Бесплатный фрагмент - Покоритель хаоса

Глава 1

Слёзы застилали глаза, а душу разрывала боль. «За что? Почему?» терзали вопросы, но ответа не было. Машина еле вписалась в поворот. Я вытер слёзы, попытался сосредоточиться, но то ли усталость, то ли возраст уже дали о себе знать всё расплывалось перед глазами. «Всего шестьдесят…» проскочило в голове. И тут же мысль о жене, о той самой, которая вдруг решила развестись на старости лет. А ведь как удобно было с ней как привычно. И вдруг удар. В глазах вспышка. Тьма не была тьмой. Она была как густой, вязкий шум гул, в котором растворялись мысли, боль и время. Казалось, что тело куда-то проваливается, но падения не было. Только ощущение, что всё привычное жена, машина, возраст, усталость резко отрезало, как ножом. И тишина. Потом запах. Не тот, к которому он привык: кожа салона, бензин, городской смог. Здесь пахло иначе. Пылью. Бумагой. Дешёвым табаком. И чем-то знакомым, почти забытым, как из детства. Он открыл глаза. Потолок был другим. Белый, неровный, с пятнами от времени. Лампа стеклянный плафон, старый, советский. Рядом железная спинка кровати, облезлая краска. На тумбочке гранёный стакан и газета. Он резко сел. Руки. Молодые. Не его. Сердце ударило так, что перехватило дыхание. Что голос сорвался, чужой, более высокий. Он поднял дрожащие ладони к лицу. Гладкая кожа. Никаких морщин. Никакой тяжести лет. В голове вспыхнуло чужое, резкое: «1982 год. СССР. Общежитие. Завод. Смена через час». Он застыл. Не может быть прошептал он уже увереннее. За окном был другой мир. Не его время. Не его жизнь. Двор, серые пятиэтажки, бельё на верёвках, «Жигули» у подъезда. Всё слишком настоящее, чтобы быть сном. И самое страшное он понимал: это не бред после удара. Это продолжение. Только теперь не там, где он был. А здесь.. Он ещё несколько секунд сидел неподвижно, слушая собственное дыхание, будто оно тоже могло подсказать, где он оказался. Потом резко поднялся. Комната качнулась не от слабости, а от того, что тело было… не его. Привычная тяжесть шести десятков лет исчезла, но вместо неё пришла чужая упругость, молодая, нервная. Он подошёл к окну. Двор. Пятиэтажки, серый асфальт, бельё на верёвках. Мужики у лавки курят, спорят. «Жигули» с квадратными номерами. Всё слишком настоящее, слишком плотное, чтобы быть сном. Ладно… выдохнул он. Спокойно. Сначала понять, кто ты. Он оглядел комнату внимательнее. Общежитие это уже ясно. Но не самое простое. На стуле аккуратно висела форма или спецовка тёмно-синяя, с пятнами масла. На столе потрёпанная тетрадь, линейка, карандаш. Рядом пропуск. Он схватил его. Пальцы дрожали. ФИО. Он всмотрелся. И на секунду замер. Имя было чужое. Абсолютно незнакомое. Молодое советское имя, простое, рабочее. Дальше строка: Он медленно опустился на край кровати. КГБ пробормотал он. Но взгляд зацепился за другую деталь. В углу пропуска штамп с допуском. Не простой. Он прищурился. Повышенный доступ? Сердце неприятно дёрнулось. Он резко открыл тумбочку. Там ключи. Металлический жетон. И аккуратно сложенный конверт без марки. Он разорвал его. Внутри короткая записка, напечатанная и подписанная от руки: «Товарищ Скворцов В.В явиться сегодня в 14:00 в отдел технического надзора. Вопросы по проекту. Подпись: главный инженер» Он застыл. Инженер?.. медленно произнёс он уже вслух. Мысли начали сталкиваться. Рабочий не носит такие допуски. Рабочего не вызывают в технадзор. Но и кабинетного инженера в общежитии не селят так просто. Он снова посмотрел на спецовку. Пятна масла не заводской слесарь. Слишком чисто и аккуратно сложено. Он открыл тетрадь. Чертежи. Линии, формулы, расчёты. Не бытовые. Технические. Сложные. Чёрт… выдохнул он. И тут в голове всплыло новое, чужое ощущение как будто память не его, а рядом, за стеклом. Завод. Цех. Шум станков. И… кабинет. Бумаги. Ответственность. Он резко закрыл тетрадь. Инженер КГБ повторил он уже тише. Не простой. Пауза. И новая мысль, холодная: «Если инженер и КГБ значит, знают. И ждут, что ты придёшь и будешь вести себя как он». Он поднял взгляд на окно. Во дворе ничего не изменилось. Но теперь он видел это иначе. Не просто СССР 1982 года. А систему, где ошибка в одном слове может стоить очень дорого. И он ещё не знал самого главного: чьё именно тело ему досталось и почему оно вообще оказалось пустым для него. Чтобы не попасть впросак, он решил никуда не идти. Мысль была простая и почти отчаянная: если его раскроют всё, конец. Сразу «дурка», а если вдруг окажется, что он вообще связан с КГБ, тогда и вовсе могут отправить куда-нибудь на Шпицберген или ещё дальше, без права на возвращение. В дверь постучали. Пришёл посыльный. Вас ждут, доложил он. Заболел! резко крикнул в ответ. Я же человек, могу заболеть! Посыльный замялся, но кивнул и ушёл. Дверь закрылась. Он остался один. Лёжа на кровати, он смотрел в потолок и пытался думать. Но мысли не собирались в цепочку они рассыпались, как песок. О чём думать? Что вспоминать? Кем быть? Ответа не было. И от этого становилось только тревожнее. Он даже сам не сразу поверил, что сказал это вслух резко, грубо, с хрипом: Заболел! Посыльный на секунду замер в дверях. Молодой парень, в форме завода или тех службы, с папкой под мышкой. Посмотрел внимательно, прищурился. Как заболел? Вас же ждут в технадзоре… Температура, отрезал он и резко лёг обратно, натягивая одеяло почти до подбородка. Не дойду. Пауза. Секунда показалась длиннее минуты. Понял… неуверенно сказал посыльный. Передам. Дверь закрылась. Щелчок. И тишина. Он остался лежать, не шевелясь. Сердце билось слишком громко, будто его могли услышать через стены. Ну всё… прошептал он. Первый ход сделал. Он уставился в потолок. Белый, с пятнами. Обычный советский потолок. Но теперь он казался не просто потолком а границей. За ней был мир, который уже начал его проверять. Если там ждут значит, он уже в системе. Уже отмечен. Уже «он». А он не он. И любая ошибка… Мысль оборвалась. Он резко перевернулся на бок. Дурка прошептал он. Или хуже. Перед глазами всплыли обрывки: КГБ, допросы, «не тот человек», закрытые учреждения, северные лагеря, куда «не возвращаются». Он сжал пальцы. Руки молодые. Сильные. Но чужие. Ладно… спокойно попытался он сам себя удержать. Ты просто лежишь. Ты просто заболел. Ты никому ничего не должен. Но внутри всё не соглашалось. Слишком умный пропуск. Слишком срочный вызов. Слишком «главный инженер». Он закрыл глаза. И вдруг понял страшную вещь: он даже не знает, что именно он должен был сегодня сказать там, куда его звали. Не личность пустота. И если его сейчас проверят даже простым вопросом… Он резко открыл глаза. О чём думать прошептал он. И правда о чём? В памяти этого тела всплывали чужие образы: станки, схемы, люди в цеху, планёрки, чертежи. Но они были как туман. Без опоры. Без смысла. Он пытался зацепиться хоть за что-то. Справившись со страхом, он встал с кровати и запер дверь. Несколько секунд просто стоял, прислушиваясь к тишине за стеной, потом подошёл к столу и начал быстро, почти нервно, перебирать вещи. Пальцы наткнулись на твёрдую красную корочку. Он открыл её. И замер. «Лейтенант КГБ. 5 управление». Он перечитал ещё раз, медленнее. Смысл слов был понятен по отдельности, но вместе они не складывались во что-то привычное. КГБ звучало опасно и официально. Лейтенант воинское звание. Управление будто отдел, структура. Но что такое « пятое управление», он не знал. В этом мире знаний этого у него просто не было он не был военным, не знал системы, не жил этой историей. Он медленно опустился на стул. Лейтенант… КГБ… прошептал он. Горло пересохло. Теперь всё становилось хуже, а не проще. Если он инженер это одно. Если просто рабочий ещё как-то можно выкрутиться. Но КГБ… Он сжал корочку в руке сильнее. Чёрт… выдохнул он. Это уже не завод… Он попытался найти в памяти хоть что-то: инструкции, устав, фильмы, разговоры но внутри была пустота. Только обрывки чужих образов, которые не складывались в понимание. И самое страшное было даже не это. А мысль: если он носит это удостоверение значит, от него ждут поведения, решений, действий. Он должен играть роль, которой не знает. Он поднялся и подошёл к окну. Двор всё тот же: серый, советский, спокойный. Люди идут по своим делам, никто не знает, что в одной из комнат человек только что прочитал слово, которое может изменить всё. Лейтенант КГБ повторил он уже тише.

