Бесплатный фрагмент - Последний поэт деревни

Последний поэт деревни
Сергей Есенин. Биография

Поэзия Сергея Есенина — это голос эпохи на переломе: в нём и светлая радость деревенского утра, и боль от уходящего мира. Тонкий лирик и бунтарь, он умел превратить простую картину — берёзу в снегу, поле на закате — в исповедь целого поколения.

Москва · 2026

Глава 1. Мальчик из Константинова

Рязанская земля — ровная, открытая, с пологими холмами и бесконечными полями — испокон века рождала поэтов. Может, от того, что горизонт здесь виден до самого края, а небо кажется ближе, чем где-либо ещё. Может, от ветра, что приходит с Оки и приносит с собой запахи луговых трав, мёда, ржаного хлеба. А может, от того, что жить здесь всегда было трудно — и хлеб, и песня рождались из одного корня. Рязанщина дала России Есенина, Паустовского, Цветаеву. Не зря говорят: «Рязань — третья столица русской поэзии».

Село Константиново стояло на высоком правом берегу Оки. С реки — белые стены Троицкого храма, зелёные крыши домов, сады, спускающиеся к воде. За селом — поля, за полями — лес, за лесом — деревни, такие же, как Константиново, с избами, амбарами, банями, с колодцами-журавлями, с дорогами, которые после дождя превращались в непроезжее болото. В 1895 году, когда родился Есенин, в Константинове было около двухсот дворов, церковь, земская школа, лавка, трактир. Жили крестьянством — сеяли рожь и овёс, косили сено, держали скот, пасли пчёл. Богатыми не были, но и не умирали с голоду — рязанская земля кормила.

В этом селе, в семье Александра Никитича и Татьяны Фёдоровны Есениных, 21 сентября (3 октября по новому стилю) 1895 года родился третий ребёнок — сын Сергей. К тому времени в семье уже было две дочери — Катя и Шура. Отец, Александр Никитич, был человек грамотный, работал в Москве в мясной лавке приказчиком, домой наезжал редко — раз в год, а иногда и реже. Мать, Татьяна Фёдоровна, была женщиной нервной, обидчивой и несчастной в браке. Брак был заключён по воле отца невесты, а не по любви, и с самого начала не задался. Сергей потом напишет: «Мать была очень красивая, но совсем неинтересная для отца женщина».

Когда Сергею было три года, отец ушёл в Москву насовсем, а мать, не выдержав жизни со свёкром и свекровью, вернулась в свой родной дом — в деревню Яковлево, в трёх верстах от Константинова. Маленький Сергей остался на воспитании у деда и бабушки по отцовской линии — Никиты Осиповича и Авдотьи Пантелеевны Есениных. Позже поэт вспоминал: «Я рос под присмотром деда и бабки. Дед был знаток книжный, читал мне с трёх лет. Бабка рассказывала сказки. Некоторые сказки с плохими концами мне не нравились, и я их переделывал на свой лад».

Никита Осипович был мужик крутой, но справедливый. Держал сад, пасеку, огород. Был церковным старостой — и при этом не богомольным, а скорей практичным: верил в бога, но и в урожай верил не меньше. Он учил внука плавать — бросал в Оку с мостков и смотрел, как тот барахтается. До трёх лет Сергей не говорил — бабушка боялась, что немой, — а потом вдруг заговорил целыми фразами. «Первое слово, которое он сказал, было не «мама» и не «папа», а «луна», — вспоминала бабушка. Мальчик показывал в окно на молодой месяц и повторял: «Луна, луна». Может быть, это семейная легенда, но красивая — и похоже на Есенина.

Бабка пела ему народные песни — не те, что в сборниках, а живые, с переборами и причитаниями. Рязанские песни — особые: длинные, с переливами, с надрывом. В них — и любовь, и смерть, и разлука, и война. В них — вся крестьянская жизнь, сжатая до песни. Сергей впитывал их раньше, чем научился читать. Эти песни потом станут основой его поэзии — не форма, а чувство: та же тоска, та же нежность, тот же надрыв.

Дед читал ему Библию, Четьи-Минеи, Жития святых. Сергей слушал, спрашивал, спорил. «Почему Бог людей наказал, если он их любит?» — спрашивал он. Дед отвечал по-крестьянски просто: «Бог — это как хозяин. Любит, а выпороть может». Сергей думал и снова спрашивал. Дед не отмахивался — отвечал. Так в мальчике рано проснулась привычка думать о главном — о жизни, о смерти, о боге, о душе. Эта привычка останется с ним навсегда.

К семи годам Сергей уже сочинял свои первые стихи — правда, показывал их только сестре Шуре. Стихи были детские, неуклюжие — о снеге, о берёзе, о коте. Но было в них что-то не детское — ритм, образ, настроение. Шура удивлялась: «Откуда это у него?» — и не показывала родителям: боялась, что засмеют.

