я когда-то думала, что не переживу.

Игорю я не сказала, какой сегодня день.

Мы летели в его страну, он был счастлив, у него всё получилось: визу оформил, жену встретил на середине пути, отпуск устроил. И мне казалось, что моё горе здесь не к месту.

Вот здесь, а не в Австралии, началось то, что я потом семь лет буду называть предательством себя.

Оно никогда не начинается с большого. Не с измены, не с унижения, не со скандала. Оно начинается с одной маленькой мысли: «моё сейчас не ко времени». Ты убираешь своё чувство, чтобы не испортить чужое настроение, — и в ту же секунду внутри тебя записывается правило: моё горе занимает слишком много места.

А потом ты семь лет живёшь по этому правилу и удивляешься, почему рядом с тобой человек, который не знает, что тебе больно.

Я подняла голову к небу и сказала: Боженька, ну и сюрпризы у тебя, конечно… Ровно три года назад, в этот день, я думала что умру от разрыва сердца и той боли, что была внутри. Но сейчас… Ты залатал мои раны, оставив рубцы. И теперь Ты переносишь меня на другой континент. Сама бы я такого не могла даже предположить…

— Ты сутки не ела. Почему не сказала?

— Мне было стыдно.

— Перед кем?

— Перед ним. Мы были женаты меньше двух месяцев.

— А про Сергея ему сказала?

— Нет.

— Значит, ты начала уже тогда. С первой недели.

Вопрос, на который стоит ответить себе честно.

Когда вы в последний раз сказали «нет, спасибо» вместо «да, я хочу»? И что именно вы охраняли этим отказом — свои границы или чужое спокойствие?

Тело узнает первым

Одиннадцатого марта 2016-го года руки Господа перенесли меня на другую сторону света. Всё здесь казалось чуточку странным, удивительным и непонятным, но очень чистым. Чистым до неприличия: асфальт, стёкла, воздух, лица. Как будто кто-то прошёлся по этой стране влажной тряпкой ровно перед моим приездом.

Мы сели в машину, и первое касание новой жизни оказалось не таким, каким я его себе представляла.

Игорь вел машину. Это был мой не первый опыт — наблюдать, как считывается мужская нестабильность в том, как он ведет автомобиль.. Уже тогда я умела распознавать людей по этому признаку. И где-то глубоко внутри я чувствовала: он нестабилен. Он резко менял полосы, без сигналов, без пауз, будто дорога должна была подстроиться под него. Мой комфорт незаметно превращался в напряжение. Напряжение — в стресс. Тело сжималось раньше, чем включалась голова. Правая рука сама нашла ручку над дверью и не отпускала её. Я поймала себя на том, что при каждом его перестроении мягко упираюсь ногой в пол — там, где у пассажира нет никакой педали. Я старалась себя успокоить. Говорила, что мы просто устали. Что дорога длинная. Что это мелочи. Я находила объяснения. Одно за другим. Тело всегда узнаёт первым. Оно не умеет врать и не умеет надеяться — у него нет для этого органа. Оно просто сжимается и держится за ручку. А голова в этот момент занята совсем другой работой: она подбирает объяснения, чтобы то, что почувствовало тело, можно было не признавать.

Это называется рационализацией. И она защищает нас не от правды. Она защищает от того, что придётся делать, если правду признать.

А делать мне было нечего. Я была в чужой стране, на пассажирском сиденье, с чемоданом в багажнике и без единого слова на местном языке.

Так что я держалась за ручку и объясняла себе левостороннее движение. Чтобы не признать главное — мне уже тогда было небезопасно рядом с ним.

— Катя, почему ты все время оправдываешь людей в ущерб себе? Почему ты молчишь, когда телу уже тесно и страшно? Почему ты ищешь причины там, где достаточно просто сказать: мне не подходит? Ты ведь чувствуешь раньше, чем понимаешь. Но снова выбираешь быть удобной, а не честной. Ты берешь на себя лишнее — его усталость, его резкость, его хаос. И оставляешь без внимания единственное, что важно: свое ощущение безопасности. Ты не обязана объяснять чужое поведение, чтобы иметь право на свой дискомфорт. Иногда достаточно признать: я чувствую. И этого уже достаточно, чтобы остановиться.

Проезжая мимо высоких красивых зданий, он произнес:

— Это сити. Мы проезжаем сити — пояснял муж.

— Сити? Что такое сити? — отстраненно переспросила я.

Семь часов полета и час, проведённый в аэропорту, сказывались на скорости моих реакций. Я смотрела в окно и тупила, ощущая вселенскую усталость от долгой дороги.

— Сити — это город? — на мгновение мне захотелось поумничать и проявить хоть какую-то смекалку, вперемешку с эрудированностью.

— Да, это центр города. От нашего дома 25—30 минут пути.

Я замолчала. А в моей голове зазвучал голос той внутренней барышни, которая в холодное время года выгуливала свою норковую шубу «в пол» по центральным улицам Одессы:

«Сколько? Катя, ты слышала? Полчаса от дома! Ты понимаешь, милая, что едешь практически в деревню?»

— Почему так далеко от центра? В Одессе я жила практически в центре, — осторожно спросила я мужа, пытаясь успокоить внутреннюю барышню, которая все еще тешилась надеждой на то, что что-то поменяется.

Игорь промолчал.

Свет будто выключили. Мне поплохело. «Полчаса! Вот это поворот. Я так не привыкла. А как же вечерние прогулки по центру: кафе, рестораны, саксофон? А крутые тачки и бутики?» — я присоединилась к «внутренней барышне» и меня тоже накрыла истерия.

«Вы слышите меня? Ау, дорогое Мироздание, это можно как-то остановить?»

«Нееет, мне это уже не нравится, Господи. Давай как-нибудь решим этот вопрос, хорошо? Почему я должна соглашаться на это?»

Остановитесь здесь вместе со мной на секунду.

Двадцать минут назад мужчина за рулём вёз меня так, что моё тело сжималось от страха. Я не сказала ни слова. Ни «пожалуйста, помедленнее», ни «мне страшно», ни даже «включи, пожалуйста, поворотник».

А потом я узнала, что до центра города полчаса, — и во мне поднялся такой гнев, что я обратилась напрямую к Мирозданию с требованием немедленно всё исправить.

Гнев никуда не девается. Он всегда находит выход — просто выбирает мишень побезопаснее. Ту, где за него не накажут, где не придётся ничего решать и ни от чего отказываться. Расстояние до сити ничем мне не угрожало. А человек за рулём — угрожал. И вся сила, которая должна была уйти на «мне страшно, остановись», ушла на бутики и саксофон.

Я тогда искренне считала себя капризной.

Я не была капризной. Я была очень напуганной женщиной, которой некуда было деть свой страх.

Пока мои внутренние диалоги с Господом не получали ответа, я уже представляла себя принцессой в пышном платье, кормящей кенгуру на зеленой лужайке и тут же наступающей в отходы их жизнедеятельности своими белыми изящными туфельками. Мой муж продолжал что-то рассказывать, но я уже не слышала.

Когда мы подъехали к дому, у меня было чувство, что весь мой песочный замок рассыпался. Как будто кто-то подошел и со всей дури долбанул ногой по всей моей конструкции! Меня накрыло чувство жалости к самой себе.

Выйдя из машины, я стала пристально рассматривать всё, что меня окружало в новой реальности: ухоженная улица, стриженые газоны, мяукающий во дворе дома кот. Всё это показалось достаточно безобидным и я немного успокоилась. Но успокаиваться было рано: у самой двери дома меня ждал самый настоящей апокалипсис.

— Здравствуйте, меня зовут Нелли, — протягивая руку, миловидная, но очень постаревшая женщина подала мне знак, что рада со мной познакомиться.

— Очень приятно, меня зовут Катя, — я протянула руку в ответ.

Это была почти девяностолетняя мама моего нового мужа. Дальнейшего диалога я не запомнила. Лишь мимолетную мысль «…только этого мне еще в жизни недоставало… Ну что ж, коллекция пополнилась».

Знаете, что я поняла позже?

Игорь ведь говорил мне о своей маме. Ещё там, в Одессе, до свадьбы. Не скрывал, не умалчивал, сказал прямо.

Я не помню, что именно он сказал.

Не потому, что у меня плохая память, — вы уже знаете, как у меня с памятью на важное. А потому, что решение было уже принято. Я уже согласилась выйти замуж, уже собрала чемоданы, уже пообещала детям другую жизнь. И всё, что могло это решение пошатнуть, моя психика аккуратно пропускала мимо — не спорила, не отрицала, просто не записывала.

Так это и работает. Мы прекрасно слышим человека ровно до того момента, пока он не начинает говорить то, что может отменить наш побег.

Я не спросила его тогда ни одного простого вопроса. Кто живёт в доме, куда я везу своих детей. Насколько это надолго. Что мне нужно будет делать.

Я не спросила, потому что боялась ответа.

— Ты держалась за ручку над дверью всю дорогу. Почему не сказала ему?

— А что бы я сказала? «Ты плохо водишь»? Мы были женаты два месяца.

— Ты могла сказать: «Мне страшно».

— Я не умела. «Мне страшно» — это про меня. А про себя я тогда говорить не умела вообще. Я умела говорить претензиями: почему далеко от центра, почему нет кафе. Так безопаснее. Претензия — это про него. Она не выдаёт меня.

— И он услышал претензию. И замолчал.

— Да.

— Катюша, вы с ним разговаривали так семь лет.

Чай будет позже

— Вы такая красивая! У вас очень тонкие черты лица, — продолжала особа преклонных лет.

Я взглянула на новоиспеченную свекровь и постаралась оценить ситуацию и в ту же секунду поймала себя на мысли, которую до сих пор стыдно записывать. Так, бабулька проживет еще лет пять точно. Спасибо, я пошла. До новых встреч».

Я долго не решалась вписать эту фразу в книгу. А потом поняла, что должна. Потому что её думают все — все, кто когда-либо оказывался рядом со старым, больным, зависимым человеком не по своей воле. Просто никто не произносит этого вслух, а потом годами носит в себе тихий ужас от того, какой он оказался человек.

Вы не плохой человек. Так работает психика, когда её ставят перед сроком без её согласия. Она первым делом ищет, когда это закончится.

Стыдно от этой мысли будет позже. Сначала будет она.

Думаю, выражение моего лица было слишком говорящим. Мой мужчина сразу все понял. Он подошел сзади и я ощутила на своих глазах его теплые ладони.

— А сейчас будет сюрприз, — шепнул он мне на ухо, взял за руку и повёл в дом.

Я шла за ним молча, закрыв глаза и прислушиваясь к тому, что происходило у меня внутри. А там была битва! Все мои внутренние «Кати» пытались договориться одна с другой. Одна кричала: «Валим отсюда!»

Другая — «Да подожди ты! Все не так плохо».

Третья нашептывала: «Не торопись, еще рано принимать решение».

Ну а четвертая размышляла: «Слушай, но секс-то с ним шикарный. На остальное забей».

Стараясь угомонить весь этот хор голосов, я шла и уговаривала себя:

«Катя, сдайся. Отпусти ситуацию. Хватит себя накручивать. Ты же знаешь, что решение найдется».

Я открыла глаза от его поцелуя. К слову, целовался он умеючи! Чем, кстати, здорово дурманил мне голову. Я подняла глаза и увидела… Нет, это было не фото — настоящая картина! Мой портрет на холсте, где я была изображена сидя на роскошном стуле возле белого рояля. Красивая и с идеально ровной осанкой. Женщина на холсте выглядела так, будто у неё никогда в жизни не было ни одного повода напиться. Он сразил меня своим поступком. Это был восторг. Я была так тронута, что не смогла вымолвить ни слова.

Он заказал этот портрет заранее. До моего приезда. Он повесил на стену своего дома женщину, которую видел вживую считанные дни, — и ждал, когда она войдёт в дверь.

Сейчас, спустя семь лет, я смотрю на эту сцену и вижу в ней всё. Я летела к нему через полмира и не помнила его лица. Он ждал меня и повесил на стену моё — только не моё, а такое, каким он его себе представил. Ровная осанка, белый рояль, покой.

Мы оба женились на портретах. И оба потом много лет удивлялись, почему живой человек рядом ведёт себя не так, как изображение…

— Так, а теперь, любимая, пойдем знакомиться с домом.

Да, пожалуй. Это было необходимо. Мне очень хотелось, чтобы мой новый дом меня принял. Вы же в курсе, что у дома тоже есть Душа?

Я шла за Игорем и с каждым шагом мой восторг всё больше сменялся смешанным чувством, очень напоминающим разочарование. Та картинка, что рисовалась всё это время в моей голове разбивалась о суровую реальность.