Глава 2

И вдруг до него начало доходить: это не просто чужое тело. Это чужая жизнь, в которой у него, похоже, есть должность, власть и обязанности, о которых он не имеет ни малейшего представления. И где любая ошибка уже не бытовая. А смертельно серьёзная. Так ты инженер шептал он себе. Значит логика. Проекты. Техника. Но чем больше он пытался «вспомнить», тем яснее становилось: он не вспоминает. Он угадывает. В дверь снова постучали. Коротко. Уверенно. Он замер. Товарищ ещё раз передали вас ждут. Сказали срочно. Пауза. Он не ответил. Стук повторился, уже жестче. И в этот момент он понял: от этого ответа сейчас зависит, насколько глубоко он уже провалился в чужую жизнь и насколько быстро эта жизнь начнёт его проверять на подлинность. В дверь постучали. Замотав голову полотенцем, я открыл. Витя, ты что там? Приехал сам одевайся быстрее на пороге стоял капитан. Первый заместитель председателя приехал давай одевайся, пойдёшь в оцепление. Наших не хватает. Бегом. Я не успел ничего понять. Просто схватил рабочую одежду и побежал за ним. Меня привели в кабинет главного инженера, и я встал у входа. Там на секунду пришло странное, холодное осознание: я комитетчик, работаю на заводе под прикрытием. Ладно посмотрим, как сложится, мелькнуло в голове. Я стоял и ждал. Инженеры что-то обсуждали. По коридору начала нарастать суета, люди бегали туда-сюда. Вошли трое генерал и два полковника. Я замер. Ни живой, ни мёртвый. И только думал: «Ну кому я тут нужен и кого я вообще охраняю?» Генерал был лысоватый, жёсткий, как и положено генералам. Ему показывали схемы и планы, он хмыкал, кивал будто понимал всё сразу. Но спор начался не о деталях. О сроках. И о виноватых в срыве этих сроков. Он обвёл взглядом всех гражданских и задержал взгляд на мне. Сердце ударило резко. И вдруг. Я увидел его иначе. Не просто человека. А как будто его внутреннюю структуру слои, напряжение, цвета состояния. Я не доктор, не специалист, но ощущение было абсолютно реальным: что-то внутри него пошло не так. Он побледнел. И начал заваливаться на стол. Врача! крикнули сразу. Держите его! Полковник резко обернулся в коридор: Врача! донеслось снаружи. Но ноги уже сами понесли меня вперёд. Пульс есть, услышал я свой голос. Ты кто крикнул полковник. Свои крикнули с коридора. Я полез генералу в карман, сам не понимая зачем, и нащупал таблетку. Резко сунул ему в рот. И в этот момент почувствовал странное будто я касаюсь чего-то живого внутри него, как поля или напряжения. Я положил руку ему на грудь. Красное свечение. Потом розовое. Потом зелёное. Цвет будто уходил. Его глаза открылись. Кто прохрипел он, обдав меня запахом перегара. Я на автомате ответил: Скворцов. Фамилия с корочки. Генерал тяжело вдохнул, словно возвращаясь из глубины, и несколько секунд смотрел в потолок, не двигаясь. Потом медленно повернул голову. Взгляд у него был уже другой более собранный, цепкий. Он посмотрел прямо на меня. Долго. Слишком долго для случайного человека. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Не страх даже какое-то голое, животное понимание: меня сейчас фиксируют. Запоминают. Впечатывают в память. Скворцов повторил он хрипло, будто проверяя вкус фамилии. Я кивнул. Он медленно сел, отстранил руки тех, кто его держал. Отойдите, коротко сказал он. Голос был уже твёрдый. Без паники. Люди вокруг зашевелились, зашептались, кто-то облегчённо выдохнул. А он всё ещё смотрел на меня. Ты откуда такой взялся тихо произнёс он. Я не ответил. Потому что не знал, какой ответ правильный. Секунда тянулась. В голове билась одна мысль: не выделяйся. не высовывайся. ты просто случайно помог. Но было поздно. Генерал слегка прищурился. Подойдите ближе, сказал он уже спокойно. Я шагнул. Медленно. Как по тонкому льду. Он не отводил взгляда. Где ты этому научился? спросил он. Я открыл рот и закрыл. Потому что «не знаю» здесь звучало бы хуже всего. И в этот момент я понял ещё одну вещь страшнее предыдущих: он не просто запомнил моё лицо. Он запомнил, как я это сделал. Генерал чуть наклонился вперёд. Фамилия у тебя правильная, Скворцов сказал он тихо. Только вот ты работаешь не так, как остальные. Пауза. И уже совсем спокойно, почти буднично: Запомните его. Последние слова он бросил не мне а куда-то в сторону, в пространство между людьми. Но я понял: это приказ. Меня уже выделили из фона. И в СССР 1982 года это никогда не бывает просто.

