Бесплатный фрагмент - Призраки волшебных гномов

Призраки волшебных гномов

Глава 1

Началось все в одном с виду обычном лесу, но лес этот был не совсем простым, одна тайна в нем все-таки скрывалась, а может и не одна. А может этот лес был настолько полон тайн, что это не лес с тайнами, а тайны прикрывающие свою наготу деревьями, чтобы люди не видели всего превосходства, которого скрывали.

Как я уже и говорила, все началось с леса. Лес с виду самый обычный, много деревьев да и только.

Но если бы вы пришли туда тихим ранним утром, когда солнце ещё не полностью проснулось, а звёзды только-только начали моргать, словно уставшие светлячки, вы бы услышали странный звук. Не вой, не треск, а долгий, тягучий скрип, похожий на жалобу старой двери, которую никто не смазывал целую вечность.

Это скрипел Дуб-говорун. Так его прозвали местные, хотя местные, по правде говоря, в лес боялись заходить дальше первой полянки с черничником.

Скрип этот был не простым. Если прислушаться (а прислушиваться умели только дети и заблудившиеся поэты), в нём различались слова. Точнее, не слова, а чувства. Однажды скрип был похож на сожаление, в другой раз — на гнев, а иногда в нём звучала такая глубокая печаль, что даже вороны замолкали и не каркали.

И вот именно у подножия этого Дуба однажды утром появилась она.

Девочка. Лет девяти, в платье, которое когда-то было синим, но от долгого скитания стало серым, как предрассветные сумерки. Волосы её спутаны в клочья, на щеке — засохшая царапина от ветки, а в руках она сжимала… Что?

Гриб. Обычный подберёзовик. Только этот подберёзовик дышал.

— Ты кто? — спросил Дуб, и от его скрипа листья на соседних берёзах облетели, хотя стояла середина июня.

Девочка не испугалась. Она только крепче сжала гриб.

— Меня зовут Сара, — сказала она. — Но это неправильное имя.

— Почему?

— Потому что так звали мою прабабушку, а она давно умерла. А я живая. Значит, имя должно быть другим.

Дуб заскрипел понимающе. Он вообще многое понимал в жизни и смерти — его корни уходили в слои земли, где были погребены древние воины, и, если верить легендам, он сам когда-то был человеком. Но это уже совсем другая история, слишком страшная для светлого утра.

— Что ты делаешь в моём лесу? — спросил Дуб.

Девочка поднесла гриб к лицу. Гриб чуть слышно пискнул.

— Я ищу их, — сказала она. — Призраков волшебных гномов.

И тут с полянки слетела тишина. Не просто тишина — особая, давящая, когда даже муравьи перестают шевелить лапками, чтобы не нарушить торжественность момента.

— Их не существует, — после долгой паузы проскрипел Дуб голосом, похожим на треск старой коры. — Гномы ушли из этих мест триста лет назад. А их призраки — это детские сказки. Их придумали те, кто слишком боялся темноты.

— Сказки не придумывают из страха, — твёрдо возразила Сара. — Сказки придумывают из надежды. А страх придумывает молчание.

Дуб замолк. Он был стар, мудр, и слова этой девчонки больно укололи его, потому что в глубине души (вернее, в глубине внутренней полости ствола, где уже три столетия никто не жил) он знал: она права.

Призраки волшебных гномов существовали. Или, по крайней мере, существовали те, кто в них верил.

— Зачем они тебе? — спросил Дуб наконец.

Сара опустила взгляд. Гриб в её руке перестал пищать и замер, словно тоже ждал ответа.

— Мой брат пропал, — сказала она. — Ему было шесть. Он ушёл в лес за светлячками и не вернулся. Прошлой осенью. А потом, через месяц, я нашла на своём подоконнике маленькую шапку. Красную, с бубенчиком. Такие носят гномы. Но она была прозрачной, как утренний туман. И когда я до неё дотронулась, она зазвенела так, будто кто-то плакал.

Вот тут даже трава притихла. Одуванчики спрятали свои пушистые головки. А из-под корней Дуба выглянул крот.

— Призраки гномов, — медленно, слово по слову, выскрипел Дуб, — не помогают живым. Они помогают мёртвым. А иногда они, наоборот, забирают живых, чтобы те утешали мёртвых. Твой брат мог попасть именно к ним.

— Тогда я пойду к ним, — ответила Сара. — Если он у них, я заберу его. А если они убили его, я убью их. У меня есть гриб.

Дуб издал звук, похожий на кашель столетнего старика, подавившегося желудём.

— Что сделает гриб?

— Это не просто гриб, — сказала Сара и вдруг улыбнулась. Улыбка у неё была странная: слишком взрослая для ребёнка, слишком печальная для утра и слишком тёплая для тех слов, которые она только что произнесла. — Это Молчун-Гриб. Я нашла его под вашими корнями сегодня ночью. Он умеет разговаривать с тем, что не имеет голоса. С камнями. С тенями. С призраками. А главное — он помнит, где лежит Тропа Трёх Вздохов.