«А ты как хотела?» — голос моей взрослой Кати периодически интересовался моим состоянием.

«Я? Я хотела красивый дом. В два этажа. И ступеньки в сад. И красивый забор. А этот — обычный, совсем не похож на тот, о котором я мечтала!»

Все остальные части моей личности молчали. Уровень досады и разочарования был выше допустимого. Обычные рассуждения «Ладно, Катя, не бзди, прорвемся…» — не срабатывали. В тот момент я искренне не понимала, что я здесь делаю и почему меня сюда отправили. Заметьте: не «зачем я сюда приехала». А «почему меня сюда отправили». Я уже тогда говорила о собственной жизни в страдательном залоге — как будто меня везли, ставили, размещали. Так говорит человек, который очень не хочет быть автором своего решения. Потому что автор отвечает. А тот, кого отправили, — только терпит.

Далее меня ждал душ и кофе, приготовленный мужем. Сев за стол, я окинула глазами кухню, которая, похоже, была мне не рада. Игорь что-то говорил, чем-то делился. А я… Я просто «отлетела».

Я почти физически ощущала, как в меня плотно вцепилась жертва и настойчиво требовала уехать. Обратно. В Одессу. Вероятно, она полагала, что там всё ещё можно встретить настоящего одессита. И, как минимум, получить дом без девяностолетней матери мужа.

Мои навязчивые мысли о свекрови прервала она же:

— Любочки мои, рада видеть вас. Можно я к вам присоединюсь? — голос свекрови показался мне добрым и заботливым.

— Да, мама, можно. Садись, сейчас сделаю тебе чай, — сказал Игорь и резко поднялся со стула.

Моя свекровь села рядом и, я не помню точно, но кажется она стала спрашивать как меня зовут и знаю ли я её.

Беседа за кофе закончилась быстро. Как-то все это было странно и не слишком интересно. Мой мозг торопил события и требовал ответа: «что теперь будешь делать, Катя? Чашки убраны, кофе выпит, муж собирается на работу. Кажется, ты остаешься одна». Я продолжала сидеть и вроде даже улыбаться новому дому. Но тут снова зазвучал голос свекрови:

— Любочки мои, рада видеть вас. Можно я к вам присоединюсь?

Я застыла в недоумении.

«Что происходит? Она 3 минуты назад закончила пить чай. Почему она снова пришла? Она что, забыла?»

Игорь очень вежливо и учтиво стал объяснять маме, что мы совсем недавно закончили пить чай. И что «чай будет позже». Свекровь ушла недовольная. Я продолжала пребывать в замешательстве.

В отдалённых уголках памяти стал всплывать наш с Игорем разговор о его маме. Я вспомнила его слова: «у мамы деменция». Господи, что такое деменция? И чем страшна эта болезнь?

Я тут же открыла гугл и вбила запрос: «Деменция, болезнь, последствия». Ответ поисковика меня шокировал: «деменция — потеря короткой памяти. Мозг больного не способен запомнить, что произошло 15 минут назад. При этом сохранена память на события десятилетней, двадцатилетней давности. Заболеванию чаще всего подвержены люди старше 50-ти лет».

Ну вот. Приехали. У моей свекрови деменция. И как с этим быть?

Пока я штудировала информацию, голос свекрови снова вернул меня в эту реальность:

— Добрый день, — говорила она, — рада вас видеть! Можно вас поцеловать в головочку?

— Добрый, добрый, — вымолвила я, — конечно, можно.

Мне кажется, она была настолько уверена в своих действиях, что мое разрешение ей не требовалось.

— Я бы хотела выпить чашку чая. Можно с вами? — спросила свекровь.

— Мама, ты только что выпила чай. Когда будет следующий, я позову тебя, — взял на себя удар Игорь.

— А почему ты не можешь сделать ей чай? — поинтересовалась я.

— Любимая, она будет ходить и постоянно просить чай. Она не помнит что было 5 минут назад, — объяснил Игорь.

— Давай я сделаю ей чай и она посидит еще немного? — мне хотелось как-то разрядить обстановку. Я вообще очень любила вмешиваться в чужие жизни, полагая что давно разобралась со своей.

Я встала, заварила чай, положила на блюдце два бисквитных печенья и подала своей новой свекрови. В тот момент я была уверена, что просто разряжаю обстановку. На самом деле я платила. Я была в чужом доме, без языка, без денег, без работы, без права здесь находиться дольше, чем написано в визе. У меня не было ни одного основания считать себя тут своей.

И я взяла единственную валюту, которая у меня была, — услугу.

Так делают почти все женщины, которые не верят, что их можно любить просто так. Они входят в дом и сразу начинают быть полезными. Мыть, кормить, ухаживать, разряжать обстановку. Не потому что добрые. Потому что за место надо платить, а платить больше нечем. Эта пожилая женщина была для меня новым, еще неопознанным объектом. Со свекровями я дел никогда не имела.

Игорь уехал на работу, а я решила отправиться на прогулку с Гугл-навигацией. Новые кроссовки, которыми я планировала сразить Мельбурн, уже на втором километре здорово натерли мне ноги. Я волочилась медленно, разглядывая дома. Особое внимание привлекали те, что были построены в английском стиле — они выглядели, будто из прошлой жизни. От них веяло чем-то родным, но холодным, заставляя останавливаться и просто смотреть: на ухоженные газоны, высокие окна, острые крыши и двери с надписью «Welcome».

В тот день я прошла около 10 км по окрестностям района, где жил Игорь. Сейчас, когда пишу эту книгу, понимаю, что осознанно не пишу «по окрестностям моего дома». Это был не мой дом. Мне было не комфортно. И очень хотелось домой.

За время моей прогулки Игорь успел освободиться и, возвращаясь домой, встретил меня на остановке. Я сидела с растерянным видом и не знала, куда идти дальше. Английского я не знала, куда ехать — тоже. Заблудилась… В этот момент я чувствовала себя настоящей «жертвой обстоятельств»! Казалось бы: разберись, Катя! В телефоне есть карта! Но «Кате» было удобно ныть.

— Любимая, а как ты оказалась на этой остановке? — засмеялся Игорь.

— Привет. Я не хотела открывать навигацию, думала память не подведет. А потом, когда сверилась с картой, поняла что ушла очень далеко…

Мы приехали домой, где нас снова встретила свекровь. У меня было ощущение, будто она все время стоит у двери и караулит кто и когда возвращается.

— Любочки мои, как хорошо что вы вернулись! Я так рада вас видеть, — улыбалась свекровь

Я видела что Игоря это напрягает. И когда мы вошли в кухню, его мама была тут как тут. Она комментировала каждый наш поцелуй и выражала сожаления о том, что под рукой нет фотоаппарата, чтобы сделать хорошие снимки. Затем она восторгалась нашей парой и тем, какие мы красивые. А после, когда Игорь сказал ей, что она может идти в свою комнату и мы позовем ее на ужин, она ответила:

— Ты со своими потаскухами лучше разбирайся, а я как нибудь сама справлюсь!

«Беги, Катя, беги!» — орала в моей голове та субличность, которой я ещё не успела дать определения.

«С кем это можно обсудить?» — не унималась я, перебирая в голове тех, кого уже знала. Мне нужно было срочно принять решение! Домой хотелось, как никогда ранее. «А может позвонить Татьяне, моей йогине? Она, «выдавая» меня замуж, наверняка не могла и предположить о таком событийном ряде…. Вот уж повеселю ее: «дорогая, ты знаешь, вместе с мужем бесплатным комплектом шла свекровь. Эдакая еврейская мама».

И я стала звонить всем, кого знала. С одним лишь желанием: пожаловаться на судьбинушку, рассказывая о невыносимых обстоятельствах и о том, что жить со свекровью в одном доме я не намерена. Мои же друзья уповали на то, что Игорь — хороший человек и мои дети будут счастливы в Австралии. А теперь посчитайте вместе со мной, скольким людям я это рассказала.

И скольким не рассказала.

Одному. Тому единственному, кто мог что-то изменить. Он в это время был в соседней комнате.

Разница между жалобой и просьбой — в риске. Жалоба безопасна: собеседник далеко, он ничего не решает, он посочувствует и положит трубку, и тебе станет легче ровно настолько, чтобы дотерпеть до завтра. Просьба опасна: на неё можно получить «нет».

Поэтому жаловаться можно бесконечно. А попросить — страшно один раз.

Я выбрала бесконечно.

И вот ещё что важно, и я хочу, чтобы вы это услышали.

На мою свекровь злиться было нельзя. Она больная. Она не виновата. Она не помнит, что сказала, через минуту после того, как сказала. Но злость-то никуда не делась. Она стояла во мне и искала, куда ей деться. И нашла ровно одного человека — здорового, вменяемого, находящегося рядом и способного отвечать.

Игоря.

Все семь лет всё, что я не могла сказать его матери, я говорила ему. Каждое «сколько можно», каждое «я так больше не могу», каждый мой срыв был адресован ей, а прилетал ему.

Это не оправдывает ни его молчания, ни его выбора. Но это моя часть правды, и без неё книга была бы нечестной.

На момент этих событий я еще не имела четкого представления о том, как выглядят жизненные ситуации, устроенные не тобой, а Богом. А ведь то, что предначертано свыше — складывается легко: легко познакомились, он легко прилетел в Одессу, мы легко поженились, мне легко дали туристическую визу в Австралию и вот, я здесь! Действительно легко.

Еще много лет после переезда я расценивала свою молниеносную смену жительства как очередное испытание. Радоваться? Благодарить? За что? За то, что у меня «забрали» мою Одессу? Ведь жизнь там только-только начала складываться! Суд был окончен, дети устроены. И я могла снова приниматься за работу. «Разве нет, уважаемая Вселенная?»

Я посмотрела на календарь — 18 марта 2016 год. Обратный билет — 29 марта. Еще 10 дней. Не могу сказать, что обстановка накалялась… Все было одинаково тошно. Свекровь выходила утром, затем снова утром, потом опять утром, каждый раз забывая что она уже завтракала. Я чувствовала, что мои личные границы сломали. Мне приходилось делить пространство с кем-то другим, практическим чужим человеком! При том, что за последние три года я привыкла жить с детьми и делать то, что хочу я!

В тот день Игорь повез меня далеко за город, в живую природу, покормить кенгуру. Австралийские магистрали меня здорово укачивали, я засыпала через 5 минут после того, как мы отъезжали от дома и просыпалась по прибытию в очередную «страну чудес».

Во мне заново стали рождаться детские эмоции, будто девочку привезли посмотреть на зверушек, а в мешочке у нее морковь и яблоки. Увидеть кенгуру в живую было для меня чем-то особенно прекрасным! Они милые. Безобидные. А при виде их забываешь все свои переживания и отлетаешь от мирских вопросов.

Но когда я переступила порог дома моего мужа, мне снова захотелось убежать. Как женщина я не чувствовала себя хозяйкой. Меня привезли в дом, где уже жила фигура высшего порядка.

— Катя, почему ты снова молчала? — интересовалась моя взрослая Катя, которой сейчас почти 42 года.

— Я надеялась, что Игорь — мудрый человек и поймет, что жить под одной крышей со свекровью — не лучшая идея. Тем более, больной свекровью.

— А ты забыла что нужно о проблемах говорить ртом?

— Знаешь, переехав в Австралию, я как будто перешла на новый уровень. Только снова на нулевой этаж. Я позабыла все выученные уроки в Одессе. Будто весь мой опыт остался там. И, признаюсь честно, мне легче было убежать, чем проговаривать свои ценности.

— Нет, милая. Опыт остался при тебе. Просто в Одессе у тебя была квартира, работа и язык. А здесь ты решила, что тебя можно выгнать. И замолчала.

— …Да.

— Тогда назови вслух, чего ты боялась.

— Неоправданных надежд.

В моей голове все четче звучало одно слово — «убежать». На этом все. Конец.

Я водила глазами, наблюдая за фигурой Игоря, когда он готовил ужин, подмечая его хозяйственность, энергичность. Ужины он, конечно, готовил просто обалденные. «Готовит как Боженька» — думала я. Его руки ловко мешали салатные листья, на сковороде томились креветки, на изящном блюде нарезан сыр, в бокалы — разлито вино. И каждый раз, когда он разворачивался лицом ко мне, маневрирую между плитой и столом, накрытым яствами, он страстно меня целовал.

У этого мужчины на кухне все «горело». Красивая подача, музыка, атмосфера! И запах его тела. А может я приняла хорошо поставленный спектакль за любовь…?