Деревенское детство Есенина — это не благостная идиллия, какой она может показаться из его поздних стихов. Это был мир тяжёлого труда, нищеты, пьянства и ранней смерти. Крестьяне работали от зари до зари, ели скудно — хлеб, картошка, щи, каша. Мясо — по праздникам. Водка — по любому поводу, а поводов было много: и покос, и жатва, и крестины, и похороны. Пьянство было не пороком, а образом жизни — единственным способом забыться после тяжёлой работы. Дед Никита Осипович тоже выпивал — но знал меру. Многие не знали. Сергей с детства видел пьяных драки, видел, как пьяные мужики били жён, видел, как пьяные падали в канаву и засыпали. Он ненавидел это — и всю жизнь боролся с тем же демоном внутри себя.

Но это был ещё и мир сказок, поверий, заговоров, хороводов, колядок, мир, в котором природа была живым существом, а каждый куст и каждый камень имели своё имя и свою историю. Домовой жил за печкой, леший — в лесу, водяной — в омуте. Кикимора путала пряжу, а русалки заманивали в рожь. В этом мире не было границы между живым и неживым, между природой и человеком, между сказкой и бытом. Именно этот мир потом станет почвой есенинской поэзии — не выдуманной, не литературной, а вырванной из земли, из детства, из памяти.

Когда Сергею было десять лет, в Константиново открыли земскую школу. До этого он уже умел читать — дед научил. В школе Сергей учился блестяще — был первым учеником, отличником. Учитель Дмитрий Иванович Смирнов, священник и краевед, сразу заметил мальчика и всячески поощрял его тягу к знаниям. Смирнов был человек необычный для деревенского священника — образованный, либеральный, любил поэзию и сам писал стихи. Он давал Сергею книги — Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Никитина. Сергей глотал их жадно, запоминал наизусть. Пушкина он знал всего — от «Евгения Онегина» до мелких стихотворений.

Но характер у Сергея был непростой — вспыльчивый, обидчивый, задиристый. В школе он дрался с мальчишками, огрызался с учителями, мог уйти с урока, если было скучно. Однажды его оставили на второй год — не за неуспеваемость, а за поведение: поссорился с учителем и наговорил ему дерзостей. Но Смирнов вступился, и Сергея перевели в следующий класс. Этот эпизод показателен: Есенин с детства не терпел давления, не подчинялся авторитетам — и это стало его силой и его проклятием.

В 1909 году Сергей окончил Константиновское земское училище с похвальной грамотой. Грамота хранится в музее. На ней написано: «Дано учащемуся Сергею Есенину за отличное поведение и хорошую успеваемость». Священник Смирнов настоял, чтобы мальчика отдали в Спас-Клепиковскую второклассную школу — закрытое церковно-приходское училище, готовившее учителей для начальных школ. Смирнов видел в Сергее будущего учителя, может быть, даже священника. Никто не предполагал, что этот тихий мальчик станет самым читаемым поэтом России.

Спас-Клепиковская школа была в уездном городе Спас-Клепики, в сорока верстах от Константинова. Сергею было четырнадцать. Он жил в школьном интернате, в казённой обстановке, под надзором суровых наставников. Школа готовила народных учителей — и программа была скорее практической, чем гуманитарной: закон божий, арифметика, география, педагогика, чистописание. Но Сергей читал запоем: Лермонтова, Некрасова, Кольцова, Никитина. Пробовал писать стихи — уже не детские, а подражающие Лермонтову и Бунину. Подруга его сестры Мария Бальзамова сохранила несколько писем четырнадцатилетнего Есенина с вложенными в них стихами. «Я хочу быть поэтом, — писал он ей в 1911 году, — хотя это и очень трудно. Мне все говорят, что ничего не выйдет, но я всё равно буду писать».

В Спас-Клепиках Сергей впервые столкнулся с городом — пусть маленьким, уездным, но городом с лавками, трактиром, базаром и телефонной будкой. Деревенский мальчик, он чувствовал себя чужим среди мещан и приказчиков. Но и в школе он не стал своим — слишком яркий, слишком нервный, слишком не такой, как все. Одноклассники вспоминали его как молчаливого, замкнутого подростка, который подолгу гулял один и всё что-то записывал в тетрадку. Однажды он прочитал в школе свои стихи — и его засмеяли. Он не обиделся — только сказал: «Вы ещё вспомните меня». И они вспомнили — но через пятнадцать лет, когда его имя было на устах всей России.

В Спас-Клепиках Сергей впервые влюбился. Объект его любви — Мария Бальзамова, подруга его сестры Шуры, девушка из соседней деревни. Он писал ей письма со стихами, ходил к ней, дарил цветы. Мария была тронута — но не более. Она не воспринимала его всерьёз: «мальчишка, стихоплёт». Сергей страдал — как умеют страдать только пятнадцатилетние: глубоко, честно, на всю катушку. Это первая любовная рана — и от неё останется шрам на всю жизнь. Есенин потом будет любить многих — но всегда с этим привкусом первого отказа, первого «ты мне не нравишься».

