Бесплатный фрагмент - Пешка

Егор Торопов
Пешка

Это история о подростке, который живёт в альтернативной современной России — монархии, похожей на сытую, но внутренне опустевшую Великобританию. Внешне всё благополучно: высокие зарплаты, газ, электричество, новые дома, свобода слова. Но за фасадом процветания — коррупция элиты, миграционный кризис, навязчивая пропаганда и чувство, что настоящей жизни в этой сытости нет.

Главный герой — пятнадцатилетний Митя. Он не хочет никуда уезжать, ценит свой дом, семью, простые радости деревни. Он умный, но не любит школу, его страсть — техника. Мир вокруг кажется ему далёким и не имеющим к нему отношения.

Однако случайное событие вырывает его из привычной жизни. Он оказывается втянут в опасную авантюру, вынужден покинуть дом и отправиться в долгий путь. Ему предстоит пройти через испытания, встретить разных людей и понять, что скрывается за красивой картинкой имперского благополучия.

Пролог. Заводские настройки

Осень в Заозёрье всегда пахло газом от котла, мокрыми яблоками и железом. Митя любил этот запах. Любил прохладу с утра, когда только встанешь и воздух ещё не прогрелся, а за окном туман. Любил смотреть на узоры дерева на стенах — в их новом «каркаснике» стены внутри были отделаны светлой доской, и рисунок годовых колец напоминал причудливые лица. Любил свой двор: яблоню, гараж с хламом, будку, которую строил дед, и тишину, которая наступала к вечеру.

Их дом, как и у всех в деревне, был типовым — государственная программа «Имперский уют»: каркасник на сто квадратов, с террасой и уличным очагом. Отдельный гараж стоял чуть поодаль, но машины в нём не было — только хлам: самокат «Вихрь» первой модели, собранный из запчастей, снегоуборочная машина, ящики с инструментами и прошлогодние шины от «Питерца», который мать купила, но уже шестой месяц чинят по гарантии в торговом доме в уездном центре В самом доме — газовый котёл, пластиковые окна, настенный маршрутизатор В. А. И.-Ф.А.И.*, который все в народе по привычке называли просто «вайфай». Дёшево, практично, без души. Но Митя всё равно любил это место. Он здесь родился. Здесь пахло не новостройкой и пластиком, а яблоками из собственного сада и дедовым табаком.

В доме было тепло. Газовый котёл, который Митя сам настроил прошлой зимой, гудел в подсобке ровно и убаюкивающе. Мать не любила включать его на полную — экономила, хотя деньги вроде были. Митя не лез. У них в деревне вообще многие экономили, даже те, у кого в гаражах стояли новенькие «Питерцы» последних моделей — с климат-контролем и электронными панелями, но внешне похожие на утюги.

Дед говорил: «Привычка старая. В Европе, сказывают, до сих пор так живут — каждую копейку считают».

Митя не знал. Европу он видел только по телевизору: серые многоэтажки, очереди, старые машины, бандиты. Говорят, там коммунистов свергли полвека назад, а теперь автократия — бандиты стали править, а народ нищий. А у нас, слава богу, монархия. Империя. Царь. Дед добавлял: «И не надо нам „ихней“ свободы, у нас порядок».

Люди в империи жили лучше, чем где бы то ни было. Зарплаты были высокими — мать получала в фельдшерском пункте столько, что хватало на еду, одежду, подписку на «Град» без рекламы и даже на поездку в пассаж в райцентре раз в месяц. В магазинах — любые продукты: местные, европейские, даже дешёвые консервы из закрытой Америки.

Газ провели в каждую деревню, электричество стоило копейки — можно было не выключать свет во всём доме и не бояться счёта. Новые дома по программе «Имперский уют» росли как грибы — с тёплыми полами и вайфаем на стене. Свобода слова тоже была: можно было писать в «Граде» про плохие дороги, ругать урядника*, обсуждать цены. Газеты печатали критику местных чиновников. Никто не запрещал. Жизнь была сытая, тёплая, безопасная.

Но Митя иногда думал: «Вроде всё хорошо, а чего-то не хватает. Живого, что ли».

По телевизору показывали балы в Зимнем дворце, заседания Имперской думы, репортажи о новых законах. Иногда мелькали сюжеты о чиновниках, которые строили себе дома на побережье. Дед ворчал: «У элиты свои порядки». Но добавлял: «Царь-то хороший. Если б знал — разобрался бы». Мать при таких разговорах отмалчивалась. Митя не знал, что думать. Ему казалось, что всё это — далёкое и не касается его напрямую. Живут себе люди во дворцах, живут. Ему бы свой самокат починить.

Митя сидел на корточках у своего «Вихря» — собрал его из запчастей, но родная плата сгорела ещё в мае. Он заказал новую с электрорынка, но та пришла с браком. Теперь колдовал с контроллером: отпаивал старые контакты, припаивал новые. Руки в припое, под ногтями чернота, вокруг валяются куски термоусадки и мультиметр. Рядом на скамейке лежал смартфон — экран треснутый, но работает. Из динамика хрипело радио. Не потому, что он хотел слушать новости. Просто привык к фону.

«…Имперская комиссия по миграции сегодня одобрила…» — Митя потянулся, выключил. В селе и так всё понятно. По телевизору только и говорят, что о потоках, квотах, напряжённости в приграничных областях. До Заозёрья это не доходило.

К тому же официальные новости в их доме смотрели редко — в основном дед и мать включали сетевые кинотеатры. Как и вся Империя, Заозёрье жило сериалами. Развлечения были на любой вкус, лишь бы люди смотрели в экраны, а не в окно.

Мать по вечерам ставила на планшете бесконечные мелодрамы. Сейчас вся женская половина губернии обсуждала сериал «Княжна по контракту» — красивую, вылизанную сказку про девчонку из глухой волости, которая сдала экзамены в Госмонополию, уехала в Петербург и влюбилась в молодого графа, директора департамента. На экране мелькали блестящие балы, интриги в стеклянных небоскрёбах, дорогие электромобили и обязательный счастливый конец. Мать смотрела, гладя бельё, и тихо вздыхала.

Дед эти «слюни» не признавал. Он уважал полицейские детективы. Каждый вечер по имперскому каналу крутили «Околоточного» — мрачный, псевдореалистичный сериал про честного столичного сыщика. Главный герой ездил на старой бензиновой машине, носил потёртую шинель и без разбору сажал всех: от мелких воришек из трущоб до зажравшихся министерских сынков на спорткарах. — Вот так и надо! — говорил дед, прихлебывая чай из блюдца и одобрительно кивая в экран. — Истинный слуга Государев! Настоящий порядок наводит, не то, что наши местные трутни в управе. Царь-то ведь законы правильные пишет, всё для людей, да только исполнителей таких честных мало осталось. Митя про себя усмехался. Он отлично понимал, что в реальной жизни зажравшегося министерского сынка с мигалками этот околоточный даже остановить бы не посмел, не то, что в камеру кинуть. Но деду, как и миллионам других работяг, нравилось верить, что где-то наверху есть честные люди с погонами. Государство исправно продавало им эту справедливость по вечерам.

Молодёжь же тащилась от комедий и ура-патриотических блокбастеров. Колян с Серёгой на переменах только и обсуждали новый фильм Молодёжь же тащилась от комедий и ура-патриотических блокбастеров. Колян с Серёгой на переменах только и обсуждали новый фильм «Гвардия: Марсианский рубеж» — как там наши космодесантники в силовой броне с двуглавыми орлами выжигали лазерами коммунистических наёмников. Пропаганда лепила образ врага топорно, но для кассовых сборов безотказно: раз планета Красная, значит, и зараза на ней засела исключительно «красная». Или ржали над ситкомом «Канцелярия» — про нелепых мелких чиновников, которые вечно пьют чай, перекладывают бумажки и до дрожи в коленях боятся своего столоначальника.

Но Митю всё это киношное враньё не трогало. Зачем смотреть на нарисованный Марс или выдуманного графа, когда у тебя перед носом реальный сгоревший контроллер? Ему не нужны были экранные сказки про справедливость и социальные лифты.

Он открыл местный мессенджер «Град» — говорят, его придумал тот самый Пашка, который потом поссорился с имперской элитой и уехал в пустыни. А «Градом» теперь владеет имперская госкорпорация, но название оставили. В чате «Заозёрье Online» бабка Клава жаловалась на бродячих собак, сосед Горыныч выложил фотоснимок нового дробовика, а урядник скинул предупреждение: «Участились случаи мошенничества. Не сообщайте коды из молний*». Митя пролистал дальше. Ничего интересного.

Мать вышла на крыльцо, запахивая старый халат.

— Будешь завтракать?

— Сейчас.

Он отложил телефон, проверил мультиметром напряжение на выходе — ноль. Вздохнул. Потом доделает. На улице моросило. За огородами темнел лес — мокрый, чёрный, с редкими золотыми вкраплениями.