Глава 3

Прибежал врач, и суета сразу стала более собранной, направленной. Люди перестали метаться хаотично каждый занял своё место, появились команды, короткие и резкие. Генерала аккуратно переложили на носилки. Он уже пришёл в себя, но был бледный, тяжёлый, как будто выжатый. Проезжая мимо на каталке, он вдруг повернул голову и, заметив меня, коротко бросил: Скворцова ко мне. Голос был слабый, но приказной. Не просьба решение. Я стоял в коридоре, пока его увозили дальше по коридору, а вокруг снова задвигались люди: врачи, офицеры, инженеры. Кто-то что-то уточнял, кто-то ругался, кто-то записывал. А у меня внутри всё медленно опускалось. Не вверх как облегчение. А вниз как приговор. Я ещё ничего не сделал. Но меня уже вызвали обратно. И самое неприятное было даже не это. А то, что теперь меня не просто заметили. Меня начали отдельно вести. Как объект, который требует повторной проверки. Я стоял ещё несколько секунд, пока каталка с генералом не скрылась за поворотом коридора. Шум, голоса, шаги всё снова стало обычным заводским фоном, но для меня это уже не было обычным. Скворцов ко мне, эхом всё ещё звучало в голове. Я медленно выдохнул и только сейчас понял, что всё это время стою слишком прямо, как по стойке «смирно». Спокойно прошептал сам себе. Просто идти. Просто выполнять. Но внутри было другое ощущение: меня не просто позвали. Меня вынули из общей массы. Я пошёл по коридору вслед за носилками. Врач что-то быстро объяснял санитару, кто-то спорил о давлении, о сердце, о препаратах. Я шёл чуть в стороне, стараясь не привлекать внимания, но чувствовал внимание уже есть. Просто оно пока не оформлено в слова. Генерала занесли в отдельную комнату похоже, в медпункт или служебный кабинет. Дверь закрылась. Один из полковников остался снаружи, увидел меня и кивнул коротко: Ты подожди. Не приказ. Но и не просьба. Я встал у стены. Прошло, может, минута. Может, пять. Время здесь стало странным вязким, как тот самый момент после удара в машине. Дверь открылась. Вышел врач, вытер руки о халат, быстро прошёл мимо, даже не посмотрев на меня. Следом полковник. И только потом генерал. Он уже стоял сам, без носилок. Бледный, но собранный. Живой. Его взгляд снова нашёл меня сразу. Ты, сказал он. Я сделал шаг вперёд. Подойди. Я подошёл. Он смотрел долго, будто проверял не внешность, а что-то глубже. Повтори, что ты сделал, тихо сказал он. Я замер. И понял: сейчас нельзя ошибиться вообще никак. Ни в словах, ни в паузах. Пульс проверил, сказал я осторожно. Дал таблетку и попытался стабилизировать состояние. Сам придумал? Не помню ответил я после короткой паузы. Автоматически получилось. Он прищурился. Это слово ему явно не понравилось. Автоматически, повторил он. Пауза. Потом он чуть повернул голову к полковнику: Запиши. И снова посмотрел на меня. Ты сегодня никуда не уходишь, Скворцов. Сказано было спокойно. Но именно в этой спокойности и было самое главное: решение уже принято. Меня не отпускали. Меня оставляли рядом. Генерал ещё раз посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на полковника и коротко, без лишних эмоций бросил: Скворцова определить ко мне пока оперативником. Потом посмотрим. Пауза. И добавил уже жёстче: Под мою ответственность. Имя прозвучало отдельно, как печать. Цвигун. Я на секунду даже не сразу понял, что это приказ, а не обсуждение. Рядом кто-то быстро кивнул, зашелестели бумаги, полковник сразу что-то записал в блокнот. Атмосфера изменилась моментально: не просто «помог случайно», а «оформить, закрепить, подчинить». Я стоял и чувствовал, как внутри холодеет.. Слово вроде нейтральное. Почти безопасное. Но в этом месте и в этом времени «пока посмотрим» никогда не означало временно в обычном смысле. Генерал Семён Цвигун снова взглянул на меня. Ты сегодня полезен оказался, сказал он спокойно. Значит, будешь рядом. Потом чуть повернулся к сопровождающим: Разместить. Доступ ограничить. Без самодеятельности. И уже тише, почти себе: Посмотрим, что ты за Скворцов такой… Меня не отпустили. Меня перевели в статус. И самое неприятное было даже не это. А то, что теперь я оказался не случайным свидетелем. А человеком, которого система уже начала использовать не до конца понимая, что он вообще собой представляет.

Глава 4

Меня почти сразу увели. Без лишних разговоров, без объяснений. Кабинет, стол, бумаги. Выдали форму. Оружие. Положили передо мной бланк. Пиши. Я написал. Перевод. Куда толком не понял, но рука вывела всё сама, будто тело знало, что делать лучше меня. Через час мы уже ехали в аэропорт. Там он ждал. Генерал стоял у трапа, будто и не было никакого приступа собранный, спокойный, только взгляд всё такой же тяжёлый. Увидел меня, усмехнулся: Ну что, Скворец полетаем? Я ничего не ответил. Мы поднялись на борт. Дверь за спиной закрылась с глухим звуком, как будто отрезала всё прошлое окончательно. В полёте он почти не говорил. Иногда смотрел в иллюминатор, иногда на меня. И каждый раз казалось, что он что-то сопоставляет, проверяет, сверяет внутри себя. Я молчал. И это, похоже, его забавляло. Москву я узнал сразу. По огням. По линиям улиц. И по Кремлю тёмному, тяжёлому силуэту среди света. Самолёт сел мягко. Мы вышли, сели в машину. Я устроился рядом с генералом на заднем сиденье. Он повернул голову: Как служится, Скворец? Он каждый раз так произносил будто не фамилию, а кличку. Проверял реакцию. Я на секунду задумался. «Как бы тело не выдало» мелькнуло. Хорошо служится. Как всем, ответил я. Он хмыкнул. Гляжу, не разговорчивый совсем. А я думал соловьём петь будешь. Усмехнулся и отвернулся к окну. Дальше ехали молча. Город мелькал огнями, чужой и одновременно странно знакомый. Я смотрел и понимал назад пути уже нет. В какой-то момент машина остановилась. Генерал открыл дверь, вышел, не оглядываясь бросил: Тебя довезут. Пока в общежитие КГБ. С утра на работу. А там разберёмся. И исчез в темноте, как будто его и не было. Дверь закрылась. Машина тронулась дальше. Я остался один. Общежитие оказалось тихим. Ночь спасала никто не лез с вопросами, никто не пытался знакомиться или выяснять, кто я такой. Я просто лёг. И впервые за всё время провалился в тяжёлый, пустой сон. Утром за мной заехала машина. Без опознавательных знаков. Водитель не сказал ни слова. Через полчаса мы остановились у здания. Серое. Массивное. Без вывески. Приехали, коротко сказал он. Я вышел. И вдруг понял: это уже не завод. И даже не просто служба. Это «контора». Я поднялся по ступеням, открыл тяжёлую дверь и вошёл внутрь. Игра закончилась. Началась работа. Я показал удостоверение. Его даже не стали долго рассматривать взгляд, кивок, и меня уже ведут дальше. Отдел кадров оказался тесным кабинетом с шкафами, папками и женщиной в строгом костюме. Всё быстро, чётко, без лишних слов. Садитесь. Бумаги легли передо мной. Оформляем вас шифровальщиком. Я едва не усмехнулся. Я не имел к этому никакого отношения, но, похоже, здесь это никого не интересовало. Ручка сама пошла по строкам. Она записывала данные, сверялась с какими-то карточками. В какой-то момент отвлеклась и я успел скользнуть взглядом по листу. Год рождения: 1952. Я замер внутри. Тридцать лет. Не шестьдесят. Тридцать. Мысль прошла быстро, но оставила странное ощущение как будто я снова получил шанс, которого уже не должно было быть. Готово, сказала она. Папка закрылась. Вас проводят. Меня снова повели по коридорам. И вот дверь. Кабинет. Он сидел за столом, чуть откинувшись, задумчивый. Уже не тот человек с приступом собранный, холодный. Но как только увидел меня оживился. Проходи, спаситель, сказал он бодро. Молодец, соловей. Я вошёл, остановился. Он смотрел прямо в глаза. Как же ты так умудрился? спросил он. Пауза. Я выдержал взгляд. Хорошо учили, товарищ генерал. Он чуть кивнул. Хорошо учили повторил задумчиво. Постучал пальцами по столу. Будешь при мне, сказал уже спокойно. А то худо мне стало. Видел ведь и помочь некому. Он поднял на меня взгляд. Помер бы там. И закопали бы тихо. Если бы не ты. В кабинете повисла тишина. Я стоял и понимал: это не благодарность. Это привязка. Теперь я для него не просто сотрудник. Я человек, который его вернул. А такие вещи здесь не забывают. Я сидел молча и наблюдал, как он работает. Бумаги, звонки, короткие распоряжения всё чётко, без лишнего. И вдруг это вернулось. Я снова увидел его в цвете. Не как человека как схему. Область сердца и лёгких словно горела тускло-красным, неровным светом. Я моргнул не исчезло. «Значит, дар» мелькнуло в голове. Дар лечения. И тут же холодом накрыло другое: об этом нельзя говорить. Ни слова. Любая странность здесь это не удивление, это проверка. А дальше… всё раскроется. Я отвёл взгляд. Но слова всё равно вырвались: Вам бы подлечиться… Он резко вскинул глаза. Посмотрел внимательно. Слишком внимательно. Где это подлечиться? спросил он, чуть прищурившись. Я пожал плечами, стараясь выглядеть как можно проще: Да найти бабку какую-нибудь. Народными средствами. Он замолчал. Секунда. Две. Я уже пожалел, что сказал. Но он вдруг кивнул сам себе. Ну вот ты и поищи, произнёс спокойно. Чего форму просиживать? Займись делом. Я встал. Есть. Развернулся и вышел. Дверь закрылась за спиной. И только в коридоре до меня дошло, а куда идти? Я не знал ни города толком, ни людей, ни правил. Даже не понимал, где искать таких «бабок», и как это вообще делается в этом времени. Но приказ был дан. А значит назад дороги нет. Я медленно пошёл по коридору, чувствуя, как внутри снова поднимается то самое состояние: ты идёшь вперёд и не знаешь, куда.

