Бесплатный фрагмент - Причуды

Книга пустоты

Лай собак верный звездам…

Лай собак верный звездам

Лучи ночи, послушные и неприкасаемые:

вино выливается в кубок и вой бликов неслышно

бьется в окна из этого океана

Неправдоподобная глухота на рассветных

лепестках. Неопровержимы ошибки совершенные

как доказательства. Отданы петухам в молчаливое

детство — и понятней стали медленные дела —

имена для убийц утратившие силу

…горностай теней сброшенных лязгом

состава: щебень поплыл торопливым блеском

алмазным. Выросший взрыв остался фонтаном

в ночи, далеким сонетом

…порыв замер: тронулся состав тихой мыслью —

на повороте будет ждать проводник, с бритвой в

руке. Это копоть. Черная скука рассудка, выедающая

лицо: сыворотка на полуночном фарфоре

Аптека в молчаливом городе

Окрашенный звуком в неземном ветру,

в серебристой аллее

Терновое безлюдье…

Терновое безлюдье скал. Море, обретшее

бессмертие… цикады пряли тишину и ветер,

или зной, шевелился в соломе, в мыслях

Кипарисы реяли синевой, памятью —

чувства болеют оспой, свежей известкой

домов. Шаманы сбились, считая время. Туман

прикарманил солнце как сырую жемчужину и твои

глаза обдавшие счастьем! Перешептывались птицы

с часами. Часами тянулось это нашествие

Был одинок как позор…

Сошедший с безумного поезда:

вот и все, капитан. Желтый, жестяный дым.

Покинутый город среди бессмертия. Верблюды,

отразившиеся в зеркале, словно во сне:

их глаза излучали Плеяды

День пахнет вселенной…

Треск сгорающих мошек или

разрываемой марли. Творимый сигаретами

зной. Танец тростника на закате…

Памятники грезят городом.

Летняя чепуха: воробьиное «смейся!»

вслед каблукам. Пытался вспомнить вкус

вселенной ставшей яблоком… муравьи

о чем-то шептали, мучительно шевелясь

в ночных скалах. Был запахом змей,

скользкой рукой случая

Ветер и зной — антихрист полей.

Летучая мышь трепетала бессонницей:

дерево расцветает в зеркале вглядываясь

в рассвет. И четыре танка вечности.

Приходила к моим окнам,

но была зарею. Серебро таяло на

губах: твой мальчик полный имен

Ветер шлифующий зеркала.

Пастух был сладкой болью замеревшей

в поле. Дни высились, посетив нас. Вечен

город, присвоивший Твое имя.

Великое безмолвие озер…

Ответь мне степь одеялом — сухим

языком молчания. Листопадом. Ливнем.

Глубокими голосами старух. Глушь ночи

и тьма — королева мыслей. Мертвая

змея языка: деревья беременны

бессмертием

полумиллионная тишина…

Лето

дымчатый призрак за стойкой:

скомканная купюра… и пыльная

ухмылка улицы — среди неизвестности,

пока солнце остается с нами…

лето… слоняюсь по жаре разлитой

лиловыми мостовыми, марево кварталов

в грунтовом бездорожье. тлен в обезвоженной

сансаре, захолустный паб… они, наконец,

доберутся до меня — ребятки с гладкими

глазами, спокойные денечки

«Beverly Martin…». шум висящий

в городе… лежу на матрасе, в комнате…

где-то клацнул замок, на этажах, вспугнув стадо

мух в жаркой кухне: пора уже сдать сухие бутылки,

освободиться от гуманитарного груза. или

сходить за сигаретами — посидеть под

тентом, за пустым столиком

день догорает… бриз автостоянок

и Симеиз рассеянный как море… лето

вьется пылью над мягким, перегретым асфальтом —

трассовым миражем, смертью слоняющейся

где-то неподалеку

Радиоактивная ночь…

радиоактивная ночь:

безжизненные ландшафты —

нет скорби, нет раскаяния в мягкой

анестезии ночи. лунное тело, цифровой

двойник в зеркале, неон врастающий в этот

холодный запах хлорки, кафеля — время

исчезает оставляя бычки, рулоны

туалетной бумаги с номерами

мобильников и свежий воздух

по разумной цене

один, в струящемся микроклимате

в пустых кофейнях дремлют сторожа,

улыбаясь растворяюсь в сепии сна колонн

потолков — горячий кофе, горячая ночь. шум

в ушах, Ник Хорнби на желтой обложке

мертвая балерина в банкетном зале,

желтая — как оживающая кукла

как подводная лодка

Los Lobos вливаются осами

в мой ночной город пустоши миражи

в желтой прессе сквозит алфавит гепатит —

собирай вещички, мертвая девочка —

я никогда тебя не увижу, я никогда

тебя не забуду в моем пустом

городе, скользя мимо

в мертвом лимузине

я ничего не могу

после себя

оставить

Вечер, разбавленный алкоголем…

Вечер разбавленный алкоголем.