Но блин… его мама….

Почему так? Почему нельзя, чтобы было все гармонично? А может его мама и есть гармония? (Смеюсь в голос)

Я начала привязываться к нашим разговорам за ужином. Со стороны Игоря — множество планов, мыслей, идей. С моей стороны — малодушие, которое не давало свободу моему языку. Я не могла сказать: «Нет, такие условия проживания меня не устраивают!» И, стараясь тщательно обдумать план на будущую жизнь, я уже крутила в голове мысль: а что если я не вернусь сюда больше? А что если…?

Посчитайте, скольким людям вы за последний месяц пожаловались на человека, с которым живёте.

А теперь посчитайте, сколько раз вы сказали об этом ему самому. Если первое число больше второго — дело не в нём. Жалоба снимает напряжение ровно настолько, чтобы вам хватило сил не менять ничего.

Страшное известие

В ту ночь меня разбудил телефонный звонок. Один, второй, третий. Телефон долго звонил где-то в отдаленной комнате.

— Игорь, проснись. Твой телефон… мне кажется, он звонил, — я была встревожена.

Игорь медленно поднялся с кровати, зевая и потирая лицо. Он побрел на звук навязчивого звонка, который пугал своей настойчивостью. Я шла за ним в полумраке, ощущая босыми стопами каждый шаг, гулко отдающийся в ночной тишине, на фоне нескончаемого дребезжания телефона.

Он поднес трубку к уху. Я затаила дыхание, тревожно вглядывалась в его лицо. Оно застыло и, в полумраке, стало похоже на восковую маску — безжизненную и пугающую.

Спустя несколько секунд разговора его взгляд метнулся в мою сторону и я увидела в нем то, от чего ощутила липкий холод вдоль позвоночника. Я видела, как губы на застывшей маске дрогнули и по щекам пробежала судорога, искажая лицо гримасой невыносимой боли. Игорь отшатнулся и не выпуская трубку телефона из рук, закричал:

— НЕЕЕЕЕЕТ!!

Его крик острым лезвием полоснул ночную тишь, ударил эхом о стены и прошел сквозь меня, оставляя после себя леденящую пустоту.

Я замерла на вдохе, почувствовав, как воздух в комнате стал тяжелым и вязким, как смола. Внутри что-то оборвалось.

Игорь кричал, но я не понимала ни слова. Меня, будто колпаком, накрыла звенящая тишина, заглушая его крик. Сквозь этот глухой вакуум до меня долетел его отчаянный стон:

— Максим… Максим…! Любимая, только не бросай… не бросай меня!

Я поняла, что случилось что-то страшное.

Максиму было шестнадцать лет.

Я никогда его не видела. Ни разу — вживую, глазами, в одной комнате. Я знала его по фотографиям и по голосу.

Мы с Игорем тогда часами разговаривали по телефону — двенадцать тысяч километров, разница во времени, я на своей кухне в Одессе, он на своей в Мельбурне. И иногда где-то там, на его стороне, раздавалось: «Пап?» Игорь на секунду отводил трубку, отвечал ему — коротко, мягко, тем особенным голосом, которым мужчины разговаривают только со своими детьми, — и возвращался ко мне.

Вот и всё, что у меня есть.

Мальчик, которого я знала голосом.

Мое тело перестало слушаться. Руки обмякли, дыхание стало рваным. Ноги словно приросли к полу. Я не знала языка. Я не знала, кому здесь звонят в таких случаях. Я не знала ни одного номера, кроме его собственного. Я была в этой стране одиннадцатый день.

И я застыла.

Это было в третий раз за две недели. В машине из аэропорта. На пороге, когда мне протянули руку. И теперь.

Только в первые два раза замирание было привычкой. А в эту ночь оно было правдой: делать действительно было нечего. Мужчине, у которого только что погиб сын, нельзя помочь. Рядом с ним можно только находиться.

Сердце гулко стучало в груди, а я пыталась дышать, судорожно соображая, что делать. Единственной здравой мыслью стало — позвонить брату Игоря. Дрожащими пальцами я набрала номер и сообщила о звонке из полиции.

В ту страшную ночь погиб младший сын моего мужа.

                                      * * *

Когда приехал брат, Игорь был почти без сознания, но все еще продолжал орать. В этом отчаянном крике повторялась одна и та же фраза: «Любимая, только не бросай меня!» Не «за что?» Не «мой мальчик». Не имя сына.

«Не бросай меня».

Я не сразу услышала, что он сказал. А услышала — через годы.

Человек, у которого в эту минуту рухнул мир, просил не о сыне и не о справедливости. Он просил гарантию. У женщины, с которой был знаком четыре месяца и женат восемь недель.

Так говорит не взрослый мужчина. Так говорит ребёнок, которого уже однажды оставляли.

Я тогда об этом не думала. Я думала о таблетках.

В воздухе пахло лекарствами. Я дрожащими руками подавала мужу таблетки.

Под убойной дозой успокоительных нам удалось уговорить его лечь хотя бы на пару часов, но я понимала: ночь еще не закончилась. Она только начиналась.

Леденящее чувство страха подкатывало к моему горлу снова и снова, вызывая нервную тошноту. Вновь и вновь я прокручивала в голове кадры последних событий и с новой силой ощущала ужас, который пронизывал все мое тело изнутри.

Меня трясло мелкой дрожью. Я продолжала сидеть в парализованном состоянии, без возможности здраво мыслить. Игорь спал. В голове метались мысли и я не могла их успокоить самостоятельно. Появилась идея попросить таблетку и для себя. Я не попросила. Мне не пришло в голову ни одного разумного объяснения, почему мне тоже может быть плохо. У меня ведь никто не умер.

Вот это и есть иерархия горя, о которой почти никогда не говорят. В доме, где случилось несчастье, у всех есть невидимые номера. Первый номер имеет право на всё: кричать, не вставать, не есть, не отвечать. Второй номер подаёт таблетки. Третий варит суп и отвечает на звонки.

И чем ближе ты к беде, тем меньше у тебя прав на собственные чувства. Потому что всегда найдётся тот, кому хуже.

У свидетеля горя нет ни похорон, ни соболезнований, ни разрешения плакать. У него есть только работа: держать.

Я стала невольным свидетелем горя, которое прямо сейчас происходило с моим мужчиной. Это было настоящим кошмаром. Уснуть я так и не смогла. В ту ночь мне захотелось убежать еще больше…

Помню, как взяла в руки телефон и написала смс: «Мамочка, я не знаю что делать, у Игоря произошло горе. Его младший сын погиб несколько часов назад». «Почему так, мамочка? Почему это происходит в моей жизни?»

Я не помню, что она мне ответила. Но ответ на этот вопрос я смогу найти только через 6 лет.

В ту ночь мы знали, что Максима больше нет.

Что именно произошло, мы узнали позже.

Максим ушёл из жизни сам.

Я не буду писать об этом подробно — ни как, ни где. Не потому, что скрываю, а потому, что за этими подробностями нет ничего, кроме чужой боли, и они не нужны ни вам, ни мне. Есть только один факт: шестнадцатилетний мальчик принял решение, которое нельзя отменить.

— Расскажи какие мысли были после трагедии? Как ты поняла, что не можешь уехать и бросить Игоря? Что ты чувствовала?

— Знаешь, вся наша история, начиная со знакомства, была похожа на разыгранный Богом сценарий. Мол: вот тебе мужчина, выходи замуж, бери детей, переезжай в Австралию и строй семью. А я, к тому моменту, уже настолько устала бороться с жизненными обстоятельствами, что просто ответила: «Ок, я выйду замуж. Переехать с детьми на другой конец света? Хорошо. Если Тебе так угодно».

Вот только «вводные» ко всей этой истории были таковы: «Мужчина у тебя появится сразу, а полюбишь ты его потом. Через горе».

Здесь мне нужно остановиться и сказать вам одну вещь. Возможно, самую важную в этой книге.

До той ночи я собиралась сбежать.

Я честно, всерьёз, каждый день примеряла обратный билет. У меня были и билет, и виза, и квартира в Одессе, и дети, которые ждали меня там. Дом мне не понравился, свекровь меня пугала, муж возил меня по хайвею так, что я держалась за ручку. Я уже почти всё решила.

А потом умер Максим — и решать стало нельзя.

Оставить мужчину в горе — значит стать чудовищем. Не в его глазах. В своих собственных.

С той ночи мой брак перестал быть выбором и стал обязательством. Разница огромная. Из выбора можно выйти, оставшись хорошим человеком. Из обязательства выйти нельзя — можно только сбежать, и сбежавший всегда предатель.

Именно там, на кухне, среди таблеток и чужого крика, я перестала быть женщиной, которая может уйти. И стала женщиной, которая должна остаться.

Мои чувства к Игорю действительно проснулись после той ночи. Мне хотелось быть рядом, подставить плечо. Хотя до недавнего времени мои плечи не были опорой даже для меня самой — а для него смогли. В ту ночь он стал мне родным. Так, в общем-то, и случилось. Только проживая этот момент, я почувствовала, как мое сердце стало раскрывается ему навстречу.

С родственниками мужа пришлось познакомиться при самых непростых жизненных обстоятельствах, пока все вокруг твердили: «как же ей не повезло…»

— Ты ведь призналась Игорю, что если бы не смерть его сына, ты бы сбежала?

— Да. И только через шесть лет поняла, что именно это событие удержало меня от побега.

— А если бы не удержало?

— Я бы улетела в конце марта. И жила бы дальше, считая себя женщиной, которой просто не повезло с мужем.

— И не написала бы ни одной книги.

— Не написала бы.

— Тогда скажи вслух то, что не решаешься.

— …Что горе, которое перевернуло его жизнь, оказалось тем, что построило мою.

— Да. И тебе с этим жить. Это и есть взрослость.

Я улетела из Австралии спустя 2 недели. Смотреть в его глаза было очень больно, практически невозможно. Он молил меня взглядом не улетать, а сердце стучало так, будто он теряет нечто важное. Слезы, блестящие в уголках мужских глаз, способны испепелить женскую Душу. Ведь мы, женщины, все пропускаем через себя намного быстрее. Больно? — Проревелась и пошла дальше, выпрямив спину. У мужчин все иначе.

Наше прощание в тот день было похоже на расставание двух родственных душ, которые когда-то согласились пройти этот урок вместе. Но теперь я точно знала, что вернусь.

Как раньше больше не будет

В тот год я совершила 19 перелетов. Поднимаясь в небо, я каждый раз говорила с Ним. Я делала это интуитивно, чувствуя, что эти разговоры приведут меня к чему-то большому.

Посадка была окончена, место рядом со мной оказалось свободно. Я надела наушники и сделала музыку погромче. Открыв заметки в телефоне, я стала быстро отстукивать пальцами, набирать текст. Я описывала все последние события, которые происходили в моей жизни. Рассказ складывался легко и быстро — так, будто кто-то диктовал, а я едва успевала. В какой-то момент меня прошибли слезы. Тогда я подумала, что это лишь моя сентиментальность. А сентиментальность — равно слабость… Да и вообще, кому нужны мои истории?

Сегодня я пишу свою вторую книгу.

30 часов в полете. Одесса встретила солнцем, слепящим мои заплаканные глаза. В аэропорту меня ждала мама. Моя опора и поддержка, мой преданный «друг». Сколько же она всего пережила со мной.

Дома ждали дети. Мои родные души. Однажды они выбрали меня, чтобы вместе, рука об руку, проходить свои жизненные уроки. Мы не виделись с ними месяц. Для меня такой срок — все равно, что если бы мне перекрыли дыхание. Я не могла нормально функционировать без наших долгих объятий по утрам, без прикосновений губами к их волосам. Особенно остро я стала это ощущать после трагедии, в которой Игорь потерял сына.

Я ехала в машине, наблюдая за ощущениями и состояниями, которые проживала. За этот месяц многое изменилось. Я стала совсем по-другому воспринимать окружающую реальность. Жизнь теперь казалась такой красочной! Те вещи, которые раньше казались простыми и обыденными теперь стали представлять огромную ценность.

«Боже, а ведь я счастлива! У меня есть дети. С ними все хорошо, они целы и невредимы!» — кричала я в пространство.

— Мамуль, какое вокруг все странное! — делилась я с своими мыслями. — Это мой дом? Я точно здесь живу? — продолжала я задавать вопросы.

— Доченька, ну конечно. Ты жила в другой стране целый месяц. Конечно, тебе все кажется иным.

— Мам, но здесь все какое-то чужое. Будто не мое.