Глава 5

Товарищ лейтенант, здравствуйте, услышал я за спиной. Я обернулся. Передо мной стоял парень лет тридцати, подтянутый, в форме, взгляд живой, внимательный. Лейтенант Зыбуля Геннадий, представился он. Назначен к вам помощником. Я кивнул, на секунду задержав взгляд. Виктор сказал я, почти автоматически. Будем работать. Он ждал. Без лишних вопросов, но с готовностью. Тогда так, произнёс я. Мне нужна информация по всем целителям, знахарям по Москве. Он чуть удивился, но не переспросил сразу. Задумался. Это в информационный отдел, сказал наконец. Пройдёмте. Мы пошли по коридору. Шаги глухо отдавались в полу, люди проходили мимо, кто-то здоровался, кто-то бросал быстрые взгляды. Я шёл, стараясь держаться уверенно, хотя внутри всё ещё было ощущение, что я играю роль без сценария. Информационный отдел встретил нас тишиной и запахом бумаги. Зыбуля быстро сориентировался, подошёл к столу, что-то коротко объяснил, подписал запрос. Папки зашуршали, карточки перелистнулись, кто-то поднялся к шкафам. Через какое-то время нам выдали список. Фамилии. Адреса. Пометки. Поехали, сказал он. Мы вышли, сели в машину. Москва за стеклом текла спокойно, размеренно без высоток но с красными флагами и транспарантами. Я смотрел на улицы и пытался понять где из этого всего искать то, что мне нужно. Машина тронулась. Некоторое время ехали молча. Потом он не выдержал: А что ищем-то? Я повернул голову, посмотрел на него. На секунду задумался. На месте определимся, ответил спокойно. Он кивнул. Но я видел вопрос у него остался. И правильно. Потому что я и сам не до конца понимал, что именно ищу. Я чувствовал только одно: кто-то из этих адресов не просто «бабка». Кто-то сможет подтвердить или опровергнуть то, что со мной происходит. Москва встретила их не парадной стороной, а дворами. Не теми, что на открытках с Кремлём и широкими проспектами, а узкими, затянутыми бельевыми верёвками, с облупленными подъездами и запахом кухни на весь этаж. Первая «знахарка» жила на окраине. Старушка, сухая, с цепким взглядом. Впустила не сразу долго смотрела в глазок, потом открыла на щёлку. По какому делу? По здоровью, коротко ответил Виктор. Она оглядела их обоих, задержалась взглядом на нём. Проходите. Комната была заставлена банками, травами, какими-то пучками, сушёными корнями. Запах стоял густой, терпкий. Она что-то шептала, водила руками, предложила отвар. Виктор наблюдал. Но внутри пусто. Никакого «цвета». Никакого отклика. Обычная. Спасибо, сказал он и вышел. Зыбуля молчал, но на лице читалось: и ради этого мы тут? Вторая была в старом доме ближе к центру. Та говорила громче, уверенно, сразу начала «диагностику», не задавая вопросов. Угадала пару мелочей давление, усталость. Зыбуля даже кивнул с уважением. Но Виктор снова не почувствовал ничего. Ни глубины. Ни силы. Шарлатанка, бросил он уже в машине. Зыбуля впервые усмехнулся: Пол-Москвы таких. Третья. Четвёртая. Пятая. День растягивался. Адреса менялись, люди нет. Кто-то лечил травами, кто-то заговорами, кто-то просто брал деньги за слова. Виктор начал понимать: дело не в списке. Он не ищет «знахаря». Он ищет себе подобного. К вечеру машина остановилась у старого дома, почти в центре, но спрятанного во дворах. Адрес был без пометок. Просто фамилия. Последний на сегодня, сказал Зыбуля. Подъезд тёмный, тихий. Лампочка мигала. Они поднялись на второй этаж. Виктор постучал. Дверь открылась сразу. Будто их ждали. На пороге стояла женщина. Не старая. Лет сорок, может больше. Спокойная. И сразу посмотрела на него. Не на Зыбулю. На него. Долго. Без слов. И в этот момент он почувствовал. То же самое. Но сильнее. Как будто видят его самого. Что болит, сказала она тихо. Выйди пожалуйста попросил я Гену. Зыбуля резко посмотрел на него. Вы знакомы? Виктор не ответил. Потому что в этот момент понял: поиск закончился. И началось что-то другое. Когда он вышел, я спросил: Вы москвичка? Она устало улыбнулась. Да куда уж нам сиротам. За дверью раздался шум. Она на секунду вышла в соседнюю комнату, и я увидел девочку с особенностями развития. Та сидела тихо, не понимая происходящего, но спокойно. Когда женщина вернулась, она заметила мой взгляд. Это моя божья кара, тихо призналась она. Поэтому и лечу людей отдаю боженьке дань небесную. Я посмотрел на неё внимательнее. Как тебя зовут? спросил я. Анастасия, ответила она. Откуда вы? Она немного помолчала. Из Казани будем, сказала она. Я не понял смысла, но не стал переспрашивать. Я сел рядом и, сам не до конца понимая зачем, положил руку ей на ногу. Пойдёшь со мной? спросил я. Она не задумалась ни на секунду. Пойду. Если позовёшь. И посмотрела прямо в меня будто не на лицо, а глубже. Ты чужой, тихо произнесла она. Ни о чём этом не говори, прошептал я в ответ. Знаю, сказала она.