В 1912 году, окончив Спас-Клепиковскую школу с квалификацией «учитель школы грамоты», Сергей должен был поехать работать в деревню. Но он не поехал. Он не хотел быть учителем — он хотел быть поэтом. И он понимал, что в деревне он не будет писать, не будет расти, не будет слышать, как говорят стихи другие. Ему нужна была Москва — столица, город, где живут поэты, где издают книги, где можно пробиться. В марте 1912 года, семнадцатилетний Сергей Есенин собрал нехитрые пожитки — рубашку, штаны, тетрадку со стихами, несколько рублей денег — и отправился в Москву — к отцу.

Деревня навсегда осталась в нём — как боль, как память, как утраченный рай. Через десять лет он напишет:

Я покинул родимый дом,

Голубую оставил Русь.

В три звезды березняк над прудом

Теплит матери старой грусть.

Но до этих строк было ещё далеко. Пока впереди была Москва — огромная, шумная, равнодушная.

Глава 2. Москва: приказчик и поэт

Москва встретила семнадцатилетнего Сергея холодно. Не людьми — городом. Москва 1912 года — это два миллиона жителей, каменные дома в центре, деревянные на окраинах, трамваи, извозчики, фабричные гудки, церковные колокола, шум, гул, гарь. Для деревенского парня, привыкшего к тишине и простору, это был удар — по нервам, по глазам, по ушам. Но Есенин не из тех, кто отступает. Он вошёл в Москву — как входят в холодную воду: быстро, до дрожи, и потом уже не вылезаешь.

Отец, Александр Никитич, жил в районе Замоскворечья — в патриархальной, купеческой, ещё полудеревенской части города. Он работал приказчиком в мясной лавке купца Крылова на Никольской улице — одной из главных торговых улиц Москвы. Жил скромно, комнату снимал в доходном доме на Большой Ордынке. Сына принял без восторга, но и без вражды — определил к себе в лавку: будешь, мол, мясником, дело доходное. «Учись делу, — говорил отец, — стихи тебя не накормят».

Сергей проработал у отца в мясной лавке около года. Разделывал туши, носил мясо, бегал с поручениями, рубил кости. Работа была тяжёлая и грязная — от зари до зари, в фартуке, забрызганном кровью. Ненавидел он это занятие всей душой — но не жаловался. Позднее он вспоминал: «Я работал в мясной лавке. Это было отвратительно. Но я молчал, потому что мне некуда было идти». Днём — туши и кровь, вечером — тетрадка и стихи. Он писал по ночам, украдкой, при свече, в съёмной комнате, пока отец спал.

Москва 1912 года — это город контрастов. С одной стороны — Хитров рынок, трущобы, ночлежки, босяки. Тысячи людей жили в подвалах, на чердаках, в ночлежках за три копейки. С другой — рестораны, театры, магазины, автомобили, электрические фонари. Тверская и Кузнецкий мост сверкали витринами, а в переулках за ними — нищета, воровство, проституция. Для деревенского парня это был новый мир — пугающий и манящий. Сергей ходил по Москве, запоминал улицы, впитывал запахи и звуки. Замоскворечье, где он жил, было ближе к деревне: деревянные домики, сады, куры, церкви. Но стоило перейти через мост — и открывалась другая Москва: каменная, торговая, крикливая.

Через год Сергей ушёл из мясной лавки и устроился в типографию Сытина на Пятницкой улице. Иван Дмитриевич Сытин — крупнейший русский издатель, выходец из крестьян, построивший империю дешёвых книг, календарей, лубочных изданий. В его типографии работало более тысячи человек. Сергей получил место сначала мальчиком-подсобником, потом корректором — он набирал текст, проверял гранки, вычитывал опечатки. Работа была нудная, монотонная, но была и неоценимая польза: он читал всё, что проходило через его руки. Газеты, журналы, книги — от бульварных романов до серьёзной литературы, от церковных календарей до философских трактатов. Здесь, в типографии, он впервые столкнулся с миром печати и понял, как работает издательское дело — от рукописи до набора, от набора до тиража.

В типографии Сергей познакомился с Анной Романовной Изрядновой — наборщицей, девушкой из простой семьи, тихой и доброй. Анна была из Рязани — землячка. Она работала в типографии уже несколько лет, была старше Сергея на четыре года, но разница не ощущалась. Между ними завязался роман — первый настоящий, без позы, без литературы. Анна не была красавицей, не была образованной, не была яркой — но она была искренней. А для Сергея, который всю жизнь искал искренности, это было важнее красоты.

Они стали жить вместе — гражданским браком, без венчания, что в те годы было дерзостью. Снимали комнату в Замоскворечье, на Большом Строченовском переулке. Жили бедно — на две зарплаты. Сергей приносил домой стихи, Анна их читала — не понимала, но хвалила. В декабре 1914 года родился сын Юрий. Сергей был рад — целую неделю не пил, нянчил ребёнка, бегал за молоком. Но радость была недолгой. Семья, быт, ребёнок — всё это тяготило его, мешало писать, мешало дышать. Он рвался из московской обыденности — в поэзию, в литературу, в другую жизнь. Анна видела это — и молчала. Она понимала, что не может его удержать, и не пыталась.