— Это нормально. Часть твоей души уже не здесь, — ответила мама. — Одесса прощается с тобой. Тебя ждут новые берега и совсем другие масштабы. Я тогда услышала в этом утешение. А это было предупреждение. Моя мама, женщина, которая всю жизнь говорила простыми словами, сказала мне в тот день главное: назад дороги не будет. Не потому, что кто-то закроет её. А потому, что возвращаться станет некому — той, которая отсюда уезжала, уже не существовало. Как раньше больше не будет. Ни с городом. Ни с мамой. Ни со мной.

По приезду я долго-долго обнимала детей. Мы смеялись с ними так, что всю мою усталость как рукой сняло, будто и не было этого 30-ти часового перелета. Наобнимавшись, дети стали раскрывать подарки и пробовать сладости, которые передал для них Игорь.

Ну а мне нужен был покой. Все мои внутренние силы были на исходе. Казалось, будто я отдала всю себя, до последней капли, пока была рядом и поддерживала Игоря. Следующие три дня я провела в постели. Меня уложили высокая температура и ощущение, что переломаны все кости. Аппетита не было. Эмоций тоже. Одна мысль и одно чувство — благодарность за живых детей.

Я тогда ещё не понимала, что со мной.

Сейчас понимаю очень хорошо.

Месяц я держалась. Месяц я была той, за кого держится другой человек: не плакала при нём, находила слова, готовила, обнимала, дышала ровно, когда он не мог. У горя, которое случилось рядом, есть неписаное правило: плачет тот, чья потеря. Остальные держат.

И я держала.

Тело не спорило. Тело просто ждало.

Оно дождалось момента, когда я оказалась дома, среди своих, за закрытой дверью, — и обвалилось. Температура, ломота в костях, полное отсутствие эмоций.

Это не была простуда. Это было отсроченное горевание.

Я не позволила себе прожить его чувствами — и оно вышло телом. Так бывает всегда: то, что не проплакано, не проговорено, не прожито, никуда не девается. Оно уходит вглубь и ждёт, когда станет безопасно. Три дня я лежала и не понимала, почему мне так плохо, когда всё вроде бы хорошо. Мне было плохо, потому что наконец стало можно.

Ночь, когда произошла трагедия, оставалась в памяти как самое серьезное испытание. Я догорала изнутри. Я тлела от боли. Я скучала по Игорю. Мне было тяжело без него. И я знала, что ему без меня тоже.

Но дни летели, я восстанавливалась. Становилось легче. В далекой Австралии Игорь занимался организацией нашего с детьми переезда. По его прогнозам у нас был год: от момента подачи документов и до получения ВИЗы.

— Любимая, не переживай, все успеешь, — говорил он. — Даже если Юля и Алеша пойдут в школу с нового учебного года. В Австралии школа начинается в феврале.

— Как в феврале? — недоумевала я.

— Да, учебный год заканчивается в конце декабря. А новый в феврале, — пояснил он. — Сейчас май, документы могут рассмотреть к декабрю, затем медкомиссия, а потом вы переедете. В аккурат к новому учебному году.

Я старалась не думать о таком далеком будущем. Будь как будет.

В мае дети закончили школу и мы стали чаще ездить в Крым, к моим родителям. Я будто старалась впрок напитаться общением с ними. Запомнить, как выглядят руки отца, как ощущаются мамины объятия, из какой чашки она любит пить кофе. Я старалась отпечатать в памяти даже такие мелочи, как угол, в котором расположен чайник, или запах горохового супа, которым так вкусно пахло на ее кухне.

Я понимала, что совсем скоро придет время, когда нужно будет окончательно «перерезать пуповину». Она не могла больше тянуться так далеко, целых пятнадцать тысяч километров: от Мельбурна до Севастополя.

В июне родители попросили взять с собой детей в длительную поездку по России. Мама понимала, что скорее всего это их последняя поездка в юном возрасте, когда можно все так легко организовать.

Однажды, когда мне было лет 8, моя прабабушка тоже взяла меня в путешествие. Это была поездка в Санкт-Петербург. Это воспоминание я храню и сейчас, как самое теплое и прекрасное.

Пока дети путешествовали по России с родными, я снова улетела на три недели в Австралию. На этот раз мой чемодан весил 35 килограмм: я собрала все зимние вещи, понимая что скоро перееду насовсем.

В Австралии ждал Игорь. Ему было невыносимо: он остался со своим горем наедине. Его дети перестали с ним общаться вскоре после трагедии. Для меня такое решение стало загадкой, но чужая семья — всегда потемки и сколько бы я не пыталась понять причину, я не смогла по сей день. Конечно, у каждого своя правда. Но интересный момент: на сегодняшний день, когда я пишу эту книгу, дети Игоря наблюдают за мной в социальных сетях. Они ставят лайки и реакции в виде огонечков. Но сообщения не пишут. И общение с отцом возобновить не желают.

На фоне этой ситуации мое сострадание к Игорю росло все больше. Я отучала себя говорить мужу «нет». Не сразу. Не одним решением. Так вообще ничего не происходит. Это шло по капле. «Да, конечно». «Как скажешь, дорогой». «Мне всё равно, реши сам». «Ничего страшного, я подожду».

Каждое отдельное «да» было мелочью. Каждое отдельное «да» было добротой. Я ведь не могла спорить с человеком, который только что похоронил сына. Кто бы смог? Все навыки, которые я обрела в Одессе отстаивая в суде свои права, отвоевывая положенное мне по праву, сохраняя достоинство даже тогда, когда меня пытались унизить и оскорбить — все это я постепенно теряла, с каждым «да, как скажешь, дорогой».

Знаете такую особенность: многие люди полагают, что доброта — проявление слабости. Ее часто принимают за бесхарактерность. Но я хотела семейного счастья. Ради этого я ежедневно окутывала наши с Игорем отношения лаской и заботой. Я считала нас идеальной парой. Он не кричит, не скандалит, не подавляет. Я — всегда соглашаюсь с его мнением. Идеально.

— Скажи мне, где в этой идеальной паре была ты?

— Я была рядом.

— Ты была удобна. Это разные вещи.

— Я не отдавала себя силой. Меня никто не заставлял. Он ни разу на меня не повысил голос.

— И потому ты не заметила потери. Катюша, послушай внимательно, это важно — и не только для тебя. Границы редко ломают. Их гораздо чаще отдают сами. Не под криком, а под жалостью. Не от страха, а от сострадания. Женщине легко устоять, когда на неё давят: тогда включается злость, а злость — это сила. Но когда перед ней человек, которому по-настоящему больно, злость становится стыдной. И она сдаёт позицию за позицией, и каждый раз ей кажется, что она поступает по-человечески.

— А разве нет?

— По-человечески — это сказать «мне тоже тяжело». Ты этого не говорила ни разу.

— Я не могла. Как я могла жаловаться рядом с его горем?

— Вот здесь и произошёл обмен. Ты платила своими «да» за то, чтобы тебя не оставили одну в чужой стране, рядом с чужим горем, без языка и без прав. Он ведь не выставлял счёт. Счёт выставила ты сама — себе. И честно оплачивала его несколько лет.

— Господи.

— И ещё одно. Ты назвала это идеальной парой. Пара, в которой не бывает конфликтов, — это не идеальная пара. Это пара, в которой одного человека нет. В вашей — не было тебя.

Не та война

Это произошло во время моего второго визита в Австралию.

К тому времени я успела заметить странное. В моей жизни впервые за много лет стало тихо.

Никто не приходил под утро. Не нужно было проверять карманы, считать чеки, выслеживать чужую машину под чужим домом. Меня будили запахом кофе, а не хлопком двери. И в этой тишине я — та, что годами держала оборону, — вдруг не знала, куда девать руки.

Тогда я думала, что просто ещё не привыкла.

Сейчас я знаю: женщина, которая двадцать лет умела чувствовать любовь только через боль, в тишине не отдыхает. Она ищет.

И находит.

По дороге домой, когда Игорь был за рулем, ему позвонила бывшая. Нет, не жена. Он очень злится, когда я называю Ольгу бывшей женой.

Их пара просуществовала 9 лет, но совместное проживание продолжилось не больше полугода, пока Ольга была беременна. Потом они разъехались по разным домам и периодически встречались. Этакий гостевой брак.

Из рассказов Игоря я сделала вывод, что их отношения носили абьюзивный характер, в котором «агрессором» была Ольга. Расстались они за год до моего появления в жизни Игоря.

Их диалог происходил на громкой связи. Я старалась не вникать в суть и не обращать внимания — они обсуждали финансовые вопросы по оплате за обучение их совместной дочери. И на этом вроде бы все. Но нет…

Ольга сменила тему разговора:

— Алина сказала ты купил себе новый телефон?

— Да, новую модель Samsung.

— И как он тебе?

— Хороший, удобный, быстрый. Камера отличная, — спокойно ответил Игорь.

Что-то во мне сдвинулось раньше, чем я успела подумать. Живот стал плотным, как перед ударом. Ладони — влажными. Я смотрела в лобовое стекло на чужие пальмы вдоль чужой дороги и очень внимательно слушала разговор про телефон. В этот момент я почувствовала, что такая смена темы разговора была лишь предлогом обсудить что-то еще. И через минуту я в этом убедилась окончательно:

— Как поживает твой брат?

— Вроде нормально. Все по-прежнему.

Я внимательно посмотрела на Игоря. Мой взгляд выражал недоумение. Я была удивлена тем, как легко они, «бывшие», перешли на личные темы.

— А как его мальчики? Как у них с учебой? — удивление на моем лице сменила злость.

Игорь закатил глаза, демонстрируя свое желание поскорее закончить этот разговор, но, тем не менее, продолжил отвечать на вопросы Ольги. А дальше Ольга стала говорить что-то такое, в чем я услышала критику и личное отношение к чужой семье, а мой муж продолжил кивать и поддакивать. Впервые я увидела в нем «тюфяка», у которого нет своего мнения. Было очевидно — он не может закончить этот разговор.

И тут я поняла: бывшие отношения моего мужа еще не проработаны. Закончены, но не проработаны. Ольга все еще имеет влияние на Игоря, тем самым «удерживая» его рядом.

В моей голове заговорила «опытная паникерша»:

«Даже если мужик хороший — это вовсе не гарантия того, что он тебе никогда не изменит, не бросит. Или не вернется к бывшей».

Я больше не могла сдерживать свое недовольство и стала громко его выражать. Во мне проснулась истеричка и руки потянулись к красной кнопке его телефона. Вероятно Ольга услышала меня и вскоре закончила разговор. Тогда, когда она посчитала нужным.

Внутри меня все кипело. Я выдохнула, пытаясь взять себя в руки и начала разговор:

— Любимый, — начала я довольно мягко, — скажи мне пожалуйста, почему ваши разговоры с Ольгой выходят за пределы обсуждения алиментов и других финансовых вопросов? На мой взгляд, это не те отношения, что бывают между «бывшими».

— Дорогая, у нас нет с Олей «других» отношений. Она спросила, я ответил. Все.

— Почему тогда вы обсуждаете покупку нового телефона? — мой тон нарастал, — Зачем ей новости о семье твоего брата? — не унималась я.

Игорь молчал.

Моя реакция, как мыльная пена, вылезала изо всех щелей. Моя психика не прошла эту проверку. И я тоже.

— Я прошу тебя прекратить разговоры на темы, которые не касаются вашей дочери. Я принимаю тот факт, что у вас есть общий ребенок. Остальное — в прошлом! А эти разговоры… это больше смахивает на дружбу, которая в любой момент может перейти в возобновление отношений! — выпалила я свой вердикт

— Хорошо, я тебя понял, — сказал Игорь, — и давай на этом поставим точку.

Но «поставить точку» мне не удавалось. Внутри меня все колыхало от злости. Моя внутренняя женщина снова почувствовала опасность, соперничество. Меня атаковали мысли: «а что, если она лучше, чем я?! Все пропало…»

— Расскажи, пожалуйста, подробнее, что ты там чувствовала? Что вспомнила?

— Это был перенос. Перед глазами был образ отношений моего второго мужа Сергея и Светланы — его любовницы. Эти его измены. Предательство.

— Что ты увидела перед глазами?

— Одессу. Машину Сергея под домом Светланы. Себя в темноте, за углом, с телефоном в руках. Светлана была самодостаточна: машина, квартира, должность. А я, на ее фоне, просто девчонка, которая изо дня в день ищет своего мужа, выслеживая его машину под домом любовницы. Я чувствовала, что у Сергея к Светлане больше уважения, чем ко мне. Она — личность. А я — ничто.