Глава 6

Мы собрали её нехитрые вещи и дочку, и выехали к комитету. Я поднялся к генералу КГБ Семён Цвигун и доложил: Товарищ генерал, доставил ведунью. Требуется разместить. Он усмехнулся. Шустрый ты, Соловей. Так и разместить сразу? Давай сначала посмотрим, кого ты там привёл. Пауза. Он откинулся в кресле. Езжай. Я догоню вас. Просто, спокойно. Я вышел. У машины уже ждал Зыбуля. Куда теперь? спросил он. Конспиративная квартира, ответил он сам себе, заводя двигатель. И мы поехали. Машина шла по ночной Москве, и разговор в салоне почти не складывался. Зыбуля молчал, лишь иногда бросал короткие взгляды в зеркало. Анастасия сидела спокойно, прижав к себе ребёнка, будто дорога её вообще не тревожила. Но Виктор всё время чувствовал на себе её взгляд. Не прямой. Какой-то внутренний. На конспиративной квартире она не удивилась ни дверям, ни обстановке, ни тому, что их встретили люди из системы. Просто прошла внутрь, поставила сумку, посадила ребёнка и остановилась. И только тогда посмотрела на него по-настоящему. Долго. Слишком внимательно. Ты не он, сказала она спокойно. В комнате сразу стало тише.. Что вы сказали? Анастасия не ответила ему. Она смотрела только на Виктора. Ты в чужом теле, произнесла она так, будто это самая обычная фраза. Виктор не шевельнулся. Но внутри всё сжалось. Ты ошибаешься, сказал он ровно. Она слегка покачала головой. Нет. Пауза. Я не вижу мыслей, как у других. Я вижу слои. И ты не совпадаешь. Но Виктор поднял руку, останавливая его. Подожди. Он не отрывал взгляда от женщины. И что ты ещё видишь? спросил он тихо. Анастасия чуть наклонила голову. Ты боишься быть разоблачённым, сказала она спокойно. Боишься людей, которые ждут от тебя того, чего ты не знаешь. Пауза. И ещё она прищурилась. В тебе есть что-то не отсюда. Тишина стала плотной. Виктор это заметил. Но не отвёл взгляд. Если ты это видишь, сказал он тихо, значит, ты понимаешь, что со мной происходит. Она кивнула. Понимаю. И добавила уже тише: Но ты сам ещё не понял. Ребёнок в углу зашевелился, тихо издал звук, и на секунду напряжение в комнате дрогнуло. Анастасия не обернулась. Она смотрела только на Виктора. Ты не случайно здесь, сказала она. И я тоже. Пауза. Нас привели к одной точке. Виктор медленно выдохнул. И впервые за всё время почувствовал не страх и не контроль а то, что ситуация начала выходить за пределы его понимания окончательно. Анастасия произнесла тихо: Мы должны вылечить генерала. И тогда ты сможешь здесь жить и ни в чём не нуждаться. Она улыбнулась мягко, почти спокойно. А я и так ни в чём не нуждаюсь. Мне всё Боженька даёт. Я кивнул, стараясь не спорить. Хорошо… сказал я примирительно. Только ни о чём про меня не говори. Я просто твой помощник. Поняла. Она чуть склонила голову. Проводник, поправила она. Пусть будет проводник, согласился я. Она улыбнулась краем губ и посмотрела на дочь. Как её зовут? спросил я. Даша, ответила она. Ей пять лет. Я присел рядом и осторожно погладил девочку по голове. Та не испугалась, просто спокойно посмотрела на меня. Я поднялся и повернулся к Анастасии: Я видел у генерала красные всполохи в районе груди, сказал я тихо. Когда начнёшь его лечить, не говори всего, что увидишь. Лучше потом обсудим. Она посмотрела внимательно. Боженьку не обманешь, сказала она задумчиво. Тогда просто молчи, ответил я. Она кивнула. Боженька всё равно знает. Мы дождались генерала. Он приехал без лишнего шума, как и раньше уверенный, собранный, но уже с тем самым оттенком усталости, который трудно скрыть. Увидел нас, остановился на секунду. Ну что, Соловей сказал он. Довёл? Я кивнул. Довёл, товарищ генерал. Он перевёл взгляд на Анастасию. И в этот момент в комнате стало иначе. Как будто воздух слегка изменился. Анастасия шагнула вперёд. Болит, сказала она просто. Генерал усмехнулся, но без прежней лёгкости. У всех болит, девочка. Она не ответила. Только посмотрела ему прямо в грудь. И Виктор впервые увидел, как её выражение меняется не словами, не эмоциями, а чем-то глубже. Она видела. И начинала работу. Анастасия не стала спорить и не стала ничего объяснять. Она просто сделала шаг ближе. Сядь, сказала она спокойно. Генерал на секунду прищурился, как будто хотел возразить, но что-то в её голосе заставило его подчиниться. Он сел на стул посреди комнаты, снял фуражку и положил рядом. Я стоял чуть в стороне. Анастасия подошла ближе и медленно подняла руки, не касаясь его. В комнате стало тихо. Даже ребёнок притих, будто почувствовал перемену. И тогда это началось. Я снова увидел. Не глазами как раньше. А как будто внутри. У генерала в районе груди вспыхнуло то самое красное поле, неровное, тяжёлое, как трещина в стекле. Оно пульсировало, давило, расползалось вверх, к горлу. Анастасия закрыла глаза. Тяжесть тихо сказала она. Много злого накопилось. Генерал хмыкнул, но уже неуверенно. У всех нас хватает. Она не ответила. И вдруг её ладони чуть дрогнули. Красное поле внутри него будто отозвалось. Я почувствовал это странно не через зрение, а как напряжение в воздухе. Анастасия сделала маленький шаг назад, словно удерживая что-то невидимое. Не твоё, шепнула она. Отпусти. И в этот момент генерал резко вдохнул. Сильно. Словно ему не хватало воздуха. Что ты начал он, но голос сорвался. Я сделал шаг вперёд. Давление, сказал я автоматически. Но я уже видел красное поле начинает ломаться. Трещать. Рассыпаться на более мягкие оттенки. Анастасия не открывала глаз. Даша тихо сказала она, не к кому-то конкретно. Смотри тихо. И ребёнок в углу действительно смотрел, не моргая. Генерал вдруг схватился за грудь. Хватит выдавил он. Но уже без злости. Скорее от неожиданности. Я шагнул ближе, готовый вмешаться, но Анастасия резко подняла руку останавливая меня. Не мешай, сказала она очень тихо. И я остановился. Потому что понял: если сейчас вмешаться можно разрушить всё. А потом произошло то, чего я не ожидал. Красный цвет внутри генерала не просто ушёл. Он стал ровнее. Как будто кто-то разгладил внутренний хаос. Он резко выдохнул и опустил руки. Молчание. Тяжёлое. Плотное.

Глава 7

Генерал медленно поднял голову. Лицо было другое. Более спокойное. Но взгляд внимательный. Слишком внимательный. Он посмотрел сначала на Анастасию, потом на меня. И сказал очень тихо: Вот теперь объясните мне, что это было. Лечение, ответил я. Потом, чуть смутившись, добавил: Надо бы на довольствие их поставить а то я и сам без денег. Генерал встал, резко мотнул головой. Остаёшься с ними. Утром на работу, как штык, сказал он коротко, по-военному. И ушёл. Дверь закрылась. Мы остались втроём. Тишина стала почти плотной. Я посмотрел на Анастасию. Кто я? спросил я тихо. Она улыбнулась. Ты ангел. Пауза. Тебя послал Боженька спасти мою сиротиночку. Я хотел что-то сказать, но она подняла руку, не давая перебить. Я умираю, сказала она спокойно. С каждым лечением умираю. Но ничего поделать не могу. Она посмотрела в сторону дочери. Если не буду лечить она умрёт. Потом снова перевела взгляд на меня. А ты проводник. Ты мне энергию земли даёшь. Ты мне жизнь продлеваешь. Она чуть улыбнулась, устало и мягко. Боженька тебя бережёт. Даша сидела тихо в углу, как будто всё происходящее её почти не касалось. Рисовала пальцем по полу какие-то линии, иногда поднимала взгляд и просто смотрела не на людей, а сквозь них. Я сначала не придал этому значения. Но через несколько минут заметил странное. Когда Анастасия говорила или работала, ребёнок чуть шевелился, как будто «откликался» на что-то невидимое. Не словами состоянием. И вдруг Даша подняла голову. И посмотрела прямо на меня. Не как ребёнок смотрит на взрослого. А как будто узнаёт. Мама, тихо сказала она. Анастасия обернулась: Что, солнышко? Даша указала на меня пальцем. Он светится. В комнате стало тихо. Я медленно повернулся к девочке. Что ты сказала? спросил я осторожно. Даша моргнула. У тебя внутри ниточки. Я почувствовал, как по спине пробежал холод. Анастасия резко шагнула к ней: Даша, не надо. Но ребёнок уже не слушал. Она встала. И подошла ближе ко мне, без страха. Я даже не успел отступить. Она протянула маленькую руку не касаясь, просто рядом с моей грудью. И в тот же момент я снова увидел. Но теперь иначе. Если раньше я видел только у других красное, зелёное, сломанное и ровное то теперь будто что-то открылось во мне самом. Тонкие линии. Светлые, живые, как сеть. И главное они реагировали. Когда Даша стояла рядом, линии начинали пульсировать, усиливаться, связываться с окружающим пространством. Анастасия побледнела. Не делай так прошептала она дочери. Но было поздно. Я почувствовал, как внутри меня поднимается знакомое ощущение то самое «лечение», только сильнее. И не направленное. А разлетающееся. Но я сам не знал ответа. Даша тихо сказала: Он как провод но я тоже могу. И в этот момент её маленькая ладонь легла в воздух рядом с моей грудью. И всё вокруг будто дрогнуло. Как если бы система, которую я только начал понимать, вдруг получила второе ядро. В дверь постучали и, не дожидаясь ответа, вошли. Двое молчаливых сотрудников занесли коробки с продуктами и поставили их у стола. Вслед за ними зашёл Зыбуля коротко кивнул, поставил ещё одну коробку сверху и так же молча вышел, прикрыв дверь. Комната снова наполнилась тишиной. Анастасия подошла к ящикам, открыла их и начала спокойно перебирать продукты без суеты, будто это привычное дело. Потом молча поставила кастрюлю на плиту и начала готовить. Даша тем временем отошла от матери и тихо села рядом со мной. Она посмотрела прямо в глаза. Тебе страшно? спросила она. Я на секунду замер. Потом честно ответил: Да. Она пожала плечами, как будто это было что-то очень простое. Тебя освободили, сказала она спокойно. Тебе должно быть хорошо. Просто ты ещё этого не знаешь. Я хотел улыбнуться, но не получилось. Слишком странно звучали эти слова из уст ребёнка. Слишком точно. Анастасия у плиты тихо помешивала еду. Обычная бытовая картина кастрюля, запах, движение ложки. Но на фоне всего, что со мной происходило, это выглядело почти нереально спокойно. Я посмотрел на Дашу. А ты знаешь, что со мной? спросил я тихо. Она немного наклонила голову. Ты меняешься, сказала она просто. Как мама, когда лечит. Пауза. Только ты не до конца умеешь. Я почувствовал, как внутри снова что-то сжалось. Потому что ребёнок говорил не догадками. А так, как будто видел процесс изнутри. И от этого становилось ещё непонятнее, где здесь дар а где уже то, что не должно было проснуться вовсе.