Деревня жила своей жизнью. Три улицы, новый магазин у трассы (сетевая «Империя Пассаж», как в городе), и школа — предмет особой гордости всей области. Школа стояла в конце главной улицы, и это было не типовое здание, а старая купеческая усадьба, выстроенная ещё в позапрошлом веке на деньги лесоторговца Савватеева. Говорят, Савватеев любил лапту и однажды в государственном казино проиграл усадьбу вчистую — то ли не рассчитал силы, то ли казино было нечестным. Империя забрала здание, отдала под школу. Так оно и стояло почти сто лет — с облупившейся лепниной, покосившимися колоннами и дырявой крышей. А два года назад капитально восстановили по программе «Имперское наследие». Теперь это был архитектурный памятник: белые колонны, высокие окна с деревянными переплётами, лепнина на потолках в актовом зале. На центральном фасаде сверкал позолотой двуглавый орёл, а на крыше флагшток с имперским триколором. Губернатор приезжал на открытие, речь говорил, называл Заозёрье «жемчужиной образования». Местные гордились, но больше тем, что теперь не надо возить детей в уездный центр.

Митя же относился к этому равнодушно: красивое здание не делало уроки интереснее. Всё равно «Основы верноподданства» — три раза в день, а из технического только «Трудовая повинность» в мастерской. Интерактивные доски висели в каждом классе — большие, с сенсорным управлением. Но ими никто не пользовался. Учителя включали старый проектор, потому что «доски эти вечно глючат, а проектор надёжнее».

В школе каждое утро начиналось с гимна империи. На уроках «Основ верноподданства» рассказывали об истории династии, о заслугах государя и о том, как важно беречь порядок. Митя слушал, но иногда думал: зачем всё это повторять из года в год?

Учительница строго спрашивала: «Кто не согласен?» — и никто не поднимал руку. Митя тоже молчал. Не потому, что боялся, — просто не видел смысла спорить.

Митя прогуливал уроки, когда не хотелось слушать про «великую миссию империи». Но были у него и другие занятия. Вместе с друзьями — Коляном, Серёгой и Тимуром — они часто ходили к плотине. Сидели на бетонных плитах, смотрели, как внизу, по скоростному шоссе, неслись «Питерцы», «Балты» и гружёные фуры «Добрыня». Иногда пробирались к старым бетонным заборам на окраине и разрисовывали их баллончиками — кто царского орла, кто просто бессмысленные узоры. Когда-то пробовали пиво «Николай» — говорили, что его назвали в честь одного из прежних государей, какого именно, Митя не проверял. Вкус был так себе. Митя тогда сделал всего глоток и тут же выплюнул — горькая, неприятная жижа, от которой во рту остался металлический привкус, а в голове — тупая тяжесть. Больше он к этому не прикасался. Жаль было тех, кто считал это глупое отравление признаком взрослости. Ему нравился сам процесс — быть вместе, делать что-то запретное..

Была у Мити и девушка — Ленка, с класса младше. Серьёзная, с вечно собранными в хвост волосами и умными глазами. Они встречались почти полгода, ходили в местный клуб, смотрели видео на «ТыТуте». Но разошлись. Ленка только и говорила, что о столице, об Институте технологий имени графа Шереметева, о карьере и «больших возможностях». Митю это всё было чуждо. Ему не хотелось никуда уезжать, а ей не терпелось начать свою жизнь. Они расстались тихо, без скандала. Просто перестали писать друг другу. Иногда Митя видел её в школе — она проходила мимо с гордо поднятой головой. Он вздыхал и думал: ну и ладно.

Друзья у Мити были давние. Коля Колянов, такой же невысокий и вечно взлохмаченный, жил через два дома — они вместе лазали по деревьям и разбирали старый трактор за гаражами. Серёга появился позже, когда переехал из Калязина, но быстро вписался — у него был доступ к закрытым каналам на «ТыТуте», где показывали, как собирать дронов. Тимур, самый тихий и серьёзный, всегда находил интересные места для игр и был душой компании. Вместе они пропадали на реке, играли в карты в заброшенной сторожке, спорили о том, что лучше — «Питерец» или «Балт». Митя знал, что, если что-то случится, ребята помогут. Но он не хотел, чтобы что-то случалось.

Мать ругалась, когда узнавала о его прогулах, но не сильно. Она работала в фельдшерском пункте, приходила усталая, пахла йодом и валокордином. Отца Митя почти не помнил: тот уехал в Петербург на заработки, потом перестал звонить. — Забудь, — сказал дед. Митя забыл.

У деда была «Нива» — новая, купленная года три назад, но уже ржавая. Это была утилитарная модель от концерна «Балт», машина сугубо для работяг. По паспорту она сухо проходила как «Внедорожник для сельских обществ»: простая, угловатая, без умных экранов и климат-контроля, которые ставили в столичные авто. Внешне она напоминала крепкий стальной сундук, но с обязательными имперскими нотками — тяжелой хромированной решеткой радиатора, круглыми фарами под металлическими козырьками и массивным тиснёным двуглавым орлом прямо по центру руля.

Краска слезала с порогов, арки задних колёс потемнели от коррозии. Митя не раз предлагал зачистить и покрасить, но дед отмахивался: «Работает — и ладно». На этой «Ниве» дед ездил в ближайший город за стройматериалами. Всю жизнь он строил дома по имперскому ГОСТу — на совесть, с запасом прочности. Современные каркасники «Имперский уют» тоже по ГОСТу, но дед старомоден: ему своё привычнее. Ушёл на долгожданную пенсию в семьдесят лет. Мать говорила: «Отдохни уже». А он всё равно тягал доски, цемент, утеплитель — то для соседа, то для будки собачьей. Без дела сидеть не мог.

А ещё дед любил животных. Не просто любил — он подбирал брошенных, лечил, откармливал и искал им новые дома. Освоил мессенджеры — тот же «Град» — чтобы публиковать объявления с фотоснимками. Соседи смеялись: «Ты бы ещё сетевой вестник завёл». А дед только отмахивался. Животные к нему тянулись сами — даже чужие, бродячие, которые никого не подпускали. Митя иногда думал, что дед любит животных больше, чем людей. Но вслух не говорил.

Бабушки не стало уже десять лет. Митя помнил её смутно: пахло от неё ванилью и старыми книгами. Мать с ней ругалась постоянно — характеры не сошлись, бабушка была твёрдая, как кремень. «Царица», — усмехался дед. Но мать в душе любила, просто не умела показывать. Когда бабушка умерла, мать три дня не выходила из комнаты, а потом собрала все книги — а их был целый дом, стеллажи во всех комнатах, — и выставила на «Привоз». Дед до сих пор вспоминает это плохим словом. Говорит: «Душу продала за копейки». Мать отмалчивается.

Так и живём.

У Мити был дед, был самокат «Вихрь», была яблоня во дворе, упав с которой он в детстве сломал руку, и был Горыныч — сосед с нелепой кличкой и страшными руками, который держал в сарае настоящий пулемёт. «Для порядка», — говорил Горыныч. И все в деревне кивали.

Оружие было у многих. Карабины, охотничьи ружья, у кого-то даже «калашниковы» новой сборки — такие продавали в «Империя Пассаж» в отделе «Товары для дома». Рядом с хлебом и молоком. Митя помнил, как в пятом классе одноклассник принёс в школу пистолет. Учительница не испугалась, только велела не тыкать пальцем в спусковой крючок.

В школе Митю учили «Основам верноподданства», имперской словесности и этикету — а тому, что действительно умели его руки, он научился сам. Дед показал, как держать паяльник и не выжечь проводку. Дядя Витя, друг деда, бывший заводской из соседней деревни, объяснил, как работает мультиметр и почему контроллер самоката нельзя перегревать. Остальное Митя брал из роликов на «ТыТуте» — там были каналы про электронику, сборку дронов и перепрошивку плат. Правда, половину роликов в прошлом году заблокировала имперская цензура («непатриотичный контент»), но технические каналы пока работали. Митя успел скачать самое нужное.

Митя поднялся, отряхнул колени. За забором прошуршала машина — жёлтый фургон «Питерец-Курьер» службы «Империя Доставка». Привезли заказ матери: лекарства, крупу и какой-то новый гаджет, который она так и не освоит. Фургон укатил дальше, к соседям. В деревне почти у всех был доступ к электрорынкам, доставка работала исправно. Проблемы начинались, когда нужно было уехать дальше районного центра: старые дороги разбиты, а платные трассы стоят дорого. Заозёрье стояло в стороне от большой жизни. И Митя был этому рад.

Он не хотел никуда уезжать. В школе говорили: «Вы — будущее империи. Русский язык — второй в мире по числу носителей, после индокитайского. Английский, испанский, аргентино-немецкий — языки отсталых стран. Вы должны гордиться». Митя смотрел на одноклассников — те зевали, листали «ЧасПик», рисовали на партах двуглавых орлов и мечтали о контрактах с имперскими монополиями.

Митя не понимал их. Какая разница, какой язык на каком месте? Индокитайский — это тот, на котором говорят в объединённом Китае и Индии, огромном бедном мегаблоке с миллиардами населения. Их язык стал первым в мире, но их самих никто не уважает. Английский остался только в закрытой Америке и части Европы. Никто туда не ездит, оттуда приходят только дешёвые товары на электрорынки. Но по телевизору каждое утро вещали: «Наш язык — второй в мире!»

Дом, сад, тишина. Можно целыми днями возиться с электроникой, а вечером сидеть с дедом на крыльце, смотреть, как темнеет небо, и слушать про старую жизнь.

Дед рассказывал странное. Про то, что когда-то в Европе правили какие-то комиссары, что людей заставляли жить в коммуналках и доносить друг на друга. Что были страшные войны и голод. А потом Россия помогла европейцам свергнуть коммунистов, но те не уберегли свободу — теперь там Европейский вал, дикие картели, бандиты правят, а народ нищий.