Из рассказов Игоря об Ольге я поняла, что она тоже самодостаточна. Высокая должность, хороший доход, дом, машина — все при ней. На фоне ее лидерства я снова опустила себя на дно.

Кроме выученных когда-то методов — закатить скандал и обидеться — других способов я еще не знала. «Жертва» здорово управляла моим сознанием.

— Скажи честно. Тебе было страшно — или тебе стало легче?

— …

— Не спеши.

— Легче.

— Почему?

— Потому что я наконец поняла, где нахожусь. Три недели до этого я жила в чужом доме, где меня кормили, возили, обнимали, — и я не понимала, что мне с этим делать. Я не умела быть в безопасности. Я умела воевать. И когда появилась Ольга, я почувствовала облегчение: вот оно. Вот моя война. Я знаю эти правила.

— То есть ты не нашла угрозу. Ты нашла знакомое.

— Да.

— Знаешь, что самое трудное для женщины, которая двадцать лет выживала? Не боль. Тишина. В боли она знает, кто она. В тишине — нет. И тогда психика делает то, что умеет: возвращает привычную конфигурацию. Двое и третья. Всегда двое и третья. Не потому, что тебе нужна была Ольга. Потому что тебе нужен был треугольник.

— Я тогда этого не знала.

— Конечно, не знала. Ты просто села в кресло, которое всю жизнь стояло в твоей комнате.

Мудростью, присущей женщине 35-ти лет, я не обладала. Сперва вспылить, затем впасть в жертву — вот моя тактика. Ах, да! Еще обязательно обвинить оппонента во всех грехах, навязав чувство вины. В этом, в общем-то, и был весь смысл. Ведь по логике, когда человек виновен, он какое-то время не совершает подобных поступков.

Я тогда сказала мужу, что своими разговорами с бывшей он сделал мне больно. Да, своего я добилась: он почувствовал себя виноватым. Это было не сложно, у него все еще оставался «синдром виновного» из прошлых отношений, который ему привила Ольга. Ну а мне это было на руку. С того момента я постепенно стала занимать роль «ведущего» в нашей семье. А он, соответственно, стал «ведомым».

На следующий день снова поступил звонок от Ольги. Она просила забрать их дочь из музыкальной школы. Игорь стал в ответ бормотать что-то невнятное, объясняя что сегодня не может: помогает брату с переездом, арендовал для этого машину, которую нужно вовремя вернуть…

Со стороны его отказ выглядел как нелепые оправдания. Я молча наблюдала. И быстренько сделала для себя вывод: если моим мужем может управлять другая женщина, значит смогу и я.

Не прошло и недели, как от Ольги снова поступил звонок. В этот день у нас было запланировано путешествие на север Австралии, в место под название Голд-Кост, где круглый год лето. Это был подарок Игоря на полугодовщину со дня нашей свадьбы, чтобы мы могли немного погреться в июле на солнце, потому как я еще не привыкла к мысли о том, что теперь июль — это зима.

Реакцию на очередной разговор с «бывшей НЕ женой» я выдала сразу в виде ультиматума:

— Я никуда не лечу. Можешь взять Ольгу, Алину и полететь с ними! — выпалила я, когда он положил трубку. — Ты оправдываешься перед ней, как перед женой! Я полагаю, что ваши отношения не закончены! — бомбила я.

— Пойми, здесь нет ничего такого, я просто объяснил Оле что не смогу забрать Алину.

— А зачем ты посвящаешь ее в нюансы? Докладываешь о покупке дома, который купил твой брат, говоришь о стоимости аренды машины? Зачем столько подробностей? Твои отношения с ней выглядят незаконченными! — не унималась я.

— Игорь, давай так: поменяй мой билет в Голд-Кост на билет в Одессу. И как можно скорее. Я хочу домой. Строить отношения, в которых я с самого начала на вторых ролях, я не хочу. У меня на это нет времени. Ты не выздоровел!

Игорь молча согласился. Я смотрела на него в замешательстве и не могла понять: ему пофиг? Или он просто «мягкотелый»? Мне и в голову не приходило третье. Что человек может не отвечать ударом на удар не потому, что слабый. А потому, что не воюет.

Он разбудил меня в 3 часа ночи поцелуем и стал шептать на ухо:

— Любимая, просыпайся пожалуйста. Наш рейс очень рано. В 6 вылет, в 5 нужно быть в аэропорту. Это самое позднее.

Спорить и выкобениваться я не стала. Все же, любопытство и здравый смысл взяли верх.

Кофемашина варила свежий кофе, тостер подрумянивал хлеб, а я наспех собирала вещи и документы.

И вот, на часах 4 утра. Мы, помирившиеся и снова влюбленные, завтракаем тостами с авокадо и сыром. А позже — на всех парах мчимся в аэропорт.

Игорь держал меня за руку, второй рукой уверенно управляя машиной. Я же, отпустив вчерашнее напряжение, думала о том, что все не так плохо. И, возможно, я просто себя накрутила.

«Ладно, поговорю об этом с мамой. Подскажет» — подумала я и все же решила позволить себе счастье на ближайшие три дня. Никто из нас не ожидал, что мы попадем в пробку. Я, посматривая на часы, начинала нервничать. И в этом состоянии моя психика решила мне подкинуть новый шаблон мышления, который я усвоила днем раньше. Он звучал, как «мой муж — тюфяк».

Я завела разговор:

— Мы опоздаем, да?

— Надеюсь нет. Но затор серьезный.

— И что нам делать?

— Давай будем принимать решение тогда, когда доедем до аэропорта, — ответил Игорь.

И тут сработал новый шаблон. Я продолжила:

— А ты что, не предполагал, что в это время, ранним утром, возможен траффик?

— Такое бывает, но ближе к пяти утра. Я не предполагал…

Я чувствовала свое превосходство: мне нравилось как он начинал оправдываться. Его чувство вины было мне на руку.

Вот эту фразу я писала дольше всех остальных в этой книге. Потому что её очень хочется убрать.

Мне нравилось, как он оправдывается. Его чувство вины было мне на руку. Я чувствовала своё превосходство — и оно было тёплым, почти сладким.

— Значит нужно было выезжать раньше! — продолжила возмущаться я, явно желая его «укусить».

Мы приехали в аэропорт в тот момент, когда на электронном табло уже горела надпись «Регистрация на рейс окончена».

Досада, злость, гнев. Все это внутри меня перемешалось и норовило выйти наружу. Мне хотелось убить своего мужчину! И впредь самой принимать решения. Например, о времени выезда из дома!

Все это, конечно же, отразилось на моем лице и говорить что-либо было бы лишним… Я ждала. Ждала, что он огрызнётся. Что скажет: «Хватит». Что хлопнет дверью, отвернётся, обвинит меня в ответ — как это делали до него. Я была готова. Я знала все реплики этой пьесы наизусть.

Он повернулся ко мне и спросил:

— Ты хочешь полететь на Голд-Кост? — спросил Игорь, наблюдая за моей тихой бесячкой.

— Как?! Как мы туда полетим, если мы опоздали?!

— Я куплю билеты на следующий рейс. Он через 4 часа. Хочешь?

— Хочу! — ответила я, уже даже не скрывая чувства собственного превосходства.

Он пошёл к стойке. А я осталась стоять посреди зала, держа в руках свою готовую войну, которая почему-то никому не понадобилась. Тогда я решила, что победила. Мне понадобилось несколько лет, чтобы понять: в тот момент рядом со мной стоял взрослый человек. А воевала — девочка.

Наш самолет подлетал к одному из живописнейших мест в Австралии. Север славится своими видами, могучим океаном и небоскребами, расположенными на берегу. О том, куда мы летим, я знала совсем немного. Но знала главное: там точно будет тепло.

Мы заселились в уютные апартаменты на восьмом этаже. Из окна можно было увидеть и оценить всю мощь тихого океана! Мы слышали шум волн. Это было завораживающе! И это стало точкой моего перерождения.

Я даже не могла предположить, что Господь когда-либо подарит мне возможность увидеть настоящие чудеса природы. Созерцать, наслаждаться и так чувствовать жизнь!

— Пойдем скорее, я хочу потрогать песок! Пройтись по нему босиком! — я буквально визжала от восторга, словно ребенок.

— А ужинать? Хочешь? — заботливо спросил Игорь

— Я хочу любоваться! — ответила я.

Для того, чтобы перед нами открылся вид, который позже пленил меня навсегда, нам нужно было лишь перейти дорогу. Оказавшись, наконец, на берегу океана, я стала кричать, прыгать и бегать по песку. Я ожила! Я кружилась с раскинутыми в стороны руками и мое сердцебиение доходило до максимума. «Это жизнь!» — громко шептала я. «Я живу!»

Протяженность береговой линии была больше 10-ти километров. Еще никогда в жизни я не видела таких бескрайних горизонтов, где океан сливается с небом. Или небо с океаном?..

Я влюбилась в Голд-Кост с первого взгляда. И за 7 лет ничего не поменялось.

Всё это было правдой.

И одновременно — я не оборачивалась. Три дня я старательно не поворачивала голову туда, где на самом дне, под шампанским и закатами, лежало то, что я не хотела трогать: я умею сделать больно человеку, который меня любит. И мне это понравилось.

На отдыхе я снова почувствовала себя влюбленной. Позволила себе быть беззаботной и ощущать всю силу момента «здесь и сейчас». Моя Душа пела так громко, что казалось, эту мелодию слышат все! А улыбка подпевала ей дуэтом. Скулы болели от не сходящей с лица улыбки, смеха и долгих разговоров. И именно этим состоянием я старалась перекрыть то внутреннее недовольство, о котором не хотела думать.

Это были очень красивые три дня. Эротичные пробуждения, вкусные завтраки в постели, закат с шампанским на берегу океана. Мы слушали музыку из моего любимого альбома и много мечтали.

Одним утром я выпалила Игорю:

— Я хотела бы здесь жить! Просыпаться каждое утро в 5:30, чтобы встречать рассвет, — продолжала я мечтательно. — Да, пожалуй, я бы делала это в любую погоду!

Мой муж улыбался и молчал. Тогда я не думала о том, что его больная мама, бизнес и даже кот — те якоря, которые делали моего мужчину несвободным. Все вместе это было неподъемной махиной, которая не подлежит переезду.

— Ты ведь понимаешь, что в той главе ты не проиграла?

— Понимаю. Я выиграла. В этом и беда.

— Скажи это словами.

— Я перестала быть жертвой и стала той, кто делает виноватым. Я думала, что расту. А я просто пересела на другой стул за тем же столом. Стол остался прежним.

— И сколько ты просидела на этом стуле?

— Долго. Годы.

— Ты злишься на себя за это?

— Раньше злилась. Сейчас — нет. Никто не показал мне, что бывает третий вариант: не нападать и не подставляться, а просто сказать — «мне страшно». Всего два слова. Я не знала этих двух слов.

— Ты знаешь их сейчас.

— Знаю. Это заняло семь лет и две книги.

Мы вернулись в Мельбурн. Я очень быстро погрузилась в домашние хлопоты, напоминая себе, что теперь это мой дом. Уже сейчас, И пора наводить порядки. Порядки я тогда наводила везде, кроме одного места. Себя я не трогала. Себя было страшно

Я знала, что вернулись мы ненадолго. Через семь дней у Игоря был запланирован полноценный отпуск и он взял билеты на Пхукет, на две недели. А пока, я решила не терять время и учить английский.

Утром, по дороге на работу, Игорь отвозил меня в колледж. Занятия у меня заканчивались в 2 часа дня. К этому времени он снова приезжал, чтобы меня забрать, мы заезжали в супермаркет за продуктами и ехали домой. Обедали, гуляли, а потом готовили ужин. Все шло своим чередом. Я написала эту фразу — и остановилась. Своим чередом. Каким своим? Меня отвозили. Меня забирали. Меня привозили в магазин, где я не знала половины названий на упаковках, и в дом, ключи от которого лежали в чужом кармане.

Тридцать четыре года я жила так, что каждое утро начиналось с вопроса «что я сегодня должна сделать, чтобы мы выжили». А тут утро начиналось с того, что меня отвозили.

Я тогда назвала это заботой. И это была забота, я не спорю.

Просто у заботы есть одно свойство, о котором никто не предупреждает: если ты в ней ничего не решаешь, через какое-то время ты перестаёшь понимать, кто ты без неё.

Я начала получать удовольствие от изучения английского. Все же, в вопросах обучения, очень многое зависит от учителя. Мне повезло. Было легко, понятно и без напряга.

В таком темпе мы прожили до очередного отпуска и спокойно улетели. На этот период выпадал мой день рождения, 35 лет. Путешествие было подарком.