Глава 8

Анастасья перешла к более спокойному, почти домашнему тону, и я сам не заметил, как начал говорить с ней уже без прежней официальности. Настя сказал я примеряя ее к своим реалиям, помешкав. А как так получилось, что ты такая ведунья, а жила так убого? Она чуть улыбнулась, не отрываясь от кастрюли. В этом свете кухни она и правда напоминала что-то из старых сказок бабу ягу высокая, худая, с резкими чертами лица, длинным носом словно время её не жаловало. Так тебя ждала, милок, спокойно ответила она. Вот Боженька и смилостивился, послал тебя. А то сгинули бы мы с сиротинушкой. Я не поверил. Но спорить не стал. Просто перевёл взгляд на Дашу. Она сидела рядом, качала ногами и смотрела на меня слишком внимательно для ребёнка. А скажи, Даша, спросил я тихо. Кто я? Она не задумалась. Секунда и ответ прозвучал ровно, спокойно: Ты тот, кто не отсюда. Я застыл. Даша чуть наклонила голову, будто уточняя: Но ты делаешь вид, что отсюда. Я почувствовал, как по спине снова пробежал холод. Из кухни донёсся голос Насти, мягкий, почти напевный: Не мучай его, Дашенька… Но девочка не отвела взгляда. Он как дверь, добавила она тихо. Только сам пока не знает, что он дверь. И в этот момент мне впервые стало по-настоящему не по себе не от того, что я в чужом теле, а от того, что ребёнок это понимает лучше меня самого. Я на секунду отвёл взгляд не потому что испугался, а потому что стало трудно выдерживать её спокойную уверенность. Дети так не говорят. Так говорят те, кто действительно видит. Дверь повторил я тихо. И что через неё? Даша пожала плечами, как будто ответ был очевиден. То, что ты принесёшь. Я хотел уточнить, но в этот момент Настя поставила тарелки на стол. Хватит вам, сказала она мягко, но с тем тоном, который не обсуждается. Ешьте. Разговоры потом. Мы замолчали. Еда была простой, но запах домашний, тёплый. На секунду даже показалось, что всё нормально обычная кухня, обычный вечер, люди ужинают. Но ощущение чужеродности не уходило. Я ел автоматически, почти не чувствуя вкуса. А Даша всё время смотрела на меня поверх тарелки. Иногда просто. Иногда слишком пристально. После ужина Настя убрала посуду и села напротив. Слушай, Виктор, сказала она уже серьёзнее. Ты не понимаешь пока, куда попал. Я усмехнулся без радости. Это я уже заметил. Она кивнула. Ты думаешь, ты лечишь. Пауза. Но ты не только лечишь. Ты перераспределяешь. Берёшь и отдаёшь. И это не проходит бесследно. Я напрягся. Что значит «не проходит»? Настя посмотрела прямо. Ты устаёшь не телом. А тем, что внутри тебя держит тебя здесь. В комнате стало тише. Даже чайник перестал шипеть. Даша вдруг тихо добавила: Он как свечка. Я посмотрел на неё. Если много светит быстрее кончается, сказала она спокойно. Я медленно откинулся на спинку стула. Теперь это уже звучало не как детские фантазии. А как система. Как правило. И самое неприятное было не то, что я «проводник». А то, что у этого проводника, похоже, есть ресурс. И он не бесконечный. Мысль о побеге пришла почти мгновенно простая, человеческая, цепляющаяся за привычное. Спрячусь. Исчезну. Пережду. Проживу тихо до ста лет. На секунду она даже показалась разумной. Я поднял глаза. Настя смотрела спокойно, без давления, но так, будто уже слышала всё, что я не успел сказать вслух. Даша молчала, но не отворачивалась. И от этого становилось только хуже как будто у них не было нужды спорить. Они просто уже знали, что я думаю. Я сглотнул. А если начал я и сам остановился. Голос вышел тише, чем хотел: А если я просто уйду? Спрячусь. Не буду никого трогать. Настя вздохнула. Не осуждающе. Скорее устало, как человек, который уже слышал это много раз только не от меня. Уйти ты можешь, сказала она спокойно. Только не от того, что в тебе. Даша чуть наклонила голову. Ты не выключаешься, добавила она. Ты течёшь. Эти слова ударили сильнее, чем любой приказ генерала. Я медленно опустил взгляд в стол. Значит, я сгорю если буду лечить? спросил я тихо. Настя не ответила сразу. Потом мягко сказала: Сгоришь, если не поймёшь, чем ты стал. Пауза. Не тем, кто лечит. Она посмотрела на меня внимательнее. А тем, через кого это идёт. В комнате снова стало тихо. И в этой тишине мысль о побеге уже не казалась спасением. Скорее попыткой убежать от собственной природы, которая уже успела меня найти.