— А у нас? — спрашивал Митя, вспоминая разбитые дороги и ржавеющую дедову «Ниву».

— А у нас монархия. Царь, — дед сплёвывал сквозь зубы. — Да, чинуши на местах воруют, бояре грызутся, как стервятники. Но Государь порядок держит. И слава богу. Европа — она другая. Чужая. Страшная. А у нас худой, да свой мир. Без потрясений.

Митя кивал. Ему было пятнадцать. Он жил в огромной, неповоротливой махине Империи, где в уездном центре стоял сияющий пассаж с катком на крыше, где по телевизору показывали балы в Зимнем дворце и заседания Имперской думы, где каждый год менялись законы о мигрантах и налогах на непатриотичное предприятие.

Но теперь, сидя на крыльце, Митя всё чаще думал о словах школьного географа. Полмиллиарда человек. Огромный механизм, где каждый — лишь «демографический ресурс». Государство снимало сказки про марсианские рубежи и строило закрытые усадьбы для элиты, но при этом заставляло простых людей радоваться тому, что им просто не отключают газ и не стреляют на улицах, как в Европе.

Его бывшая девушка Ленка и другие ребята рвались туда, в этот сверкающий центр, готовые подписать любую кабалу с госмонополиями, лишь бы стать частью элиты. А Митя смотрел на свои перепачканные в припое пальцы и понимал: он не хочет быть ни винтиком, ни столичным инженером. Ему не нужны были ни балы, ни корпоративные контракты. Если полмиллиарда людей — это взаимозаменяемые микросхемы на одной огромной государственной плате, то он предпочел бы вообще не подключаться к питанию. Ему хватало этого двора, яблони и дедовского гаража.

Вся эта шумная, подавляющая Империя с её законами, гвардией и золотыми орлами казалась ему в Заозёрье лишь далёким фоном — как старое радио на верстаке. Если диктор начинает нести слишком уж пафосную чушь, радио всегда можно выключить. Щёлкнуть тумблером — и останется только тишина, запах мокрых яблок и канифоли.

Он вошёл в дом, пропахший яблоками и табаком. Мать поставила на стол тарелку с кашей, ломоть хлеба, кружку молока. Рядом — смартфон с непрочитанными сообщениями в школьном чате. Кто-то скинул мем про парня на яхте — всем нравится его лицо. В «Граде» кто-то написал: «Опять элита нефтяные вышки поделила, бензин подорожает». Другой ответил: «А ты что, в Европу хочешь? Там вообще ни бензина, ни света». Третий добавил: «У нас хоть газ есть и царь». Тимур скинул новый ролик главным ремонтником империи, Станиславским: тот опять рожи корчит.

Митя пролистнул дальше. Ему было всё равно.

— Не прогуливай сегодня, — сказала мать, не глядя.

— А смысл? — Митя сел, взял ложку.

— Смысл в том, что экзамены через год. Ты хоть аттестат получи.

— Зачем? Мать не ответила. Она всегда замолкала, когда не знала, что сказать. Дед в таких случаях говорил: «Затем, чтобы было». Митя считал это глупым ответом.

За окном моросил дождь. Где-то далеко, за лесом, на старой трассе было пусто. Ни машин, ни людей. Обычный осенний день в Заозёрье. Митя доел кашу, допил молоко, вытер губы рукавом. Потом взял телефон, открыл карту, посмотрел на Петербург — семьсот километров, девять часов на машине, если по платной. И зачем им всем туда? Он не знал, зачем смотрел. Просто так.

Он ещё не знал, что этот день — последний день его обычной жизни. А завтра всё начнётся

* В. А. И. Ф.А.И. — Волновой Адаптер Инфосети Фазированный Антенный Излучатель

*Волостной урядник (Пролог) — нижний чин земской полиции, выполняющий функции местного надзирателя в сельской местности. В крупных городах, таких как Петербург или Москва, за порядок на районах отвечают околоточные.

*Молния — обиходное название короткого цифрового текстового сообщения на мобильный телефон. В доцифровую эпоху так называлась правительственная или сверхсрочная телеграмма.

Глава 1. Демографический ресурс

Митя вышел за калитку, поправил рюкзак. Дождь почти кончился, только мелкая морось висела в воздухе, оседая на лице холодной паутиной. Дед уже уехал на своей старой, пропахшей бензином «Ниве» — с утра поехал в город за цементом, потому что государственные стройматериалы вечно задерживали на сортировочных узлах. Мать осталась дома: она работала в местном фельдшерском пункте, через дорогу от школы. Её смена начиналась только после обеда, так что сейчас она возилась на кухне, грея на умной индукционной плите вчерашний борщ.

— Не забудь зонт! — крикнула она из приоткрытого пластикового окна, которое нелепо смотрелось на фоне деревянного фасада.

— Не возьму, всё равно не идёт, — отозвался Митя.

— Тогда не жалуйся, что простудишься. Лекарства нынче дорогие!

Митя махнул рукой и пошёл. Он любил это время — когда только рассвело, но солнце ещё не показалось из-за зубчатой кромки леса, и весь мир казался размытым, серо-зелёным, как старый фотоснимок. Любил тишину, изредка прерываемую хриплыми петухами и гулом высоковольтных проводов, тянущихся к столице. Деревня просыпалась медленно, нехотя, словно старый механизм.

Он прошёл мимо гаража. Там, под навесом из рифлёного поликарбоната, стоял его самокат «Вихрь» — всё ещё разобранный, с выпотрошенным нутром. Мите нравился минимализм его матовой алюминиевой рамы, но сейчас из рулевой стойки торчали провода. Новая плата, которую он заказал с имперского электрорынка, пришла с браком: один контакт был грубо замкнут, второй не подавал напряжения. Типичная заводская штамповка. Теперь он ждал замену — если повезёт, посылку скинут в пункт выдачи к выходным. А пока — только пешком.

Заозёрье было типичным селом в Калязинском уезде Тверской губернии. В Империи административное деление было строгим и архаичным, словно из позапрошлого века: губернии делились на уезды, уезды — на волости, а волости — на сельские общества. Главой уезда назначался из Петербурга исправник, сидевший в кабинете с портретом государя и десятком сетевых узлов закрытой связи. Реальная же власть на местах часто принадлежала крупным синдикатам, вытеснившим старых помещиков. В Заозёрье лучшие лесные угодья давно выкупила казённая монополия: вековые массивы за рекой теперь валили и вывозили тяжелые автоматизированные лесозаготовители, а людям оставались лишь жидкие рощицы у деревни да их типовые участки.

Года два назад из-за этой монополии случился крупный скандал. Синдикат постановил, что частный скот бродит по лесам, вытаптывает их питомники ценных пород и нарушает имперские карантинные нормы. По дворам пошли урядники с ветеринарами, принудительно изымая у сельчан коров, свиней и коз. Деревня тогда гудела. Мужики собирались у магазина, сжимали кулаки, писали прошения уездному исправнику, а Горыныч даже грозился выкатить из сарая свой пулемёт.

Но всё закончилось ничем. Синдикат действовал безжалостно, но строго по закону: за каждую голову скота людям заплатили сполна, до последней копейки, выдав на руки суммы даже выше рыночных. Вроде бы никого не ограбили — деньги перевели исправно, жаловаться в суд бессмысленно. Но дворы разом опустели и затихли. А парное молоко и мясо теперь приходилось покупать всё в том же сетевом «Империя Пассаж», в стандартных упаковках с двуглавым орлом на этикетке. Люди поскрипели зубами, сглотнули эту золотую пилюлю и смирились.

Ближайший город — Калязин, уездный центр, — находился в сорока километрах. Туда ездили за покупками, к профильным врачам, оформлять цифровые подорожные грамоты. был маленьким, эклектичным: кривые улицы с деревянными домами, вечно разбитые из-за тяжелых грузовиков дороги, а на въезде — ослепительно белая церковь с новенькими композитными куполами, покрытыми нитридом титана. Её восстановили к юбилею Империи по госпрограмме, и по ночам она подсвечивалась мощными прожекторами.

В Империи последние годы было неспокойно. По телевизору каждое утро крутили тревожные сводки о мигрантах: их наплыв приграничных территорий, превратившихся в нищие, истощенные войной земли, вызывал напряжение. В крупных городах, вроде Петербурга и Москвы, уже ввели жесткие цифровые кордоны — чужаков в столицы пускали неохотно, строго ограничивая квоты. Из-за этих кордонов беженцы плотным кольцом оседали на подступах к мегаполисам, скапливаясь в уездных центрах вдоль главных трасс. В самом Заозёрье чужаков почти не было: так, пара семей из Европы, бежавших от тамошней разрухи, тихо осела в соседней деревне, да строительные бригады иногда мелькали на магистрали. А вот чем ближе к Петербургу, тем сильнее менялась картина. Митя слышал от деда, что в том же Вышнем Волочке огромные рынки давно и крепко держала афганская диаспора. Дед иногда ворчал, глядя новости: «Они такие же люди, как мы, только беды у них больше». Мать по привычке молчала, а Митя не задумывался — геополитика казалась ему чем-то виртуальным, вроде компьютерной игры.