Мне казалось, будто я во сне: ну не может быть все так прекрасно! Собственная вилла с выходом к океану, огромные бассейны, добрый и внимательный персонал. Пять ресторанов на территории отеля. Идеально!

Я стояла в ванной комнате, которая была больше моей первой съёмной квартиры, и не могла заставить себя открыть воду. Мне казалось, будто я во сне: ну не может быть всё так прекрасно. И это не была фигура речи. Я действительно не понимала, за что. Есть женщины, которые входят в такой номер и говорят: «наконец-то». Я вошла и подумала: «сколько это будет стоить». Не деньгами. Я никогда не думала деньгами. Я думала: чем я за это заплачу?. Потому что в моей жизни не было ни одного хорошего дня, который пришёл бы просто так. За каждым стояла цена, и обычно я узнавала о ней позже.

— Ты была счастлива?

— Я не знаю. Не могу дать точного определения своим чувствам в тот момент. Я испытывала неподдельный восторг от того, что со мной происходит, что окружает. И все это благодаря Игорю.

— Хорошо. А что ты чувствовала к Игорю? Любовь?

— Едва ли любовь… скорее благодарность. И сострадание, после трагедии с его сыном.

Иногда я думаю о том, что вообще не знаю, что такое любовь. У нас был хороший секс. А для меня это крайне важно. Он был внимательным, нежным, заботливым. Но при этом, я не могу сказать, что была счастлива. Будто чего-то не хватало.

— Можешь определить, чего именно?

— Нет. Не могу разобраться в своих чувствах.

— Тогда я скажу, а ты проверь, отзовётся ли. Не хватало равенства. Благодарность — это то, что чувствует человек, которому дали. Сверху вниз. Любовь бывает только между теми, кто стоит на одной высоте. А ты стояла ниже и знала это каждой клеткой: он привёз, он оплатил, он подарил, он спас. Тебе было за что его благодарить. И не за что было его любить — потому что любить можно только того, рядом с кем ты есть. А тебя рядом ещё не было.

— Моя мама всегда говорила, что мужчина должен любить сильнее. В тот момент так и было

— Удобная формула. Она позволяет не проверять, любишь ли ты..

— Наверное. После всего, что произошло в моей жизни, я подходила к новым отношениям с максимально трезвой головой. Я не создавала привязок и была «начеку», чтобы иметь возможность закончить эти отношения в любой момент. Тем более, у меня было много вопросов к Игорю, в отношении его мамы…

— Ты называешь это трезвостью. А я вижу дверь, которую ты держала открытой спиной. Всё время. Даже во сне. Почему не задала?

— Стеснялась.

— Хочешь сказать, что все уроки, которые ты получила в Одессе, ты не усвоила? Катюша. Ты женщина, которая в тридцать три года собрала двоих детей и ушла от мужчины, из-за которого могла не выжить. Ты умела говорить «нет» так, что стены дрожали. И ты стеснялась спросить про свекровь?

— …

— Что было бы, если бы ты спросила?

— Он бы узнал, что я недовольна.

— И?

— И я перестала бы быть удобной.

— Вот. Теперь скажи это до конца.

— Я боялась, что если перестану быть удобной, меня перестанут возить. Заботиться. Хотеть. Что меня отправят обратно. Я входила в его положение. Начала думать за него. Мне было его жаль. А сказать все как есть, напрямую, мешал страх. Вина. Я боялась причинить ему боль. Было стыдно просить решить вопрос с мамой. И я чувствовала вину даже за то, что мои дети будут занимать место его детей…

— Женщина, которая думает за мужчину, делает это не от великодушия. Она делает это, чтобы не услышать его настоящий ответ.

Я относилась к нему с большим уважением. Мужчина, который смотрит за больной мамой… Такое благородство редко встретишь. Поэтому я дала событиям свободный ход. И, конечно, я даже представить не могла, что его мама наложит настолько сильный отпечаток на наши отношения.

В нашем отпуске снова было много разговоров. О прошлом, о будущем. Я узнавала его все больше, знакомилась с его ценностями, слушала истории из прошлого, узнавала о его победах и поражениях. Что-то в этих откровениях меня огорчало, что-то радовало. Но я договорилась с Богом о том, что принимаю все, что мне дается. И раз он послал мне этого мужчину со всеми «исходными данными», значит я должна пройти этот урок.

Вдруг, в какой-то момент, в самый разгар нашего отпуска, я стала испытывать сильнейшее чувство тревоги. Оно было связано с детьми. В тот год мы не виделись много дней и мне стало жутко не комфортно. Во мне пробудился скрытый до недавнего времени страх потери.

Я звонила родителям каждые 3—4 часа: как спали, что ели, во сколько проснулись, купались или поленились. Я просыпалась в 3 часа ночи по местному времени, чтобы позвонить в Россию и узнать все ли хорошо. Одну такую ночь я помню отдельно.

Темно. Игорь спит. Я сижу на полу в ванной, чтобы не разбудить его, и слушаю гудки. Один. Второй. Третий. Никто не берёт. И у меня начинают трястись руки. Не дрожать — трястись, крупно, так, что телефон стучит о плитку. Воздуха становится мало. Я знаю, что через минуту они возьмут трубку, знаю умом, — но тело моё в этот момент уже похоронило всех.

Они взяли на восьмом гудке. Мама сонно сказала, что всё хорошо, что дети спят, что я сумасшедшая.

Я положила трубку и просидела на этом полу ещё час.

Отдых перестал быть отдыхом. Я ругала себя, что не взяла детей с собой. И что во второй раз прилетела в Австралию без них. Они же моя семья! Моя команда. А я просто приняла решение и улетела, не посоветовавшись с ними.

И снова это чувство вины…

— Скажи мне честно. Что-то случилось с твоими детьми в ту ночь?

— Нет.

— А что случилось с тобой?

— Я была слишком счастлива.

— Договаривай.

— Я была счастлива много дней подряд. Дольше, чем когда-либо в жизни. И на каком-то дне внутри поднялось знакомое: так не бывает. Значит, сейчас заберут. И заберут самое дорогое.

— И тогда ты начала платить.

— Да. Я начала мучиться заранее. Как будто если я буду достаточно тревожиться, беда меня обойдёт. Как будто страданием можно откупиться.

— Это очень старое. Так делают дети, которые росли там, где радость была опасной. Порадовался громко — и что-то случилось. Второй раз, третий — и ребёнок делает вывод: радость притягивает беду. С тех пор он радуется тихо, вполоборота, всегда с одной ногой за дверью. Ты не тревожилась о детях, Катюша. Ты тревожилась о том, что тебе стало хорошо.

— Господи, как точно.

— И ты будешь делать это ещё много лет. Пока не поверишь, что дар не требует оплаты.

До конца отпуска оставались считанные дни и моя радость увеличивалась пропорционально оставшимся дням. Наконец-то! Домой!!! Но не сразу. Сначала в Австралию, а потом домой.

Мне хотелось просить Игоря, чтобы он поменял билет и я могла полететь домой сразу из Тайланда. Но в то же время не хотела его огорчать. Я с трепетом относилась к мужу, его чувствам и переживаниям. Я привыкала к нему все больше, а мои чувства становились все нежнее. Я проявляла много заботы и сама же таяла в ней. А может я врала себе…

— Мне кажется, сейчас у тебя рождается ответ на вопрос, который мучал тебя много лет.

— Врала ли?.. Нет. Не врала. Я делала первые шаги навстречу тому выбору, который уже был сделан не мной. Но никак не могла согласиться с выбором Господа: почему Австралия? Почему эмиграция? Почему так много всего, мне непонятного? Почему этот мужчина, а не тот, который соответствовал бы всем моим желаниям?

Сегодня 10 мая, 2023-го года. И мне больно уходить в свою глубину, больно вспоминать, как все это было. Но книга нужна Миру. И она нужна мне, для моего исцеления и исцеления сотен тысяч женщин.

И как бы я не спорила с выбором Господа, но в аэропорту, прощаясь, я плакала. Я начинала скучать еще не расставшись. Сердце щемило. Меня тянуло к нему. Меня тянуло к моему мужчине. Значит, что-то всё-таки было. Не благодарность. Я просто ещё не умела называть это вслух.

Все предначертано

Август, 2016

Я прилетела в Крым. Родители встретили, дети соскучились. Я дала себе один день на восстановление от многочисленных перелетов, но уже на следующий день меня ждал врач — пластический хирург.

После двух беременностей мне хотелось восстановить и усовершенствовать свою женскую форму — сделать пластику груди. И Игорь подарил мне эту возможность, согласившись оплатить операцию.

Тогда, в шестнадцатом, я искренне думала, что это сделает меня счастливее. Все вокруг меня отговаривали: мама, сестра, отец. Они считали мое решение странным, говоря о том, что я — взбалмошная девчонка, чьи прихоти перешли все рамки.

Но меня было не отговорить. Я уже все решила. К хирургу у меня была лишь одна просьба:

— Алексей Сергеевич! Пожалуйста, сделайте так, чтобы это было незаметно и максимально естественно. Мне просто нужно добавить немного объема.

— Обычно женщины делают объем 330 миллилитров, — ответил врач.

— А какой самый минимальный? — спросила я.

— 250.

— Отлично. Делаем 250.

— Вы уверены? — сомневался Алексей Сергеевич, — Имеет ли смысл ставить такой маленький имплант?

— Да. Мне нужно так, чтобы со стороны это смотрелось эстетично и без больших объемов.

Операция прошла благополучно. Меня разбудила медсестра:

— Катюша, ну какая же ты красотка, — сказала женщина с улыбкой на лице.

— Правда? Вы видели? — не веря собственным ушам спросила я.

— Да. Очень красиво получилось, — медсестра еще какое-то время держала меня за руку, а затем вышла из палаты.

«Ну все, теперь меня ждет новый этап жизни» — думала я. И чувствовала это так, будто «пришила» себе по 250 миллилитров женственности в каждую грудь. Мне нравился результат! Но эти новые усовершенствования дались мне не просто.

Первое время необходимы были ограничения движения: за руль не сесть, дверь не открыть, воды в чайник не набрать. Это выводило меня из равновесия. Хватка железной леди ослабевала. И меня это здорово бесило.

Со мной рядом была мама и поначалу все делала за меня. И купала, и волосы сушила. И, на самом деле, это не такой простой период, как может показаться. Для женщин, у которых мужское начало превалирует над женским, это тяжело психологически. Постоянно включается тотальный контроль. Ведь никто не сделает лучше тебя…

Сейчас я вижу другое. Я не переносила беспомощность не потому, что была слишком самостоятельной. А потому, что за всю жизнь у меня не было ни одного доказательства, что о беспомощной обо мне позаботятся. Всякий раз, когда я слабела, я оставалась одна. И психика сделала вывод: слабой быть нельзя, это опасно для жизни.

Мама намыливала мне голову, а я лежала и злилась. На неё. На себя. На эти чёртовы руки, которые не поднимаются. Я не понимала, что мне дают репетицию.

Пройдёт несколько месяцев, и я окажусь в стране, где не смогу сесть за руль, потому что левостороннее движение, к которому нужно привыкнуть. Не смогу решить вопрос, потому что не хватает языка. Не смогу заработать, не смогу поехать куда хочу, не смогу открыть некоторые двери — буквально.

Тело показало мне это заранее. На две недели, в мягком варианте, рядом с мамой. Я не прочитала.

Мои швы потихонечку заживали. Мы с детьми вернулись в Одессу, доживать свои последние месяцы в этом городе. Мы наслаждались каждой прогулкой по центру города, каждым вечером, каждым ливнем за окном и уютом зажженного камина в гостиной.

По предположениям Игоря ВИЗу можно было ожидать не раньше, чем через полгода. И меня это радовало: время есть! Но в один из таких тихих одесских вечеров мне пришло известие:

— Любимая, танцуй! — звучал радостно голос мужа в трубке, — Мне пришло письмо! Вы можете ехать проходить медкомиссию.

— Здорово, — ответила я, искренне пытаясь изобразить радость, но что-то внутри оборвалось. — Я смогу поехать через пару недель, — вымолвила я не совсем уверенно. Новость о таком скором решении меня шокировала.

— Нет, Катюша, ехать надо в ближайшие дни. У них все строго по расписанию.

После получения письма есть неделя чтобы пройти все инстанции.

— Неделя? Ты шутишь? Я после операции! Тяжелое поднимать не могу, двери открывать тоже не могу! — я пыталась найти… да, отмазки.