Раздавленный лай собак в моем пригороде.

Дырявая оцелкованная мелодия на уме —

что-то телевизионное…

ночь чиста — легка как лихорадка

посетившая голову. Обрыв подоконника,

сна… маятник зеркала зачерпывал ночь как

часть полнолуния. Шорох золы в пустом доме…

лунная полынь жгла губы, плавала решетом.

Невидимый рост растений в зеркалах.

Угрюмый бокал…

Мраморная Офелия, тишина. Вилась

лиана через глазницу. Атон прострелил

бедро. Ты вошел в дом, пастух друзей —

споткнулся о порог.

Вежливые сны как телохранители,

или убийцы. Вас выжали из меня: и только

умерший кот танцевал по комнатам тела.

А в мае пришли индейцы, пестрые

как поминки! три тела — три сознания.

Каравай ноги в танце… выбери меня,

или трех сестер в

А кроме меня есть петух одноглазый.

Есть песня проглоченная — тайна, упущенная

неумело, утекла, измазав коготь ночи напоследок…

выступила кровь — Главная Героиня.

Трепет мотыльков разламывал рамы

(я взглянул в окно, на гостей): только реки

не хватало, шутов в лошадиной крови!

И прощалось поле с дорогой. Смех

колосьями плел песню, пылил до утра:

вот, мы прожили, славно, еще одну вечеринку!

Ветер доволен, не думая о вине

пролитом в полночь…

море молилось спокойно:

выйдя из нас

Небо…

…небо выскочило кузнечиком из-под рук.

Ложились саперы в полночь. И была луна. Пело колесо телеги всю ночь, несло с собой ковыли, сапоги солдат (мерное бряцало). Где ты, мой гость нежданный? Ненадежная подруга, запертая полночь

Монотонное олово баюкает поверхность реки. Медленные черепахи сна… медный таз блестел теряя полнолуние — и сушь черемухи шагала за окнами, всю ночь считая шелест.

Болты кисли в своих соитиях.

Неоновый месяц теребил поверхность вод, поднимая солдат на пахоту. Контроль часов. Улыбок лунных циферблатных. Сияла пыль, дорога — и голос умолк, обожая безмолвие

Мысли влекомые на убой. Пепел образов, достигший света. Легким лучом сметен часовой, соловьи сочинили загадку: чей брат будет первым птицеловом? Тревожное утро: засиделись допоздна, прождали ночь — а она не вернулась, скутавшись с плеч …еще сон истекал с тополей, притворяясь ребенком

Многоголосье птиц напоминало здание —

вечно разрушаемое, или пустое. Нет подобия скалам, покою. Тревога газеты шуршала вяло, саранча высыпалась из страниц: колкий пол… машинную память несло на луга, целый лес нашептали саперы, ушли: и лес замер, встав на дыбы. Минные поля грелись, зрели среди цветов

Сонным летом, растеряв друзей…

Неторопливый зной сушил сигареты на

столе, проветривал встречу. Стайка мух

вылетела из зеркала, играя

Ложились в постель с комарами.

Незнакомцы сидели у изголовья, нарушая

август. Глаз выкатился из угла — застыл

озарение зависло в несовершенстве

Лу

Занесло лошадиный топот в ночь,

в скрипящую каюту. Я выбил иллюминатор

и сияние очнулось! …лежал, боясь шевельнуться

на заминированном поле — боялся проснуться

Плел чью-то песню ветер, бормотал

молитву под нос

Часы тикали и минуты кисли, меняя

свои предметные формы. Рассыпал карты

налетчик ветер, ведя молчаливую игру, разыскивая…

Меняла-садовник встретил меня у калитки: как

пронесу?! А ты, что отразилась в тонком

полете — стала ли ты кипарисовым

лепетом, смуглой стрелой воина?

Мои руки уронившие серебро…

Медузы…

Медузы холодно висели

выебав люстры. Сквозняк прилег

на диван, примеряя заброшенность:

спасаюсь на кухне — отгородившись газетой,

стаканом с чаем… новый день как сонный

апокалипсис. Москва затертая до дыр.

…старый ветер как старый негр…

Мобилизованные бляди борющиеся

с желанием засадить им всем. Путеводитель

дня и сонных забегаловок, на сегодня.

Алкоголь и выгоревшие привычки.