Вот и сегодня, вывернув на центральную улицу, он не думал ни о политике, ни о европейских беженцах. Он прокручивал в голове схему контроллера. Может, не ждать новую плату, а выпаять конденсатор из старого радиоприемника? Самокат был нужен к выходным — Митя хотел съездить на дальнее озеро, пока не ударили морозы.

У сетевого супермаркета «Империя Пассаж» стоял тяжёлый бронированный электрофургон с надписью «Державный» на борту — передвижной пункт выдачи заказов. Его боковая панель была откинута, обнажив ряды ячеек с посылками. Рядом толпились местные — бабка Клава, дядя Витя в засаленной спецовке, молодая мать с умной коляской, которая сама укачивала ребёнка тихим гудением гироскопов.

— О, «Державный» приехал, — прошамкала бабка Клава, прикладывая палец к биометрическому сканеру фургона, чтобы забрать коробку с лекарствами. — А то «Пассаж» этот совсем цены взвинтил. Говорят, скоро вообще закроют магазин, рентабельности им, вишь ты, не хватает.

— Так они же раньше одной семьей были, — заметил дядя Витя, прикуривая от дешевой электронной зажигалки. — «Империя Пассаж» и «Державный». Пока старый владелец не помер. Теперь вон как грызутся: то логистику друг другу ломают, то скидочные войны устраивают.

Высказав эту мысль, механик тут же потерял интерес к разговору. Он сделал шаг в сторону, подальше от суеты у фургона, и полез во внутренний карман замасленной куртки.

— Ага, — бабка Клава сплюнула в лужу, не обращая внимания на то, что собеседник её уже не слушает. — Бояре дерутся, а у холопов чубы трещат. Нам-то всё равно, кто хозяин, лишь бы гречка дешёвая была.

Митя вежливо кивнул старушке и хотел проскочить мимо толпы, но, огибая фургон, чуть не налетел на дядю Витю. Механик уже полностью отключился от реальности. Он стоял у самой стены пассажа, прижав к пластиковому сайдингу обтрепанный тетрадный лист. Дядя Витя затянулся, и его лицо тут же исказилось в кашле. Сигаретный дым, тяжелый и едкий, повис над листом с расчетами серой пеленой. Митя поморщился — от этого запаха всегда начинала ныть голова, а пальцы, пожелтевшие от никотина, выглядели нездоровыми, почти как старый пластик. Он ожесточенно черкал огрызком карандаша по бумаге, сплошь испещренной столбцами цифр.

— …если брать частотный анализ за последние тридцать тиражей, дельта-система сходится, — маниакально бормотал дядя Витя. — Двойка выпадает реже, значит, регрессионная модель потащит за собой восьмерку… Точно потащит!

Митя притормозил. Дядя Витя был мужиком с золотыми руками — он мог перебрать движок «Питерца» с закрытыми глазами и на слух определял, где коротит проводка. Но каждый вторник и пятницу его мозг отключался от реальности и уходил в государственную лотерею «Имперский куш». Витя свято верил, что систему можно взломать. Что это просто алгоритм.

Митя, сам не раз ковырявшийся в платах, рассуждал проще: кто программирует контроллер, тот и решает, как он работает. Пытаться высчитать выигрыш в с помощью табличек — всё равно что чинить сгоревшую микросхему силой мысли. Но дядя Витя упорно чертил свои схемы. С ними ему просто было спокойнее.

— Дядь Вить, вы так карандашом листок продавите, — негромко сказал Митя.

— А? Что? — механик вздрогнул, оторвавшись от расчетов. В его глазах на секунду мелькнул фанатичный блеск азарта, но тут же погас, уступив место привычной, тяжелой усталости. — А, Митька… Да вот, высчитываю. В прошлый раз из-за одной цифры сорвалось! Понимаешь? Одна цифра! Систему надо просто докрутить. Я её дожму.

Он нервно сунул смятый лист в бездонный карман замасленной куртки, словно боясь, что кто-то подсмотрит его секрет. Мите вдруг стало его невыносимо жаль. Мужик ждал чуда от смятого листочка, потому что больше ждать было не от чего.

— Митя, привет! — окликнула его тётя Зина, вышедшая на крыльцо магазина. На ней был фартук с логотипом «Пассажа», а в руке дымилась сигарета. — В школу?

— Ага.

— А «Питерец» ваш починили наконец? Запчасть по гарантии пришла?

— Шестой месяц идёт, — буркнул Митя.

— Цирк да и только, — Зина покачала головой. — Прямо как с партией «Возрождение» в Думе. Обещали золотые горы, народ им в облигации деньги понёс, а они раз — и самораспустились. Кума моя десять тысяч потеряла, концов не найти. И пожаловаться некому, суды-то все под министерскими.

Разговор про машину был неприятным. Мать каждую неделю оставляла голосовые сообщения в торговом доме, но в ответ слушала только голос речевого информатора: *«Ваш гарантийный случай находится на рассмотрении. Ожидайте поставки оригинальных деталей». В итоге их новенький «Питерец», напичканный электроникой, гнил на стоянке в райцентре, а они платили за аренду чужих машин.

Митя свернул в переулок. Впереди показался высокий забор из металлопрофиля, увенчанный камерами слежения. Это был дом Горыныча. Сосед, как обычно, стоял у калитки в старой армейской телогрейке поверх свитера. Рядом сидел его пёс — огромный, лохматый, с умными и тяжелыми глазами.

— Здорово, малец, — хрипло бросил Горыныч, выпустив струю дыма. — Слышал про гвардию?

Вокруг него стояло тяжелое облако перегоревшего табака, в котором, казалось, вязли все слова. Митя старался дышать через раз — этот запах казался ему запахом застоя и безнадеги

— Вчера слышал.

— Сегодня ближе к вечеру будут здесь.

Горыныч вытащил из кармана массивный, защищенный от ударов телефон. На экране было зернистое видео: темные силуэты тяжелых, угловатых машин на фоне леса, снятые через стекло фуры.

— Мужики с платной трассы прислали по закрытому каналу, — пояснил Горыныч, понизив голос. — Гвардия императорская. Элита. Они просто так технику не гоняют. Последний раз такой кортеж шел, когда «Крымский инцидент» был. Помнишь?

Митя смутно помнил. В школе на уроках эту тему проходили вскользь: европейский корабль нарушил морскую границу, наши их потопили, чуть не началась большая война.

— Говорят, Государь тогда лично в Европу царским бортом летал, кулаком по столу стучал, — Горыныч криво усмехнулся. — Утрясли. А сейчас чего-то снова зашевелились. То ли бунт где-то на границе давят, то ли везут что-то такое, что обычным жандармам не доверят.

— Мне-то что, — пожал плечами Митя. — Я в школу опаздываю.

— Ты вот что, — Горыныч вдруг подался вперед, глядя на Митю тяжело и серьёзно. — Смотри не лезь к ним вечером. Увидите колонну — стойте в стороне. Никто не знает, что от них ждать. Понял?

— Понял.

Школа встретила Митю привычным запахом дешёвого моющего средства, пластика и озона от обогревателей. Здание бывшей купеческой усадьбы снаружи выглядело роскошно, с восстановленными античными колоннами и золотым орлом на фасаде, но внутри после ремонта по программе «Имперское наследие» напрочь лишилось души. Просторные залы перегородили глухими стенками, историческую кирпичную кладку зашили типовыми панелями цвета «светлый орех», отчего коридоры стали узкими и давили теснотой. Прямо на такой новенькой, безликой стене переливался яркий цифровой плакат: «Помни 10-е марта — День единства Империи!». Плакат этот намертво завис ещё прошлой весной — имперская сеть обновления дала сбой. Местный трудовик лезть в казенную технику боялся, а специалиста из уездного центра ждали уже седьмой месяц. Так и светилось это мартовское «единство» посреди промозглого октября.

Митя тихо пробрался в класс и сел на своё место у окна.

Кабинет выглядел как наглядное пособие по имперскому мышлению — громоздкая смесь старины и новых технологий. Ученики сидели за классическими наклонными партами конструкции Эрисмана, как в девятнадцатом веке, но сделаны они были не из дерева, а из дешевого серого композита. В откидные крышки парт по программе «Цифровое просвещение» когда-то вмонтировали индивидуальные инфо-экраны, но половина матриц давно выгорела, а гнезда связи младшеклассники забили мусором и бумажками.

Впереди возвышалась тяжелая дубовая кафедра, за которой восседала учительница. Прямо за её спиной висела та самая хваленая сенсорная панель, которую старались лишний раз не включать из-за глюков. Для солидности строители заковали её в массивную раму под красное дерево, отчего дорогой прибор стал похож на нелепую картину.

А над панелью, строго по центру стены, светился цифровой портрет Государя в парадном мундире. Изображение было динамическим: раз в минуту Царь на экране едва заметно менял позу, поправлял орденскую ленту и переводил строгий взгляд прямо на задние ряды. Митю этот портрет всегда раздражал чисто технически: он знал, какая прожорливая плата стоит за экраном такого разрешения, и злился, что на эту показуху электричества хватает, а в школьной мастерской даже розеток для паяльников в обрез.

Его друг Колян с задней парты тут же переслал ему молнию в «Граде»: *«Гвардия в области. Горыныч прав, маршрут прямо через нашу развязку» *.

— Видел, — одними губами ответил Митя.

— Тихо! — раздался резкий голос от дверей.