Глава 9

Я долго молчал. Внутри всё ещё жила та первая мысль простая, человеческая: уйти, спрятаться, не участвовать. Но теперь она уже не держалась так уверенно. Я посмотрел на свои руки. Обычные. Молодые. И вдруг поймал себя на странном ощущении: они больше не казались «моими» в полном смысле. Как будто это инструмент, а не тело. И что тогда делать? спросил я наконец. Голос вышел хрипло. Если я не могу ни уйти, ни остановить это. Настя не торопилась с ответом. Она сняла кастрюлю с плиты, помешала ещё раз, поставила крышку и только потом села. Учиться, сказала она просто. Я усмехнулся без радости. Я уже, кажется, слишком много умею и ничего не понимаю. Даша вдруг слезла со стула и подошла ближе. Остановилась прямо рядом. Ты всё понимаешь, сказала она тихо. Я посмотрел на неё. Просто боишься признать. Эти слова были сказаны так спокойно, что спорить с ними было бессмысленно. Настя кивнула, будто подтверждая. Он не иссякнет, если будет понимать, что делает, добавила она. Но если будет метаться да. Я медленно откинулся на спинку стула. В голове снова всплыло слово генерала, его взгляд, коридоры, КГБ, чужие жизни, которые теперь почему-то стали моей реальностью. Значит, побег это худший вариант? спросил я тихо. Настя посмотрела прямо. Побег уже невозможен, сказала она спокойно. Пауза. Ты уже оставляешь след. И в этот момент я понял: она не пугает меня. Она констатирует. Даша чуть коснулась моего рукава пальцами. Но ты можешь идти дальше правильно, добавила она. Тогда не сгоришь. Я посмотрел на неё. А что значит «правильно»? Девочка задумалась на секунду. И ответила так, как будто это было самое простое на свете: Не брать больше, чем отдаёшь. И в комнате снова стало тихо. Но теперь это была уже другая тишина не тревожная, а тяжелая, как точка выбора, от которой дальше будет зависеть всё. Настя вдруг посмотрела на меня иначе. Не мягко, не по-домашнему а сосредоточенно, будто вслушивалась во что-то невидимое. Ты можешь ещё силу взять сказала она тихо. Я нахмурился. Какую силу? Она закрыла глаза на секунду, словно прислушиваясь к чему-то далёкому. Есть человек произнесла она медленно. Сергей Головкин. Я сразу напрягся. Имя ничего мне не говорило, но от того, как она его произнесла, стало холодно. Он ещё ходит по земле, продолжила она. И внутри него тьма, которая не созрела до конца. Я медленно сел ровнее. И что это значит? Настя открыла глаза. Если ты остановишь его ты изменишься. Твоя сила станет устойчивее. Чище. Я молчал. Формулировка «остановишь» прозвучала слишком размыто. Где его искать? спросил я осторожно. Она чуть усмехнулась. Ты же в форме ходишь тебе и знать. Даша рядом вдруг тихо добавила: Он оставляет следы. Но ты их уже умеешь видеть. Я выдохнул. И впервые понял, что речь идёт не просто о «лечении генералов» и странных способностях. А о том, что меня начинают направлять в сторону людей, которых кто-то считает угрозой. И самое неприятное было не это. А то, что часть меня уже не была уверена, что сможет сказать «нет». Наступили ночь и мы не заговариваясь распределили комнаты и застелил постель. Я лег в широкую кровать и подумал надо было насте уступить двух спалку а то она с ребенком. мне стало стыдно, но удобно. Внезапно дверь открылась и вошла Настя. Она скинула платье и легла рядом. Я притих не понимая, что происходит. Это что акт благодарности или метод лечения. Конечно у меня давно не было женщины там в прошлом. А тут вообще не знаю чем занимался этот Скворцов. Настя бесцеремонно стянула с меня трусы и села на предательски вставший член. Раскачиваясь на мне она улыбалась черными зубами и размахивала распущенными волосами как ведьма. Я кончил. Удовлетворив свою похоть она легла рядом со мною. Мыться не пробовала спросил я ее. От нее воняло толи кроликами толи кошками. Она громко захохотала и произнесла боюсь что влюбишься вот и не моюсь. Она уснула рядом со мною. Я тоже уснул привыкнув к отвратительному запаху.

Глава 10

Я проснулся от шума. Сначала резкого, почти городского: шаги, голоса за дверью, где-то хлопнула дверь подъезда. Потом тише, ближе будто прямо в квартире кто-то двигался. Я резко сел, несколько секунд приходил в себя, потом оделся и вышел из комнаты. В кухне было утро. Серое, холодное, с тем особенным светом, который бывает только в ранние часы. Настя стояла у окна. В руках у неё был голубь. Он не вырывался наоборот, сидел спокойно, будто это нормально. Она аккуратно перебирала его перья, что-то тихо шептала. Тебе что, еды не хватает? спросил я, остановившись в дверях. Она даже не обернулась. Ухмыльнулась только краем губ. И продолжила своё спокойно, сосредоточенно, будто разговаривала не с птицей, а с чем-то через неё. Голубь не двигался. Но я вдруг заметил странное: его дыхание будто выравнивалось под её ладонями. Я прищурился. Настя позвал я уже тише. Она наконец подняла взгляд. Спокойный. Уверенный. Не еда ему нужна, сказала она просто. Пауза. А порядок. Голубь чуть дрогнул и вдруг спокойно вспорхнул с её рук и сел на подоконник. Не улетел. Просто остался. Как будто выбрал остаться. Я медленно выдохнул. И понял, что утро здесь начинается так же, как всё остальное в моей новой жизни: с того, что обычные вещи ведут себя уже не совсем обычно. Я посмотрел в окно снег падал спокойно, ровно. «Новый год прошёл подумал я. Впереди старый год. Хорошо придумали два Новых года. Успею ещё отпраздновать». Перекусил вчерашним ужином, привёл себя в порядок и дождался машину. Поехал в контору. Сразу зашёл к генералу. Товарищ генерал, обратился я. Он поднял взгляд. Мне нужна машина и полномочия на поиск колдунов. На секунду в кабинете повисла тишина. Потом он усмехнулся. А затем вдруг рассмеялся громко, от души. Отсмеявшись, он посмотрел на меня уже серьёзнее: Ты, Соловей, берега попутал? У целого генерала машину требуешь? Квартиру уже получил мало тебе? Он резко замолчал, будто сам себя оборвал. Прислушался. Потом махнул рукой: Иди уже бросил он устало и вернулся к бумагам. Я вышел в приёмную и пошёл по коридору. Где кабинет Зыбули я не знал, но он догнал меня сам. Пойдём, сказал он и повёл в спецотдел. Там мне выдали новое удостоверение: «Особо уполномоченный представитель КГБ. Препятствий не чинить». Ого вырвалось у меня. Ага ответил Зыбуля, сам будто не до конца веря в документ. Потом мы пошли в архив. Имя: Сергей Головкин. Вопросов мне не задавали. Через час у нас было четыре адреса. Мы спустились в гараж. И я получил новенькую чёрную «Волгу». Чёрная «Волга» мягко шла по заснеженной Москве, фары резали серый зимний воздух. Адрес был последний из списка старый район, частный сектор, где дома стояли неровно, будто их ставили без плана. Я же чувствовал, как внутри всё сжимается не страхом даже, а ожиданием чего-то, что нельзя будет отменить. Дом был обычный. Слишком обычный. Забор, калитка, тёмные окна. Здесь, сказал я. Снег скрипел под ногами громко, почти вызывающе. Я поднялся по ступенькам и постучал. Тишина. Ещё раз. И вдруг дверь открылась. На пороге стоял мужчина. Средний рост. Невзрачная одежда. Лицо спокойное, почти пустое. Но как только я посмотрел на него внутри всё изменилось. Это было не зрение. Это было как удар. Я увидел его иначе. Не красное, не зелёное, как у генерала. А что-то рваное, тёмное, как трещина, из которой тянуло холодом. И самое страшное оно смотрело в ответ. Но я поднял руку, останавливая его. Мужчина улыбнулся. Очень спокойно. Вы ко мне? спросил он. Голос ровный. Без эмоций. И тут я понял: он уже знает, кто я. Я сделал шаг вперёд. Сергей Головкин? спросил я. Пауза. Он чуть наклонил голову. Зависит от того, кто спрашивает. И в этот момент пространство вокруг будто стало плотнее. Снег перестал казаться снегом. Воздух воздухом. Я почувствовал давление в груди. Мой дар откликнулся. Но не так, как раньше. Он не показывал мне «раны». Он показывал намерение. И оно было чужим. Холодным. Проверяющим. Тебя ищут, сказал я тихо. Он усмехнулся. Все кого-то ищут. И сделал шаг вперёд. Но я уже чувствовал: это не обычный человек. И не обычная встреча. Это проверка. Меня. Он остановился ровно в двух шагах. Смотрел прямо в меня. И тихо сказал: А ты не такой, как остальные. И в этот момент я понял: если я сейчас ошибусь это будет не задержание. Это будет столкновение двух вещей, которые система КГБ даже не умеет называть. Снег под ногами вдруг стал слишком громким. Я не отводил взгляда. Внутри всё было натянуто, как струна и я уже понимал: если сейчас дрогну, это будет видно не глазами, а чем-то другим. Тем, что он тоже умеет чувствовать. Головкин чуть наклонил голову, словно прислушивался ко мне. Ты смотришь не так, как остальные, сказал он спокойно. Они смотрят снаружи. Ты изнутри. Но голос прозвучал глухо, будто его кто-то приглушил. Я даже не обернулся. Потому что в этот момент я снова «увидел». Но теперь не как раньше. Не цвета, не всполохи. А структуру. Как будто реальность вокруг него была сломана. Сдвинута. И в этой трещине что-то жило отдельно от него самого. И оно реагировало на меня. Ты не должен здесь быть, сказал я тихо. Головкин улыбнулся. Очень спокойно. И ты тоже, ответил он. И сделал ещё один шаг. Снег между нами не скрипнул. Он просто перестал быть важным. В голове мелькнуло: брать или не брать? лечить или останавливать? Но вместе с этим пришло другое холодное понимание: это не пациент. Это узел. И если я сейчас попытаюсь «лечить» как с генералом я не знаю, кто выйдет из этого живым. Я почувствовал давление сильнее. Сердце ударило один раз тяжело. И мой дар откликнулся сам. Я не успел решить. Просто шагнул вперёд и протянул руку. Хватит, сказал я. И коснулся его поля. Мир дрогнул. Не взрывом. А тишиной. Такой глубокой, что снег вокруг будто завис в воздухе. Я «увидел» всё сразу: разрывы, узлы, чужое присутствие внутри него не болезнь, не человек, а как будто внедрённая система. И оно тоже посмотрело на меня. В ответ. И впервые я понял: я не лечу его. Я влез в то, что смотрело на меня с той стороны. И оно только что меня заметило. Я просто сказал ему: Пойдём со мной. Он не спорил. Слишком легко. Слишком спокойно.