— Только не волнуйся. Я все организую: возьму хорошие билеты, подходящий отель, — я чувствовала в его словах заботу, но танцевать от мысли о таком скором отъезде мне точно не хотелось. Тогда я еще не жила в тотальном доверии Миру. И если что-то шло не так, я упрямо этому сопротивлялась.

Киев встретил нас с детьми серым небом и резким воздухом, пахнущим выхлопными газами и мокрым асфальтом. Люди шли быстро, тревожно стараясь проскочить между прошлым и будущим.

Я вошла в здание медицинского центра — стекло, плитка, стерильная прохлада. Заполнила анкету, поставила подпись и почувствовала, как тело дрожит. Не от холода, от скорости. Все происходило слишком быстро. Как будто кто-то включил пленку моей жизни на ускоренную перемотку.

— Катерина, пройдите, пожалуйста, флюорографию. — Голос медсестры был ровный, будто записанный заранее. Я кивнула, надела халат, вдохнула. Холод металла коснулся груди, и в этот момент я подумала: Бог ускорил — тело заплатило. Сердце билось быстро, как тогда, в аэропорту перед вылетом.

Всё шло гладко: справки, подписи, сроки. Идеально. Слишком. Каждый участок наших тел был осмотрен врачами на наличие пирсинга, швов и рубцов. В обязательном порядке проводилась проверка зрения и, конечно же, тест на туберкулез: Австралия относится к тем странам, которые побороли туберкулез еще лет 15 назад.

По результатам медкомиссии для получения ВИЗы мы были годны. А еще через семь дней получили официальное разрешение на въезд в страну.

Чувства были смешанными. Я радовалась и плакала одновременно. Игорь говорил, что процесс от момента подачи документов до получения разрешения на въезд в Австралию займет от года до полутора лет. Прошло 4,5 месяца. Как это возможно? Я не успела решить все свои вопросы. Морально я тоже не была готова. Почему Бог организовал все так быстро? Мир снова решил за меня. Но я была не согласна. Меня не спросили! Я не хотела уезжать.

— Скажи, чего ты испугалась. Только честно.

— Скорости.

— Нет. Попробуй ещё раз.

— …Того, что это сделала не я.

— Вот.

— Я всю жизнь верила, что всё зависит только от меня. Что если я не буду держать, всё рассыплется. Я вставала в пять утра, я тащила, я решала, я не позволяла себе болеть. И это работало. Медленно, тяжело, через кровь — но работало. А тут кто-то сделал за четыре месяца то, на что я закладывала полтора года. Без меня. Легко.

— И что это значило?

— Что я, наверное, всё это время держала то, что и без меня стояло.

— И это было бы облегчением для любого человека. Но не для тебя. Почему?

— Потому что если я не держу — тогда кто я?

— Договаривай.

— Контроль был единственным, что у меня было. Не деньги, не мужчина, не дом. Контроль. Я выжила на нём. Он вытащил меня из Одессы, он вытащил меня из того брака, он кормил моих детей. Как я могла его отдать?

— Ты и не отдала. Тебе просто впервые показали, что ты в этой истории не одна работаешь. Что рядом с твоими руками есть ещё одни. Ты назвала это «Мир решил за меня». А можно было назвать иначе: «мне помогли».

— Мне было страшно так называть.

— Знаю. Потому что за помощь всегда выставляли счёт.

— Да.

— Катюша. Запомни это место в своей книге. Здесь ты впервые столкнулась не с потерей контроля, а с тем, что контроль был не только твой. Тебе понадобится ещё несколько лет, чтобы перестать считать это поражением.

Я вышла на улицу и от яркого света в глазах защипало. Киев шумел, машины сигналили, люди все также спешили. А я, стоя на углу улицы, держала в руке конверт с результатами. Впервые за долгое время я почувствовала, что мое тело не поспевает за судьбой. Всё происходило с пугающей лёгкостью — будто мир подыгрывал моим просьбам, но брал процент за ускорение. Невидимую комиссию, которая списывается не с карты, а с Души.

                                      * * *

— Где она сейчас?

— Приземлилась в Стамбуле.

— Часы назад перевели?

— Так точно! И очередь на паспортном контроле обеспечили!

— Отличная идея! Точно не успеет?

— Абсолютно! Впереди 600 человек. Не пройдёт!

— А бизнес класс?

— Перекрыли!

— Мысли проверяли? О чём думает?

— Уверена, что у неё в запасе 2 часа.

— Хорошо. Она не должна попасть на этот рейс. А нового мужа смотрели? Вдруг предложит остаться с чемоданами, а ей — лететь с детьми?

— Не согласится. Одна боится.

                                      * * *

«Какой чистый воздух! Свежий, прозрачный!»

«Куда повели моего мужа?»

«Мы здесь чужие».

«Что меня ждет? Что ждет моих детей? Что будет с моей жизнью?»

«Господи, Ты что оглох? Дай знак. Мне страшно!»

Карантин: глава, которую никто не заказывал

Карантин продолжался. Правительство Австралии закрыло наш штат от любых въездов и выездов за его пределы. Нам разрешалось выходить на прогулку один раз в день и находиться на улице не более часа. В супермаркет мы ходили по одному человеку от семьи.

С Юлей на тот момент мы не виделись уже больше шести месяцев. Я очень скучала и тоска ложилась на мое, и без того нерадостное состояние, тяжким грузом.

«Займусь-ка я пока резюме. Нечего время терять. Рано или поздно это закончится и я все равно стану бизнес-леди» — одновременно утешала и подбадривала я себя.

Но «это» не заканчивалось. Проходил месяц за месяцем, а мы продолжали жить в ограничениях. Понимания, как долго это все продлится, по-прежнему не было. От стресса и малоподвижного образа жизни я стала прибавлять вес. С ненавистью глядя на свое отражение в зеркале, я понимала, что скатилась в яму. Планы на жизнь были разрушены, смыслы потеряны.

Думаю, то состояние, которое я описала, знакомо многим женщинам. Когда мы теряем привычные точки опоры и не находим их внутри себя, к нам «на помощь» спешит еда и алкоголь — легкий способ себя утешить. С их помощью мы убегаем от действительности, выстраивая вокруг себя и своего тела барьер — жировую прослойку. Так мы пытаемся отгородиться от мира и всего того, что приводит нас к стрессу и постоянному дискомфорту.

Именно таким образом на мою талию, бедра и щеки легли лишних 6 килограмм. На дне рождении сына мы сделали семейные фото, взглянув на которые я увидела себя со стороны. «Это точно я?» — в ужасе вопрошала я, разглядывая фотографии. С них на меня смотрела женщина лет сорока пяти: второй подбородок, круглые, но совсем не румяные щеки, крупные руки и отекшие глаза. Все это явно меня не украшало.

Я задумалась о причине набора веса. Ею было компульсивное переедание, которым я заедала свой стресс. С этим явно нужно было что-то делать. И я решила попробовать самый простой и быстрый способ — голодать.

Интервальное голодание результатов не дало, потому что в пищевое окно я старалась съесть все, что не могла съесть во время пищевой паузы. Дальше я перепробовала множество схем питания, диет, различных исключений — результата ноль. Я сбрасывала три килограмма, набирала четыре. Все эти эксперименты загнали меня в еще большую пищевую зависимость. «Когда будет следующая еда?» — думала я в течении дня и казалось, что это было единственным, что меня заботило.

От непонимания, как же мне все-таки похудеть, я купила марафон. Затем второй, третий. И снова безрезультатно. После всех марафонов в голове крутилась куча схем: отказаться от глютена, от молочки, от мяса, от сладкого, от алкоголя. Рис нельзя, картофель тоже. Помидоры и красный перец — только в первой половине дня. Между приемами пищи нужно выдерживать 3 часа, но есть 4—5 раз в день. Как все это одновременно применять в обычной жизни?! Я сходила с ума, пытаясь следовать рекомендациям разных экспертов.

К компульсивному перееданию добавилось компульсивное зависание в социальных сетях. К этому привела не только та нестабильность, в которой жил весь мир, но и нестабильность в моей собственной семье. Я жила в телефоне.

Хорошо настроенная реклама однажды привела меня на страницу к НЛП-тренеру и психотехнологу Алунике Васильевне Добровольской. Меня заинтересовала ее страница и то, что она транслировала. После школы психосоматики я готова была двигаться дальше, изучая разные направление психологии.

Познакомившись с некоторыми продуктами Алуники Васильевны, я подписалась на ее ютуб-канал. Там-то Высшие силы и подкинули мне эфир со спортивным тренером из Израиля. Полтора часа я зачарованно смотрела видео-диалог двух умнейших женщин! Алуника брала интервью у Оксаны: о ее жизни, пути, боли и выхода из зоны комфорта.

Когда в рассказе человека мы слышим о той боли, которая живет в нас самих, мы неосознанно начинаем ему доверять. Ведь он — «такой же, как и я!» Прикоснувшись к истории тренера Оксаны из Израиля, я подписалась на ее страничку и начала наблюдать.

У Оксаны был свой авторский курс по трансформации тела со странным названием — «Мокрые трусы». Стоимость — триста евро! Я аж присвистнула.

«Ты не просто изменишь свое тело, но и мышление» — звучало заманчиво. Но где мне взять 300 евро? Я не работаю, доход от аренды квартиры в Украине уходит на бытовые нужды. Для меня это — огромные деньги. Как быть?

Но у Господа в арсенале всегда есть инструменты. Особенно когда мы сильно чего-то хотим и нам это важно.

— Мамочка, у тебя же скоро день рождения! — звонко звучал голос моей Юли в трубке телефона.

— И что ты задумала? — я улыбалась, зная как она любит делать сюрпризы.

— Мы, с моим бойфрендом, хотим сделать тебе подарок! Я помню, что ты говорила о марафоне, что очень хотела бы его пройти.

— Да, это правда. Я очень хочу.

— Тогда мы дарим тебе деньги! А ты покупай свой счастливый билетик.

Я знала, что это — билет в мою новую жизнь. Почему? Сложно сказать. Просто знала. Харизма тренера, ее внутренний стержень и история из прошлого, рассказанная в интервью, сделали свое дело. Я доверилась. Почувствовала, что она — тот человек, который может провести за руку и дать нужные инструменты. Если не учитывать школу психосоматики, то этот марафон был самым дорогим, что я когда-либо покупала.

— Спасибо, доченька.

Сорок долларов

Ноябрь, 2016. Мельбурн

Я сидела на своей новой кухне и пила горячий кофе на миндальном молоке. Финики соблазняли своей сладостью, а крики попугаев за окном создавали атмосферу эдакого экзотического дремучего леса. «Моей новой кухне». Я произносила это про себя по нескольку раз в день — как заклинание, которое должно подействовать. Моя кухня. Мой дом. Моя жизнь.

Кофе был вкусный. Попугаи орали. Всё было хорошо.

Мы с детьми стали осваиваться. Обойдя весь дом, заглядывая в шкафы и тумбочки, мы поняли, что свое новое пространство придется делить. В доме, в виде вещей, хранились истории бывших браков и общих детей. Чужая кружка на второй полке. Детские рисунки, подписанные не моими детьми. Женский шарф в глубине шкафа. Коробка с фотографиями, которую никто не убрал, потому что убрать её означало бы признать, что всё закончилось. Как с ними быть? Имеем ли мы право на полноценное всеми этими шкафами и ящиками?

Честно сказать, это довольно нелегко — въезжать в дом, чьи предыдущие «хозяева» съехали не до конца. Мы с детьми ходили по этому дому осторожно, как в гостях. И знаешь, что самое точное в той фразе — «имеем ли мы право»?

Это тот же самый вопрос, который я задавала хирургу два месяца назад. «А какой самый минимальный?» Тот же вопрос я задам про деньги через несколько недель. Тот же — про работу, про язык, про собственное мнение.

Всю мою жизнь можно уложить в одну строчку: имею ли я право занять это место?

Сделав небольшую рокировку, мы, наконец, разместились.

Первые три дня дети спали. Я не трогала их. В тот момент я была с ними бережной, как с одуванчиками. Их психика требовала особого обращения. Они столько пережили за последние три года, что заставлять их что-либо делать я считала неуместным. Три дня. Ровно столько же я пролежала в Одессе, вернувшись после трагедии, — с температурой и ощущением переломанных костей.

Мы с ними сделали одно и то же. Дождались, когда станет безопасно, и легли. Только я тогда злилась на себя за слабость, а им — разрешила. Себе я так и не разрешила ни разу.