Первым уроком стояла география. Её вёл Аркадий Ильич — грузный, лысеющий мужчина, бывший военный топограф. Он тяжело опустился за стол, включил старый проектор и вывел политическую карту мира. Больше половины Евразии заливало ровное золотое пятно.

— Записываем тему: «Геополитический контур и демографический ресурс Империи», — хрипло произнёс учитель, беря в руки указку. — Посмотрите на наши рубежи. На западе — Европейский кордон. Железный вал, отделяющий нас от гниющей автократии, где люди забыли, что такое центральное отопление. На юге — Санитарная зона. На востоке — Индо-Китайский мегаблок. Да, их миллиарды, но это лишь нищие рабочие руки, задыхающиеся в смоге. И закрытая Америка, которая давно варится в собственном соку. Только мы, Империя, являемся ковчегом порядка. Нас полмиллиарда. Пятьсот миллионов верноподданных.

Аркадий Ильич обвёл класс строгим взглядом. — И чтобы этот колоссальный механизм работал, каждый из вас должен занять своё место. Напоминаю: вы заканчиваете обязательные одиннадцать классов. Далее вступает в силу Имперская система распределения.

Митя вздохнул. Он знал это наизусть. Базовое образование было жёстко привязано к регионам и их ресурсам. Если родился на Урале — пойдешь в университеты тяжелой металлургии. В Тюмени — прямой путь в Институты нефти и газа, обслуживать вышки. Их Тверская губерния была аграрно-лесным придатком. Значит, по умолчанию девяносто процентов класса отправятся в Калязинский лесотехнический колледж.

Лазейка была только одна: продать себя. Имперские монополии раз в год устраивали жесткие отборочные конкурсы. Подпиши бессрочный контракт, отдай корпорации права на все свои будущие разработки — и тебя заберут в столицу, оплатят учебу в Институте технологий имени Шереметева.

Именно об этом мечтала его бывшая девушка Ленка, готовая на любую кабалу, лишь бы вырваться из Заозёрья. Другие тоже грезили, что их заметит вербовщик из Госмонополии. А географ эти мечты ненавидел.

— Вы — демографический ресурс! — чеканил учитель. — Ваши знания должны приносить пользу там, где вы родились. Иллюзии о столичных контрактах — это блажь. Большинство из вас останется здесь!

«Демографический ресурс». Митя опустил глаза и принялся чертить схему для самоката. Ему были смешны и амбиции Ленки, и злость географа. Митя не хотел ни в местный лесхоз, ни в столичное корпоративное рабство. Он хотел просто чинить технику в гараже и ни от кого не зависеть.

Урок географии закончился, оставив в голове лишь гудящую тяжесть. Аркадий Ильич ушёл, а на его место, ровно со звонком, вплыла Елизавета Павловна фон Штакельберг.

Сегодня она была особенно строга: седые волосы стянуты так туго, что казалось, кожа на лбу вот-вот лопнет. Глаза холодные, как лед.

— Здравствуйте. Садитесь, — её голос был холодным, как лед на реке. — Урок «Основ верноподданства». Она легким движением руки вырвала вилку старого проектора из розетки. — Откройте бумажные учебники на странице сорок пять. Тема: Роль Государя в укреплении Империи в конце прошлого века.

Митя открыл книгу и уставился в окно. За мутным стеклом продолжал моросить дождь. Елизавета Павловна начала монотонно чеканить заученные фразы о том, как молодой монарх навел порядок, подавил «либеральную заразу», субсидируемую с Запада, и в очередной раз восстановил промышленность. Митя пропустил эти слова мимо ушей. Он достал из кармана обрывок схемы и начал чертить карандашом пути обхода сгоревшего резистора.

Кто-то на заднем ряду звонко и нелепо чихнул. Следом раздался знакомый сдавленный звук — Митя, даже не оборачиваясь, понял, что это Колян прыснул от смеха в ладонь. Но было поздно. Елизавета Павловна замерла на полуслове. Воздух в классе мгновенно стал тяжелым. — Кто позволил себе нарушать тишину? — спросила она. Тишина стала абсолютной. — Господин Коляев, вы?

Колян густо покраснел, но промолчал.

— Имперская школа — не балаган, — процедила учительница. — Здесь воспитывают граждан, а не рыночных воришек. Митя! — она резко повернулась к окну. — Повторите, какие три базовых указа издал Государь после стабилизации внешних границ?

Митя медленно встал. Он спрятал схему в рукав.

— Указ о едином имперском налоге, указ о цифровом контроле мигрантов и указ о верноподданстве, — ровным голосом ответил он, глядя ей прямо в глаза.

— Садитесь. Четыре с минусом.

— За что минус? — не сдержался Митя.

— За отсутствие усердия в голосе, — отрезала фон Штакельберг. — Профессор Островский писал: «Империя держится на искреннем энтузиазме юных сердец». Вы же, Митя, отвечаете, как сломанный речевой информатор. Сядьте.

***

После уроков Митя с друзьями — Коляном, Серёгой и Тимуром — вышли за школьные ворота.

— Ну что, к плотине? — спросил Серёга, натягивая капюшон.

— Ага. Горыныч писал, что колонна остановится на старой заправке «Царь-нефти», прямо у съезда. На дозаправку.

Они прошли через пустырь, мимо остовов старых гусеничных лесовалов, которые так и не распилили на металлолом, и вышли к бетонным укреплениям плотин.

Заправка «Царь-нефти» выглядела нелепо на фоне глухого осеннего леса. Огромный навес опирался на фальшивые античные колонны из дешевого пластика, а на крыше соседнего кафе «Трактир» светились неоновые кокошники. Рядом возвышалось квадратное здание гостиницы «Имперские покои» с облупившейся краской. Обычно здесь стояли пара фур, но сегодня всё было иначе.

Стемнело быстро. Из-за поворота, разрывая тишину леса низким, утробным гулом, вынырнула колонна.

— Едут, — выдохнул Тимур.

Они действительно впечатляли. Тяжелые броневики с рублеными гранями, покрытые матовой радиопоглощающей краской. Массивные колеса месили грязь старого съезда. Машины медленно, словно хищники, вползли на территорию заправки, выстраиваясь в идеальную линию.

Из кабин посыпались солдаты в черной тактической броне. Лица скрыты за тонированными визорами шлемов. Никто не кричал, не суетился. В полной тишине, нарушаемой лишь шипением пневматики и рокотом дизель-электрических генераторов, гвардейцы оцепили территорию, развернули мобильные радары и выставили оцепление у дороги. Заправка превратилась в неприступную крепость.

— Красиво идут, — прошептал Колян с невольным уважением.

Митя смотрел на эти идеальные, смертоносные машины. В них не было места бракованным платам и перегоревшим контактам. В них чувствовалась абсолютная, подавляющая мощь государства, которому нет дела до проблем маленького человека в Заозёрье.

— Пошли отсюда, — вдруг сказал Митя.

— Чего? Мы ж только пришли! — возмутился Серёга.

— Холодно. Да и Горыныч прав, нечего нам тут крутиться. Завтра всё равно уедут.

Митя развернулся и быстро зашагал в сторону деревни. Он чувствовал странное беспокойство, какую-то смутную тревогу, исходящую от этих черных машин.

Когда он вернулся домой, было уже совсем темно. В окнах горел теплый, желтоватый свет. Дед сидел на кухне, пил крепкий чай из блюдца по старой привычке и листал новости в планшете. У его ног дремал недавно подобранный бродячий пёс.

— Ужинал? — спросил дед, не поднимая глаз.

— Ага.

— Что там за грохот на трассе? Гвардия?

— Да. На заправке встали.

Дед хмыкнул, откладывая планшет.

— Военные в «Имперских покоях» ночуют. Дожили. Раньше гвардия по закрытым казармам сидела, полигоны месила, а теперь её гоняют по всей стране, как пугало огородное. — Дед сделал глоток чая и посмотрел на Митю в упор. — Ты вот что, внук. Бабка твоя, царствие ей небесное, умная женщина была. Она говорила: «Держись подальше от больших людей и больших государственных дел. Они маленькую жизнь в щепки разнесут, даже не заметив».

Митя кивнул. Он тоже так считал. Ему не нужна была ни столица, ни Империя, ни эти страшные черные машины. Ему нужен был только его гараж, инструменты и спокойная жизнь, где всё можно починить своими руками.

Завтра среда. Завтра он проснётся пораньше, возьмёт мультиметр и наконец-то прозвонит эту проклятую плату до конца. Если где-то есть обрыв, его всегда можно запаять.

Глава 2. Великие часы

Митя проснулся от того, что в доме кто-то громко разговаривал. Он сел на кровати, потер глаза. За окном уже рассвело, но солнца не было: небо затянули низкие, тяжелые облака, такие же серые и холодные, как вчера. Пластиковое стекло запотело, покрывшись мелкими каплями.

— Я тебе говорю, это не учения, — голос деда, раздраженный и непривычно громкий, доносился из кухни. — В «Граде» пишут, что гвардия перекрыла трассу наглухо. Никого не пускают ни туда, ни обратно. Мужики из а с лесопилки ехали, так их жандармы развернули еще на дальнем блокпосту.

— А нам-то что? — спокойно ответила мать. — Пусть себе стоят. Лишь бы в деревню не лезли.