Глава 11

Мы сели в машину и поехали за город. Чем дальше от Москвы, тем тише становилось внутри. Не снаружи внутри меня самого. Лес встретил нас глухой тишиной и белым снегом, который будто скрывал всё лишнее. Я вышел первым. Выходи, сказал я. Он вышел. И пошёл за мной так, как будто у него не было выбора. Без сопротивления. Без эмоций. Мы дошли до пня в глубине леса. Я остановился. Он сел сам. Не спрашивая. Я посмотрел ему в глаза. И снова увидел это. Но теперь иначе. Не просто тьму. А… отсутствие продолжения. Как будто впереди у него не было будущего вовсе. Пустота. Холодная, ровная. Я обошёл его. Сердце билось тяжело. Руки дрожали не от страха, а от понимания, что я стою на границе, которую нельзя перешагнуть просто так. Я медленно снял верхнюю одежду, аккуратно сложил её на снег рядом с пнём. Он не двигался. Только смотрел. Я вернулся к нему. И вдруг понял: это не враг. И не пациент. Это узел, который нельзя ни убить, ни вылечить обычным способом. Я остановился. И сказал тихо: Кто ты на самом деле? Не знаю ответил он. И я вспомнил слова Насти насыться его кровью. Метод который я помнил из прошлого сработал я вгрызться ему в шею разрывая кожу и вены. Запахло железом и рот наполнился кровью. В голове шумело а я пил. Когда я оторвался от его шеи он безвольной тушкой упал на белый снег который окрасился красными всполохами. Было холодно я это только сейчас это понял. Умывшись снегом я взревел как зверь переполняемый энергией. В Москву я вернулся уже вечером. Телефон зазвонил резко, без подготовки. Кутузовский проспект, дом №26. Срочно, голос генерала был коротким, без привычных усмешек. И всё. Без объяснений. Я развернулся и поехал. Квартира была просторная, почти пустая по ощущениям не по мебели, а по воздуху. Там уже ждали. Генерал Ревенко стоял у окна. Настя с Дашей чуть в стороне, спокойно, как будто это не спецобъект, а чей-то дом. И ещё двое людей в форме, которых я не знал. А потом я увидел его. И узнал сразу. Леонид Брежнев. Он сидел в кресле. Сильно постаревший, тяжёлый, измученный. Лицо как у человека, которого слишком долго держали на грани между жизнью и усталостью. Речь уже почти не слушалась. Но взгляд -взгляд ещё был там. У тебя кровь, произнёс генерал. Да, ответил я спокойно. Я вывел генерала из комнаты и закрыл перед ним дверь. И шагнул вперёд. Я подошёл ближе к нему. Он попытался что-то сказать, но слова распались где-то на полпути. Это была живая легенда развитого социализма. Я не стал ждать. Просто протянул руку. И в этот момент всё вокруг будто сузилось. Не комната. Не люди. Только он. И то, что внутри него держалось на последнем слое. Я «увидел» иначе, чем раньше. Не болезнь. Не повреждение. А истощённый ресурс. Как будто система в человеке работала слишком долго без обновления. Я выдохнул. И аккуратно, почти осторожно, коснулся. Пошёл поток. Не яркий, не резкий тяжёлый, глубокий, как вытягивание из земли. Я почувствовал, как у меня самого внутри что-то проседает. Но вместе с этим его дыхание стало ровнее. Плечи чуть расслабились. Он моргнул медленно, впервые осознанно. Ты сделал это? тихо спросила Настя. Я не сразу ответил. Потому что сам не был уверен, что именно сделал. Я взял из того, что ещё держалось, сказал я наконец. Тишина в комнате стала плотной. Брежнев уснул. я сел рядом с ним. Настя открыла дверь. Генерал Ревенко смотрел на меня уже иначе. Не как на сотрудника. И не как на подчинённого. А как на человека, которого нельзя просто записать в систему. И только тогда почувствовал: это было не лечение. Это был обмен. И цена этого обмена пока была мне неизвестна. В комнате повисла тяжёлая тишина. Даже часы на стене будто стали идти медленнее. Я отступил на шаг, не отрывая взгляда от Брежнева. Он уже не выглядел так, как несколько минут назад дыхание стало ровнее, взгляд чуть собраннее, но в нём появилась странная пустота, как будто часть его внутреннего напряжения действительно ушла и вместе с ней что-то ещё. Я медленно опустил руку. Пальцы дрожали. Не сильно но достаточно, чтобы я это заметил. Что ты сделал? тихо повторил генерал, уже без прежней уверенности в голосе. Я не ответил сразу. Потому что сам пытался понять. Это не было лечением в привычном смысле. И не было забором энергии как раньше. Это было перераспределение. Я посмотрел на Настю. Она стояла спокойно, но её взгляд был напряжённее обычного. Даша неотрывно смотрела на меня. И в её глазах было то же самое чувство, что я уже видел раньше понимание без объяснений. Он стал легче, тихо сказала она. Я сглотнул. Но ты стал тяжелее, добавила она. Эти слова ударили точнее любого приказа. Я медленно выдохнул. И только теперь почувствовал. Где-то внутри, в районе груди, появилась усталость. Не физическая. Глубже. Как будто часть меня сдвинулась. Я сделал шаг назад от кресла. Это не бесплатно, сказал я тихо. Генерал прищурился. Что значит «не бесплатно»? Я посмотрел на него. Потом на всех в комнате. И впервые сказал это вслух: Настя берет на себя то, что я вытаскиваю из других. Наступила тишина. Настя опустила взгляд. Даже люди у двери перестали шевелиться. Я понял, что сказал это не только им. Но и самому себе. И самое неприятное было не то, что я могу лечить. А то, что теперь я начинаю понимать, чем за это плачу. Я медленно опустил руки и добавил тише: Настя сможет его вытянуть. Но нужно время. Генерал кивнул, коротко, по-деловому. Тебе кто-то нужен? спросил он. Я покачал головой.