Потекли дежурные будни. Мы привыкали и обживались на новом месте, как мне казалось, с какой-то черепашьей скоростью — очень медленно. А мне хотелось как можно скорее: оформить детей в школы, пойти на курсы английского. И начать уже, наконец, жить, а не заниматься гнездованием. Я торопилась не потому, что была деятельной. Я торопилась, потому что, пока я «обживаюсь», я никто. А как только начну — снова стану той, кто справляется. Мне срочно нужно было вернуться в единственное состояние, в котором я себя узнавала.

Мои переживания усугублялись непониманием финансовой составляющей нашей новой семьи. С Игорем мы этот вопрос не поднимали и мне оставалось жить только догадками. «Сколько ты зарабатываешь?» и «На что я могу рассчитывать?» — те вопросы, которые могла бы задать взрослая самостоятельная женщина. Я же, только переехав в Австралию, будто по щелчку пальцев превратилась в скромную и весьма застенчивую особу, транслирующую в пространство убеждение «с милым рай и в шалаше».

С этих перемен в моем мышлении и начались самые большие проблемы в нашей семье. Деньги просить я не умела. Каждый раз, когда я ходила в супермаркет, мне приходилось это делать. Я подходила к нему, и у меня внутри что-то сжималось ещё до того, как я открывала рот. Я заранее прикидывала сумму — и заранее её занижала. Просить много было стыдно. Просить точно — значило признать, что я всё посчитала, а это выглядело как расчётливость.

Поэтому я называла цифру наугад, ближе к нижнему краю. Получив запрошенную сумму, я считала каждый доллар, чтобы мне хватило на все, что я собиралась купить. Не раз бывало так, что на все мне не хватало. Я стояла у кассы, смотрела на бегущие цифры на дисплее и просчитывала, что положить обратно. Обычно это было что-то моё. Никогда — детское. И осуждать Игоря здесь смысла нет, потому как это моя вина. Попросила пятьдесят долларов — дал пятьдесят. Попросила сорок — значит выкручивайся как-то на сорок. Я много лет писала эту фразу так, будто виновата в ней я.

Сейчас скажу иначе, и это будет справедливее по отношению к нам обоим.

Он не был жадным. Он ни разу не отказал, ни разу не упрекнул, ни разу не спросил, куда я дела деньги. Он давал ровно столько, сколько я просила.

Он просто ни разу не спросил, сколько мне нужно.

А не спрашивать — это тоже выбор. Очень удобный выбор для того, у кого деньги. Он позволяет ничего не решать и при этом ни в чём не быть виноватым.

Мы оба молчали. Только моё молчание стоило мне достоинства, а его — не стоило ничего.

Помимо обеспечения всем необходимым, мне очень хотелось бы радовать детей, ходить на развлечения, покупать игрушки. Но когда мы делали покупки вместе с Игорем, я замечала, что из всего, что представлено на полках магазинов, он выбирает продукты более бюджетного уровня. Например, из трех видов творога или сыра возьмет тот, что подешевле. И, само собой, опираясь на свои наблюдения, я сделала вывод о том, что у моего мужчины есть затруднения с финансами. Я не знала о его доходах ничего. Ни цифр. Ни сколько стоит дом, ни есть ли кредит, ни какие у него обязательства по дочери.

Ноль информации. И вот на основании одной упаковки творога я построила целую конструкцию — и в этой конструкции виноватой оказалась я.

«Еще бы, — думала я, — тащить на себе неработающую жену и ее двоих детей. То вкусняшки, то кафешки, то стрижка, то кроссовки разорвались…» Я не пошла и не спросила. Я догадалась.

Так делают все женщины в зависимом положении, и я хочу, чтобы вы это узнали, если сейчас узнаете себя. Мы не собираем факты. Мы собираем обвинение против себя. Потому что «я обуза» — это страшно, но понятно. В этой версии я хотя бы знаю, что делать: меньше просить, меньше хотеть, больше стараться. А «я не знаю, что происходит в моей собственной семье» — это невыносимо. Это неопределенность, которая для психики страшнее провала.

Мое чувство убожества усиливалось. Я не могла работать без знания языка.

Английский я пошла изучать в колледж. С девяти утра и до обеда я была там, затем — домашний быт, а к вечеру забирала детей из школ. Первые полгода дети ходили в языковой лагерь, где в свободной форме, без обязательных уроков математики и химии, практиковали язык. На первый взгляд, все как будто бы шло по плану. Но морально мне становилось все сложнее.

— Скажи, когда именно ты перестала быть взрослой?

— Я не переставала. Я вела дом, я растила детей, я училась.

— Ты просила денег на еду.

— …Да.

— Кто просит денег на еду у другого человека?

— Ребёнок.

— Именно. И заметь: тебя никто не превращал. Ни одного грубого слова, ни одного запрета. Просто в один день у тебя не стало своих денег — и всё остальное произошло само.

— Я думала, дело в характере. Что я стала мягче, женственнее.

— Ты называла это женственностью. А это была зависимость. Их очень легко перепутать, потому что снаружи они выглядят одинаково: тихий голос, скромные просьбы, «мне ничего не нужно». Разница внутри. Женственность — это когда ты можешь взять, но выбираешь не брать. Зависимость — это когда взять нельзя.

— Я могла бы просто спросить: «сколько ты зарабатываешь?»

— Могла. Почему не спросила?

— Потому что тогда пришлось бы услышать ответ. И если бы денег было много — значит, дело во мне: он мог давать больше, но не даёт. А если мало — значит, я действительно обуза, и надо тише сидеть.

— Умница. Ты боялась не вопроса. Ты боялась, что оба ответа окажутся про тебя.

— Да.

— Это и есть зависимость, Катюша. Не когда у тебя нет денег. А когда любой факт мира ты умеешь развернуть против себя.

                                      * * *

Я много думаю о том, почему это оказалось так легко.

Ведь я приехала не робкой девочкой. Я приехала женщиной, которая прошла суды, развод, вывезла двоих детей и не сломалась. И вот эта женщина стоит у кассы и решает, что положить обратно.

Дело было в том, что вся моя ценность до этого держалась на одном: на функции.

Я была нужной. Я была той, кто справляется, тащит, обеспечивает, договаривается. Меня уважали за то, что я делаю. Меня и саму себя уважала за то, что я делаю.

Нас так растили — быть полезными. В семье, на работе, для всех. Ценность женщины измерялась тем, сколько на ней держится.

И вот я приехала в страну, где на мне не держалось ничего.

Не работала. Не водила. Не говорила. Не зарабатывала. Не понимала документов. Не могла даже позвонить в школу без переводчика. С меня сняли все функции разом — и оказалось, что под ними ничего нет. Вот тогда и пришло убожество. Не от бедности. От пустоты в том месте, где должна была быть я.

Однажды вечером, когда дети уже спали, я открыла ноутбук и посмотрела стоимость билетов до Одессы. Просто так. Из любопытства. Я долго смотрела на цифру и постепенно понимала одну вещь. Даже если бы я решила уехать — мне пришлось бы попросить эти деньги у него. Три билета. На меня и детей.

Я сидела на своей новой кухне, в своём новом доме, в стране, где всё было безопасно, красиво и правильно, — и впервые ясно поняла: назад дороги нет. Не потому, что дверь заперли. Потому что ключ от неё лежит в чужом кармане, и мне надо будет попросить, а просить я не умею.

Я закрыла ноутбук, вымыла свою чашку из-под чая на миндальном молоке, аккуратно поставила её на место — на ту полку, где ещё стояла чужая, — и пошла спать.

За окном орали сверчки.

Не жена, а герой!

Когда мною были продемонстрированы все кулинарные способности и удивлять уже было, условно, нечем, мне в голову пришла «замечательная» идея — помочь мужу ухаживать за его больной мамой. «А почему бы и нет? Ведь он столько делает для меня и моих детей…» Стоит запомнить эту мысль. Она выглядит как благодарность. Через несколько месяцев я пойму, что это был счёт.

Началось с того, что я попросила Игоря больше не приглашать в наш дом сотрудников социальной службы помощи пожилым людям. Три раза в неделю к нам приходили женщины и купали мою свекровь. Каждый раз это были разные женщины. И, так как мой муж располагает к себе, эти дамы всегда были не прочь поболтать с ним дополнительно, минут так пятнадцать. Они рассказывали о своей жизни, иногда даже о личной, обсуждали политику, медицинскую систему и, зачастую, меня. Вероятно, я для них была очень интересным объектом и они не стеснялись любопытствовать: кто такая, откуда приехала, сколько лет, кто по профессии и так далее. Я стояла рядом, улыбалась и не понимала половины слов. Меня обсуждали в моём доме, на языке, которого я не знала, — и я не могла даже ответить.

В моей жизни царил хаос. Господи, бедная моя психика, не знаю, как я все это выдерживала. Я привыкла к некой автономности, в моем доме всегда был лишь узкий круг проверенных людей, в том числе помощников. А тут — абы кто…

Эти женщины приходили рано утром и с их появлением начинался какой-то галдеж: дети собирались в школу, ругались между собой, пока я бегала в трусах и лифчике по дому, собираясь на английский. В это же время на кухне готовился завтрак и я в попыхах запихивала бутерброды в ланч-боксы, так как школа заканчивалась в 15:30 и дети должны были до этого времени что-то есть! И во всей это суматохе раздавался звонок в дверь и являлись они. «До них, что ли?! Как это вообще выдержать?» Но терпеть было моей привычкой. Каждый раз с их появлением я чувствовала, как все внутри начинает дымиться. Но я мысленно тушила «пожар» и успокаивала себя тем, что своим молчанием я, якобы, «гармонизирую пространство». Вот это выражение — «гармонизирую пространство» — я хочу разобрать отдельно, потому что оно стоит дорого.

Так звучит терпение, которому нашли красивое имя.

Есть большая разница между «я промолчала, потому что выбрала не ссориться» и «я промолчала, потому что боялась». Первое — сила. Второе — страх. Снаружи они выглядят одинаково: спокойная женщина, ровный голос, мир в доме.

А отличить их можно по одному признаку. После настоящего выбора становится легче. После страха внутри продолжает дымиться.

У меня дымилось всегда.

Вместо того чтобы сказать ртом: я устала от хаоса в собственном доме.

Терпеть — это образ жизни. Быть удобной — основная конструкция многих женщин, доводящая до болезни. В том числе онкологии. Я скажу то, что видела на себе и вижу на других женщинах каждый рабочий день. Терпение стирает женщину. Сначала она перестаёт говорить о своих желаниях, потом перестаёт их замечать, а потом перестаёт замечать и себя — целиком, вместе с телом. И к врачу такая женщина идёт последней в семье. После мужа, после детей, после свекрови, после кота.

Вот это я знаю точно.

— Любимый, давай поговорим? — сказала я, придав своему голосу более серьезный тон, чем обычно.

— Что-то случилось? — спросил Игорь.

— Как ты смотришь на то, если я сама буду купать твою маму? Она чистая, ухоженная, может я сама этим займусь?

— Любимая ты уверена, что сможешь?

— Да что там мочь… Я справлюсь. И эти женщины из соц службы не будут приходить в наш дом, и тебе не придется платить за этот сервис, — продолжала я.

— Я не против, конечно, делай если тебе это не тяжело.

Честно говоря, я уже представила, как мой дорогой читатель, падает в обморок от этого диалога. Можете назвать меня неразумной, двинутой и неадекватной. Это так и было. Но я с самого начала решила быть честной перед вами. И перед самой собой. Тогда у меня были очень разумные объяснения.

Я приняла такое решение в первую очередь для того, чтобы оградить своих детей от неудобств. Теперь я знала, что могу купать свекровь тогда, когда дети в школе. Чтобы они этого не видели, не слышали и не стрессовали. Мама Игоря зачастую не стеснялась в выражениях и довольно громко протестовала против банных процедур. И ещё я думала о своей нервной системе, мне казалось, что прекратив появление чужих людей в моем доме, которые менялись как кондукторы в травмае, я смогу быстрее восстановить свои раздолбанные нервы.

— Что ты получала за это купание?

— Тишину в доме.

— Нет.

— Спокойствие детей.

— Тоже нет. Ты получала место.

— …

— Посмотри на себя тем летом. У тебя нет работы. Нет денег — ты просишь сорок долларов на продукты. Нет языка — тебя обсуждают при тебе, и ты не можешь ответить. ты пока не за рулем. Нет подруг. Нет ни одного человека в этой стране, который знал бы тебя дольше года. Скажи честно: за что тебя можно было ценить в том доме?

— Не за что.

— Вот. И тогда ты сделала единственное, что умела с пятнадцати лет. Ты пошла работать. Бесплатно, круглосуточно, без выходных — но работать. Потому что твои руки были последней валютой, которая у тебя оставалась.

— Я думала, что делаю доброе дело.