— Да я не о том! — дед стукнул кулаком по столу. — Горыныч ночью выкладывал видео, пока цензоры не снесли. Там гвардейцы в полной тактической броне, вокруг заправки периметр из смарт-колючки растянули. Говорят, кого-то поймали. Может, государственного преступника везут, а может, и вовсе нелюдь какую-то…

— Нелюдь? — мать коротко усмехнулась, звякнув посудой. — Ты, старый, в сказки уже веришь? Домовых они там везут, ага.

— Домовых, как же! — дед в сердцах сплюнул. — Михалыч с сортировочной рассказывал, что у аграрных монополий в пробирках выросло. Везут мясную породу — слепую, лысую, на коротких лапах, чтоб в стойле не вертелась и жрала поменьше. Дышит через трубку, а мычит так, что поседеть можно. Вот тебе и нелюдь. Прямиком на столичные колбасные заводы!

Митя натянул джинсы, сунул ноги в тапки и вышел на кухню. Дед сидел за столом, напряженно крутя в руках планшет. Мать стояла спиной к плите, глядя в окно на серое небо.

— Что случилось? — спросил Митя, зевая.

— А, проснулся, — дед поднял голову. Глаза у него были воспаленные, красные. — Ты вчера видел гвардию у плотины?

— Видел.

— Теперь там вся область шумит. В «Граде» тысячи комментариев, люди видео льют через защищенные каналы. Горыныч говорит, это не государев приказ, это столичные воротилы секретный груз тащат. Может, броню какую неучтенную для своих частных гвардий скупают. Чуют, что государь им скоро гайки закрутит, вот и стягивают силу втайне, сволочи.

— Перестань, — мать резко поставила на стол кружку с чаем. — Не пугай парня.

— А я не пугаю. Просто говорю, что народ волнуется. Вон, соседи уже на машинах собираются к заправке ехать, поглазеть.

Митя сел за стол и взял кусок хлеба с маслом. Дед всё смотрел в телефон, листая ленту мессенджера. Там мелькали дерганые, смазанные фотоснимки: темные угловатые вездеходы, солдаты в черной броне с закрытыми забралами, слепящие вспышки ксеноновых прожекторов, разрезающие осенний туман. Кто-то писал, что ночью слышал короткие очереди, кто-то — что видел тяжелый конвертоплан, заходивший на посадку прямо на шоссе.

— А ты не поедешь? — спросил Митя у деда с набитым ртом.

— Куда? К этим?.. — Дед запнулся и с неожиданной силой грохнул пустой кружкой о стол, так что ложечка звякнула. — Нет. Мне цемент разгружать надо. И тебе там делать нечего. Одно баловство и глупость.

Он попытался свести всё к привычному ворчанию, но Митя отчетливо уловил глухую нотку страха. Всю жизнь дед старался обходить казенных людей стороной — никогда не приближался к гвардейским патрулям, всегда отводил глаза от жандармов на рынках. Будто до одури боялся, что система однажды заметит его и вытащит из этого маленького, выстроенного своими руками безопасного мира.

Мать повернулась, строго глянув на Митю.

— Ты завтракай давай, в школу опоздаешь.

— Не хочется.

— Надо.

Митя вздохнул и запил хлеб чаем. Дед уже налил себе вторую кружку и снова уткнулся в экран.

— Горыныч в «Град» пишет, что там уже не протолкнуться. У народа развлечение — столичные гвардейцы на трассе встали.

— И ты туда же? — мать смерила его тяжелым взглядом.

— Нет, — буркнул он. — Мне в школу.

— Вот и иди в школу. И к оцеплению ни ногой. Гвардия — это не местный урядник, Митя. Они очень опасны.

Он быстро доел, вытер губы рукавом и вышел на крыльцо. Воздух был сырой, пробирающий до костей, пахло прелыми листьями и дымом из соседских труб. Деревня только просыпалась: где-то лаяла собака, хлопнула дверь гаража, с натугой зажужжал стартер чьего-то старого авто. Обычное утро.

Но Митя задержался у калитки и посмотрел в сторону леса. Там, за голыми кронами деревьев, находилась старая трасса и заправка «Царь-нефти». Он вспомнил вчерашний вечер. Теперь там, наверное, всё оцеплено.

Он свернул на главную улицу. У сетевого магазина «Империя Пассаж», как обычно, стоял фургон «Державного» пункта выдачи. Несколько человек толпились у открытого борта, но сегодня никто не обсуждал цены на крупу или задержки посылок. Говорили только о гвардии.

— …я говорю, это всё провокация, — услышал Митя хриплый голос дяди Вити. — Хотят народ отвлечь от новых налогов на бензин.

— А чего отвлекать-то? — прошамкала бабка Клава, кутаясь в платок. — У нас и так всё тихо, как на кладбище.

— Тишина, она разная бывает, Сергеевна. Мёртвая — вот эта.

Митя прошел мимо, надвинув капюшон.

На полпути к школе его окликнул Горыныч. Сосед стоял у своих ворот, одетый в ту же армейскую телогрейку, с неизменной сигаретой в зубах. Сегодня он был не один: рядом топтались несколько мужиков из соседних домов, переминаясь с ноги на ногу. У одного из них из-под куртки подозрительно торчал приклад охотничьего карабина Фёдорова.

— Митя, привет! — крикнул Горыныч. — Поди сюда.

Митя подошел.

— Слышал новость? — спросил Горыныч, выпустив дым.

— Какую?

— Гвардия не уехала. Застряли. Говорят, ждут кого-то. Или чего-то. — Сосед усмехнулся, погасив сигарету о кирпичный столб ворот. — Ты вчера близко подходил?

— Нет.

— И правильно. Сегодня там всё ощетинилось. Периметр закрыли щитами. Командир «ихний» в матюгальник орал, что стрелять будут на поражение, если кто сунется ближе двадцати метров.

— Да ладно, — усомнился один из мужиков. — Не посмеют по своим палить.

— Посмеют, — отрезал Горыныч, и его глаза сузились. — Это гвардия, у них приказ выше человеческой жизни. Я такие вещи чую, на Кавказском рубеже насмотрелся. Ты, парень, — он повернулся к Мите, — не лезь туда. Понял? Если увидишь, что — разворачивайся и уходи.

— Понял, — кивнул Митя.

Митя хотел спросить, откуда Горыныч так уверен, но не стал. Он попрощался и пошел дальше, спиной чувствуя тяжелые взгляды мужиков.

Школа опять встретила его привычным запахом дешёвого моющего средства. В коридоре стоял небывалый шум — все от первоклашек до старшеклассников обсуждали колонну. Колян, Серёга и Тимур уже ждали Митю у дверей их класса.

— Слышали? — Колян подскочил к нему, глаза у него горели. — Горыныч в закрытом канале «Града» пишет, что сегодня будут стрелять!

— Да не будут, — отмахнулся Серёга, хотя сам заметно нервничал. — Просто учения. В кого тут палить-то, в лосей?

— А чего тогда трассу перекрыли наглухо?

— Мало ли. Квоты проверяют.

Митя промолчал. Слова Горыныча крутились в голове: «Не лезь». Но внутри росло какое-то злое, подростковое любопытство. Что там такое важное везут эти идеальные черные машины?

Прозвенел звонок. Ребята зашли в класс. Митя сел за свою парту, машинально открыл учебник, но уставился в окно.

В класс вошла Елизавета Павловна фон Штакельберг. Сегодня она была особенно строга: седые волосы стянуты на затылке так туго, что казалось, кожа на лбу вот-вот лопнет. Глаза холодные, как лед.

— Здравствуйте. Садитесь, — её голос лязгнул, как затвор винтовки. — Начинаем урок. Тема: Дисциплина как основа Имперской Армии. Откройте учебники на странице семьдесят два.

Урок тянулся уже сорок минут — тягучих, как застывающая смола. В кабинете было душно, пахло пылью от тяжелых портьер и мелом. Над доской, в золоченой раме, застыл портрет Государя, чей взгляд, казалось, сверлил затылок каждого.

Весь класс сидел неподвижно, глядя в раскрытые учебники, но мысли всех были там, на трассе. Елизавета Павловна сегодня была сама не своя: она не присела ни на секунду, мерила класс шагами, и её сухая ладонь то и дело взлетала к воротничку, будто тот её душил. Кто-то сзади снова чихнул. Колян снова не выдержал. Учительница на секунду замерла, её ноздри хищно раздулись, но она промолчала.

Митя не слушал. Чтобы не думать о гвардейском оцеплении и мертвых словах учительницы, он мысленно прорисовывал схему контроллера. Искал обрыв. В платах и микросхемах была логика, там любую проблему можно было прозвонить мультиметром. А та лязгающая махина, что сейчас перекрыла трассу, починке не поддавалась.

— Митя! — её голос хлестнул по ушам. — Встань.

Он нехотя поднялся, задевая коленом край парты. Елизавета Павловна стояла у доски, скрестив руки на сухой груди. Обычно безупречно зачесанные волосы сегодня слегка выбились из пучка, а в глазах метался нехороший, лихорадочный блеск.

— Расскажите классу, какую роль сыграла гвардия в подавлении мятежа пятнадцатилетней давности?

Митя начал отвечать. Ровно, четко, страница за страницей. Он помнил даты, имена командиров и номера указов так ясно, будто они были вытравлены на медной пластине. Он не запинался, не подбирал слова — он просто выдавал информацию, как отлаженный механизм.