Золотые часы забытые в городе

Банановый триллер: фея, задохнувшаяся

в бутике. Тупые помойки. Дом изрытый оспой…

ветер испачкан моими деньгами и ангелы

в яйцах трепещут крылышками —

пятнадцать минут вдоль

этой улицы

Город под натянутым тефлоном,

подворотни — гуманитарный кайф

налогоплательщика щупальца осьминога

весь вечер висели в небе турецкие мысли

бродил в сети попал на девиц

…на тротуар: цветная ортопедия неона…

Бродяга с холодными кулаками в карманах

никогда не сможешь снова

Пушистый песок…

Пушистый песок поселился

в доме. В комнатах пропахших

сушью, выцветшими занавесками…

счастье держалась на крохотной

точке рябящей в уме

Ссыпали пепел в горшки

и тек поезд в ночи, тусклой

вспышкой поблескивая: санитарная

песня. Случайно поджег сквозняк, чиркнув

спичкой. Включил свет спокойно.

Сигареты лежали в ряд, как

расстрелянные… Мертвый воробей

чирикнул из мрака: мутнеет зеркало,

теряя эти мысли. Туман оплетает

голову и багряный рассвет

Мертвый сезон, мертвый ангел

…рассеянная зыбь занавески…

на рассвете оторвался от пола и от

преследования: высота валилась

из окон —

…призрачные руки легли на

голову, беззвучно возник лик —

губы как семя. Свело высоту с ума

и вонзило мне в сердце! Время дрожало

сетью разорванной, сухой саранчой

свилось — легло в ладонь.

Теплый привет, теплый жест.

Колдовала смерть над колыбелью.

Важничал кот намевая мрак.

Ты спала алым чувством бессмертия

Часы

Прислушайся к своему швейцарскому сердцу

Когда женщина умирает, в доме ломают прялку ­–

компьютерный мир мне больше подходит. Ношу

свечу, оберегаю пламя от солнца.

Солнечный день… Лица стекают с экранов — хватит

думать о смерти, чужом доме. Лисья реклама, панама

в пыльном июне, на голове — стоит пугало, умирает

в траве. Мне не больно. Мир безразличия

мне подходит больше, чем эволюция.

Пальмы смыты приливом, неоновые зонтики

в сизом дожде. Смерть подходит и облачается

в наши одежды — наши лица стирают с экранов

тряпкой. Только птица

задержалась в чьем-то доме, порхает

в комнатах-одиночках золотисто звеня —

окликает, ищет меня

Медленный поезд…

Медленный поезд недели.

Медленней времени ползли облака, застревали

в прошлом. Металлическая гадюка рассвета —

голова кружилась, и пахло неоном

Барьер памяти. Кафе. Столики.

Полдень разрезавший зеркала. Прялка

ткет безумие в тишине. Металлические куклы

в сердцах, собачьи шкуры газонов — головы кружились

и шаги звучали — горы пахли прохладой: город,

отлившийся в зеркала и принявший нас

Звезды кисли, ныли как зубы

(волки теряли наши следы). Забинтовали

небо как голову — в госпиталях пахло счастьем,

будущим и кости обрастали новой плотью:

пришли новые дни

Ночь. Чешуя усыпавшая крыши, кромки волн.

забили насмерть этого зверя

Автострады

автострады плавно

вплетают свой смысл в города…

кофейни обволакивают неоном. растворили

вселенную в чашечках с кофе — и паруса

утонули, отменив нашествие

на наши аллеи

тропическое изобилие чувств.

дружба поселившаяся в шкафах —

счастье просило слов, мартирологов —

сновидения подвергнутые лоботомии.

натертый до блеска мир: бенгальские

огни самолетов внутри свободы

…наш поезд стоял,

заслоняя собой этот город,

тени скреблись без умолку. мы

задели месяц, ущербный, и вышли на

площадь: вечерний проспект вытягивался

в сумерки, мы молчали остановленные

его прозрачной стрелой. фонтаны

мягко мерялись силой — палантиры

утопающие в эфире вселенной

прошепчешь мне эхо

с незримой ладони?

Синева

Синева. Цикады продолжающие

свой расстрел. Местные шалавы. Бары.

Манекены грезят в тоске неона,

мародеры обшаривают будущее.

Гуляют проститутки. Воры.

Мой шпион, мой любовник.

Убитый. Смеющийся оборотень —

а я не узнал, не успел

Хладнокровие зеркал. Мудрости.

Тоски навалившейся на плечи. Ангел

ужаленный синевой (не услышал эхо

соловей — синева укутала плечи)

Я тебя не узнал, помахал рукой…

Речная гниль. Набитый самолетами

аэропорт: заложники лежали забытые

в травах — жизнь нас любила, душила

легли на одну постель — и лодка

отчалила тихо оттолкнув тишину

Госпитальная тишина

1

Госпитальная тишина.

Гениталии солнца, город.

Птицы, потерявшие память.

Бессмысленность бессмертия.

Сердца безмятежны как свежая

кровь — на стенах, тротуарах…

до зари, брат.

Безмолвные слуги Бога.

Божественные мертвецы-водолеи.

Монотонный дождь топчется на

пороге — ждет ответа, или

пытается поджечь дом.

Себастьян растерял облака,

смуглая любовь тронувшая скулы —

закрыла глаза повязкой — стала губами.