— Довольно, — оборвала она его на середине фразы.

Она медленно двинулась вдоль рядов, чеканя шаги по скрипучему полу.

— Вы знаете учебник наизусть. Каждую запятую, каждый параграф. На прошлом уроке вы ответили безупречно, и сегодня… — она остановилась прямо напротив него, и Митя почувствовал запах лавандового спирта. — Сегодня вы снова не ошиблись ни в одной дате. Но вы читаете историю Империи так, будто зачитываете технический паспорт к газовому котлу. Сухо. Мертво.

Она брезгливо взглянула на его пальцы — со следами въевшейся грязи и свежими ожогами от припоя. Митя рефлекторно спрятал руки за спину.

— Империя — это великие часы, заведенные самим Государем, — она чеканила слова, глядя Мите прямо в переносицу. — Каждая шестеренка должна вращаться в такт общей воле. А вы… вы просто зазубрили ритм. В вас нет трепета, Митя. Вы как песчинка, которая выучила, как устроены зубья, но сама остается чужой этому механизму. Вы мешаете идти самому времени.

— Разве шестеренке нужно во что-то верить, чтобы просто крутиться?! — выкрикнул он.

Митя замер, мгновенно похолодев. Он не собирался этого говорить. Слова вырвались сами, вытолкнутые комом обиды и этой липкой, непонятной несправедливостью. Он почувствовал, как кровь отлила от лица, оставляя только жжение в висках.

В классе стало так тихо, что стало слышно, как на улице, за двойными рамами, надсадно воет ветер. Елизавета Павловна замерла. Её лицо, только что пылавшее гневом, вдруг стало белым, как мел. Она смотрела на него с таким ужасом, будто он только что при всех разобрал эти её «великие часы» и выбросил детали в окно. Одноклассники сидели, боясь даже вздохнуть, — Колян вжался в парту, Серёга замер с открытым ртом.

Она медленно, почти беззвучно, перекрестилась — одними пальцами, едва заметно, — и прошептала, ни к кому не обращаясь, но глядя прямо на Митю:

— Вы не понимаете… Если вы сорвёте эту резьбу, часы остановятся. А когда они останавливаются, мальчик мой, начинается кровь. Я видела это в Европе. Поэтому не надо. Не надо ломать.

Класс молчал. Митя стоял, вцепившись в край парты, и не знал, что ответить. Он ожидал угрозы, докладной, вызова к директору — но не этого. Не сломленного голоса, не крестного знамения, не «мальчик мой».

И тут, дребезжаще и спасительно, над головой зашелся звонок.

Звук был таким громким, что Митя едва не подпрыгнул. Это был единственный шанс. Не дожидаясь ни секунды, не глядя на онемевших одноклассников и застывшую учительницу, он судорожно схватил рюкзак. Учебник остался лежать на парте, но ему было плевать. Сшибая плечом дверь, он вылетел в еще пустой, гулкий коридор.

В коридоре он прислонился к стене и перевел дух. Сердце колотилось в горле, руки мелко дрожали от адреналина. Через минуту дверь скрипнула, и в щель высунулся Колян.

— Ты с ума сошел?! — зашептал он, озираясь. — Она же теперь докладную напишет.

— Плевать, — Митя накинул лямку на плечо. — Это не школа, а казарма какая-то.

— И куда ты теперь? Домой?

— Не знаю я, — выдохнул Митя. Мысль о доме и тяжелом взгляде деда вызывала почти физическую тошноту. — Домой пока не хочу, дед и мать как узнают, получу по полной.

— А куда тогда?

Митя посмотрел в окно. Гул с трассы стал будто громче, он заполнял всю ту пустоту, что образовалась в голове после крика.

— К заправке пойду. Посмотрю на гвардию.

— Одурел? — Колян даже отпрянул. — Там же оцепление! Говорили же — не соваться!

— Плевать, — Митя оттолкнулся от стены. У него не было никакого плана, только дурацкое, паническое желание увидеть своими глазами то, из-за чего всё вокруг — и школа, и учителя, и вся его жизнь — вдруг пошло трещинами. — Просто гляну. Издалека.

Он не стал дальше слушать Коляна, развернулся и побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

На улице он достал телефон и открыл «Град». В чате «Заозёрье Online» висела свежая молния Горыныча: «Народ, Гвардия стоит, вояки зашевелились. Говорят, скоро начнут перегружать что-то тяжелое. Только не суйтесь близко к щитам, у них пальцы на курках». Ниже был фотоснимок: ряды солдат со щитами, а за ними — глухая стена броневиков.

Митя побежал в сторону плотины. Холодный ветер бил в лицо. За спиной осталась душная школа, а впереди, за полосой леса, ждала тайна.

Когда он добрался до бетонных плит плотины и посмотрел вниз, на заправку, у него перехватило дыхание.

Там собралась толпа. Человек тридцать, может, пятьдесят — в основном мужики из Заозёрья и соседних поселков. Они стояли на старом асфальте, прямо перед оцеплением гвардейцев. Митя узнал дядю Витю: тот стоял в первом ряду, курил, щурясь на солдат. Горыныч, как всегда, был в центре, размахивал руками и что-то кричал офицерам по ту сторону щитов.

Митя спустился по косогору и пролез сквозь толпу поближе к Горынычу.

— А, Митя! Ты все-таки здесь? — сосед подмигнул ему, не переставая кричать. — Ну тогда встань за мной и смотри, сейчас начнется представление!

— Какое? — не понял Митя.

— А вот увидишь! Они думают, мы тут стадо бессловесное.

Толпа гудела. Воздух дрожал от напряжения. Офицер гвардии, закованный в матовую броню, вышел вперед. В его руках был мегафон.

— Граждане! — разнесся металлический голос. — Немедленно разойдитесь! Территория оцеплена по приказу Императорской Канцелярии. Повторяю: разойдитесь!

— А мы не на вашей территории! — заорал дядя Витя. — Мы на общественной дороге стоим! Имеем право!

— Имеем право! — рявкнула толпа.

Горыныч сделал шаг вперед, почти вплотную к прозрачным тактическим щитам солдат.

— Покажите, что везете! Небось, контрабанду из Европы тащите под мигалки?! Или оружие против нас собрались применять?!

Солдаты за щитами синхронно напряглись. Послышался сухой щелчок передергиваемых затворов. Офицер опустил мегафон и что-то быстро сказал в нагрудную рацию.

— Последнее предупреждение! — крикнул он уже без мегафона. — Через минуту оцепление перейдет к силовому вытеснению! Всем лечь на землю или разойтись!

— Да пошел ты, пёс цепной! — взревел кто-то из толпы сзади.

И тут всё пошло не так.

Слева, из-за густых кустов у обочины, раздался выстрел. Резкий, сухой, совсем не похожий на звук охотничьего ружья. Пуля с визгом чиркнула по пластиковому щиту гвардейца и отрикошетила в бетонный столб.

Время словно остановилось на секунду. Солдаты мгновенно присели. Офицер с мегафоном рухнул на колено, выхватывая пистолет.

— Контакт слева! Огонь на подавление! — заорал он.

Грохот разорвал перепонки. Автоматы гвардейцев застрочили короткими, злыми очередями. Они били поверх голов, в сторону зарослей, заливая зелень свинцом. Офицер, вместо того чтобы спрятаться за щиты, рванул вперед — то ли хотел сам достать стрелка, то ли пытался возглавить атаку, чтобы толпа не раздавила оцепление. Митя видел, как его темный силуэт метнулся в сторону кустов, прямо в густой пороховой дым.

Захлопали тяжелые охотничьи ружья местных. В ответ из леса прилетела беспорядочная дробь и тяжелые пули. Одна из них, выпущенная наугад, встретилась с офицером прямо на кромке кювета. Его мотнуло, он нелепо взмахнул руками и, проломив кусты, покатился вниз по склону — прямо туда, где в канаве сжимался в комок Митя.

Митя лежал, вжавшись в грязь. Прямо над ним по насыпи пробежал дядя Витя, пригнувшись к земле. Горыныч отползал к спасительным деревьям, грязно ругаясь.

Надо уходить. Митя на четвереньках пополз глубже в заросли папоротника. Ветки больно хлестали по лицу, рюкзак цеплялся за коряги, но парень полз, задыхаясь от ужаса и запаха сгоревшего пороха.

Перестрелка длилась не больше минуты. Гвардейцы, действуя как единый механизм, подавили сопротивление и взяли периметр под контроль. Выстрелы стихли. Слышались только крики, лай собак и тяжелое гудение броневиков, съезжающих на обочину.

Митя затаился в глубокой яме. Его трясло — не только от холода, но и от ужаса, который никак не желал отпускать. Он хотел встать и бежать, но ноги налились свинцом и отказывались слушаться. Он попытался опереться на руки, но те мелко, противно дрожали. Лес вокруг гудел эхом выстрелов, и каждый звук отдавался в груди, как удар молотка по наковальне.

Вдруг совсем рядом, в трёх метрах, раздался влажный, булькающий хрип. Митя замер и осторожно раздвинул ветки папоротника.

Там, куда он только что свалился с насыпи, лежал тот самый офицер. Бронежилет был пробит сбоку, в зазоре между пластинами — в том самом месте, где сталь уступила место мягкой ткани, и тёмное пятно расползалось по камуфляжу. Забрало шлема было откинуто, обнажив бледное лицо — совсем молодое, почти как у старшеклассника, только с очень короткими волосами. Офицер тяжело дышал, пуская кровавые пузыри, и его пальцы в тактических перчатках судорожно скребли прелую листву, пытаясь нащупать пистолет, отлетевший чуть дальше.

Митя замер. Ему было пятнадцать. Он чинил самокаты и перепаивал платы. Он не умел оказывать первую помощь, не знал, как выглядит смерть, и понятия не имел, что делать с умирающим гвардейцем в канаве. В школе их учили «Основам верноподданства» и имперскому этикету, но не тому, как останавливать кровь из пробитого лёгкого. Мозг, привыкший к схемам и алгоритмам, завис — ситуации «человек умирает, что делать» в его базе данных просто не было. Поэтому он сделал единственное, что пришло в голову: подполз ближе. Просто чтобы хоть что-то сделать.

— Эй… — прошептал он срывающимся голосом. — Эй, вы живы?

Офицер с трудом повернул голову. Его зрачки были расширены, но взгляд сфокусировался на Мите — цепко, отчаянно, как хватаются за единственный провод, ведущий к спасению. Митя видел такой взгляд только однажды: когда дедова «Нива» заглохла на трассе и дед смотрел на проезжающие мимо фуры — с надеждой и страхом, что не остановятся.

— Возьми, — выдохнул офицер. Не попросил — приказал. Голос был слабым, но командирским, поставленным — так говорят люди, привыкшие отдавать распоряжения. — Рюкзак. Возьми.

Митя посмотрел. За спиной умирающего действительно был рюкзак — не гвардейский мешок, не армейский ранец, а странный кофр из матовой, переливающейся ткани, похожей на змеиную чешую. На лямке тускло мигал красный диод. Митя сразу отметил — машинально, инженерным умом, — что швы бесшовные, а замок явно электронный. Такие вещи не выдают рядовым. Это был не просто рюкзак — это был узел какой-то сложной, невидимой цепи, и офицер пытался передать его дальше.

— Какой рюкзак? — Митя попятился. — Я… я помощь позову! Там гвардейцы, они рядом, я позвоню, я…

— Нет. — Офицер вцепился окровавленной рукой в куртку Мити с невероятной, нечеловеческой силой. Пальцы сомкнулись на ткани, как тиски, и Митя почувствовал, что не может пошевелиться. Свободной рукой офицер сунул ему в ладонь кусок холодного пластика — карточку с золотым двуглавым орлом и глубоко вдавленным чипом. — В Питер… Аничков дворец… Не открывай… Взорвётся…

— Я не могу! — Митя попытался вырваться, но рука держала мёртвой хваткой. Карточка жгла ладонь, как раскалённый предохранитель, который вот-вот сгорит. — Я в школе учусь, я просто из деревни, я самокаты чиню, я не…

— Сними его с меня. — Это был не разговор. Это была команда. Последняя команда умирающего, отданная голосом, не терпящим возражений. — Беги….

И Митя подчинился. В ушах звенело от ужаса. Голос офицера прозвучал так властно, что Митя просто подчинился — на чистом животном автоматизме.

Он действовал как во сне. Дрожащими, перепачканными в чужой крови руками расстегнул тактические крепления на груди гвардейца. Рюкзак оказался неожиданно тяжёлым — намного тяжелее, чем выглядел. Он накинул лямки на плечи, даже не успев осознать, что делает. Ткань кофра была холодной и скользкой на ощупь, как чешуя мёртвой змеи. Красный диод мигал ровно, беззвучно, отсчитывая что-то, чего Митя пока не понимал.

— Беги… — глаза офицера остекленели, смотря куда-то сквозь верхушки сосен.

Он выдохнул в последний раз и затих. Рука, державшая Митину куртку, разжалась и безвольно упала на прелую листву.

Митя сидел на коленях, сжимая в руках чужой рюкзак, измазанный кровью. Где-то совсем рядом хрустнула ветка. Послышались тяжёлые шаги и команды гвардейцев, прочёсывающих лес.

— Проверьте кусты! Стрелок ушел туда! — крикнул кто-то совсем близко.

До Мити наконец дошло: если его найдут здесь, с рюкзаком убитого офицера, его просто пристрелят на месте. Никто не будет разбираться, школьник он или нет.

Он сорвал со спины свой старый школьный рюкзак и бросил его в грязь. Накинул лямки тяжелого рюкзака на плечи и побежал вглубь леса, не разбирая дороги, прочь от деревни, прочь от заправки, прочь от всей своей прошлой жизни.

— Эй! Стоять! — рявкнули сзади. Грянул выстрел, пуля срезала ветку над головой Мити.

Он нырнул под низкие еловые лапы, покатился по склону оврага, вскочил и снова побежал, задыхаясь от разрывающего легкие воздуха.

Он остановился, только когда окончательно выдохся и понял, что вокруг стоит абсолютная тишина. Стемнело. Лес был мертвым и холодным. Ни криков гвардейцев, ни гула трассы больше не было слышно.

Митя опустился на мокрый мох у корней старой сосны. Прижал к груди тяжелый, чужой рюкзак с мигающим красным диодом. Посмотрел на свои руки — в сумерках кровь казалась черной.

— Что я наделал… — прошептал он в пустоту.

Но пути назад уже не было. У него был билет в один конец. В Санкт-Петербург.

Глава 3. Черный пакет

Ночь выдалась холодная. Митя проснулся от того, что его трясло. Не от холода — хотя холод стоял такой, что пальцы не гнулись, — а от внутренней дрожи, мелкой, противной, как вибрация расшатанного подшипника. Он сел, привалившись спиной к сосне, и уставился на рюкзак. Тот лежал рядом, матовый, переливающийся в сером утреннем свете, и красный диод на замке продолжал мигать — ровно, беззвучно, как индикатор на приборе, который ждёт команды.

В голове было пусто. Не как в пустом гараже — хуже. Как в гараже, где всё разбросано, а нужной детали нет. Он попытался выстроить события прошедшей ночи в логическую цепочку — и не смог. Цепочка рассыпалась. Офицер, кровь, приказ, рюкзак, бегство — всё это было не связано, как обрывки проводов, которые он, Митя, должен был спаять, но не знал, по какой схеме.

Взгляд упал на рюкзак, и Митя замер. Вчера, когда он в панике уползал из канавы и продирался сквозь чащу, этот рюкзак казался ему просто тяжелым куском плотной ткани. В темноте, под гул погони и адреналин, он даже не заметил его настоящей конструкции. Теперь же, в холодном свете рассвета, он увидел его по-настоящему.

Это был не тканевый мешок, а жёсткий тактический кофр с закруглёнными углами. Корпус, отлитый из монолитного ударопрочного полимера глубокого графитового, почти чёрного цвета, имел матовую, чуть шероховатую фактуру, на которой не оставалось отпечатков. Бесшовные стыки и идеальная геометрия выдавали высокотехнологичное заводское производство. Кофр выглядел минималистично, но весил неожиданно много, словно внутри скрывался тяжёлый бронированный каркас.

Рюкзак был опоясан прочными нейлоновыми стропами, крест-накрест стягивающими боковины. Поперёк лицевой панели шла мощная горизонтальная стяжка, зафиксированная массивным металлическим замком-фастексом. Выше и ниже этого замка в полимере были вырезаны аккуратные ряды системы креплений, а на самой стяжке закреплены тёмные металлические полукольца. В левом верхнем углу лицевой части находился защищённый тумблер, аккуратно утопленный в корпус. Лямки были широкими, из плотной матовой ленты чёрного цвета, а на их нижних металлических пряжках Митя заметил крошечных двуглавых орлов.

На массивном металлическом замке-фастексе, если присмотреться, в матовом металле была вытравлена строгая аббревиатура дореформенным шрифтом: «ИТМ — Санкт-Петербургъ». Такая же мелкая гравировка с индивидуальным серийным номером дублировалась на внутренней стороне металлических пряжек лямок, прямо под штампованными орлами. Это холодное, едва заметное клеймо служило тихим напоминанием: вещь собрана не в кустарном гараже, а вышла из закрытых правительственных лабораторий.

Информационный дисплей располагался не по центру лицевой панели, а был встроен в левую боковую сторону, под ручкой для переноски. Утопленный заподлицо с корпусом, экран оставался абсолютно чёрным, но на нём холодным, зловещим красным светом горел двуглавый имперский орёл. Прямо под гербом шёл безжалостный обратный отсчёт: «84:12:01». Никаких лишних слов — только этот лаконичный сигнал, неумолимо отмеряющий время до полной блокировки.

Что делать с рюкзаком?

Первый вариант напрашивался сам собой: бросить рюкзак здесь, в лесу, и вернуться домой. Сказать, что ничего не видел, ничего не брал, испугался и убежал. Правдоподобно. Дед, может, и поверит. Мать — точно поверит. Но поверят ли гвардейцы? Его школьный рюкзак они нашли. Кто-то из деревенских наверняка видел его у заправки. Если он вернётся без груза, а груз найдут в лесу — цепь замкнётся на нём. И тогда посадят не только его — деда, мать, может, даже Горыныча за компанию. «Укрывательство», «пособничество», «недонесение» — он не знал точных терминов, но по телевизору таких слов хватало. Первый вариант отпал.