Дуб вскрикнул. Не скрипнул, не прошелестел — именно вскрикнул, да так громко, что в трёх километрах в городе проснулась кошка и разбила любимую вазу хозяйки, уронив ее с подоконника.

— Тропа Трёх Вздохов запечатана! — проскрипел он. — Её запечатали сами Корни Мира, чтобы никто не тревожил покой ушедших гномов! Тот, кто ступит на неё, увидит три своих самых страшных сожаления. И если он хотя бы раз зарыдает — его сердце превратится в гнилой орех. Навсегда.

— Я знаю, — кивнула Сара. И в её глазах мелькнуло что-то такое, от чего даже Дуб, который видел на своём веку войны, пожары, нашествия саранчи и одного очень наглого дровосека с тупым топором, почувствовал холод.

— Девочка, — уже тихо, почти умоляюще, прошептал Дуб, — сколько тебе лет?

— Скоро будет одиннадцать.

— А твой брат пропал, когда ему было шесть. Целый год ты искала путь к призракам?

— Пять лет, — поправила Сара. — Я ищу его пять лет. Просто в прошлом году я наконец научилась видеть сквозь туман по ночам. А до этого я была слишком маленькая и глупая. Я думала, он просто заблудился. Но он не заблудился. Его позвали.

Она сунула Молчун-Гриб за пазуху, поправила рваное платье и шагнула к северной стороне Дуба, где между двух корней зияла узкая чёрная расселина.

— Там нет тропы, — проскрипел Дуб в отчаянной попытке спасти её. — Там нора крота.

— А вы посмотрите на свет, — сказала Сара и поднесла к расселине ладошку.

Кротовая нора и в самом деле была кротовой норой, ровно до тех пор, пока на неё не упал первый луч солнца, пробившийся сквозь крону. В тот же миг расселина начала расширяться, края её засветились серебром, и оттуда повеяло таким холодом, что у Дуба мгновенно пожелтели листья.

— Не ходи, — шепнул лес. Все деревья вокруг зашептали, зашелестели, перешёптываясь: «Не ходи» на десятках языков: берёзовом, осиновом, даже старом еловом, на котором уже полвека никто не говорил.

Но Сара шагнула.

И с ней шагнула тишина. А из расселины, прежде чем она сомкнулась, выскользнул один-единственный прозрачный красный бубенчик и покатился по мху, тихо-тихо звеня.

«Маленький принц потерял свою розу, — говорил звон, — а маленькая девочка потеряла брата. Но страшнее всего теряют те, кто боится искать».

Дуб остался один. И возможно, впервые за несколько столетий, ему захотелось иметь ноги, чтобы пойти вслед за этой странной девочкой, потому что где-то глубоко в своём сердце-древесине он слышал правду: призраки волшебных гномов действительно не помогают живым.

Но иногда живым нужно совсем не спасение.

Иногда им нужно просто найти ответ. Даже если цена этого ответа — собственная душа.

А в городе на окраине, в маленькой комнате с задёрнутыми шторами, на пустой подушке лежал клочок бумаги, на котором детским почерком было выведено: «Мама, я ушла за Борей. Не плачь. Если я не вернусь до зимы, то я просто стала призраком и буду охранять твой сад по ночам».

Подписи не было. И дата стояла вчерашняя.

Так что на самом деле всё началось не с леса.

Всё началось с материнского крика, который не услышал никто в мире, кроме старого Дуба. Но он был деревом. А деревья не умеют плакать.

Глава 2

Тропа Трёх Вздохов оказалась вовсе не тропой.

Сара ожидала увидеть что-то вроде лесной дорожки, присыпанной прошлогодними листьями, или хотя бы едва заметную нить, протоптанную невидимыми ногами. Но пространство, в которое она шагнула, было похоже на внутренность кита — тёмное, сводчатое, состоящее из тысяч вертикальных трубок, уходящих вверх и вниз одновременно.

Каждая трубка была сделана из застывшего света. Не из камня, не из дерева — именно из света, который когда-то был живым, но теперь превратился в память о самом себе. Стоило Саре сделать шаг, как трубки начинали тихо гудеть, и в этом гуле угадывались обрывки голосов, смеха, чьих-то ссор и чьих-то объятий.

— Это их голоса? — шёпотом спросила Сара у Молчун-Гриба, который всё ещё прятался у неё за пазухой.

Гриб пискнул. Но писк его на этот раз был не испуганным, а скорее усталым, как у человека, который давно ждал этого вопроса и наконец дождался.

«Их, — перевёл писк Дуба, хотя Дуба здесь не было, но почему-то его голос всё равно прозвучал в голове у Сары, словно эхо, которое она принесла с собой. — Это не совсем голоса, девочка. Это звук того, что они любили. У каждого гнома была своя мелодия. Когда гном исчезал, мелодия оставалась. Со временем она забывала свои слова, но помнила свою боль. Поэтому сейчас ты слышишь не радость. Ты слышишь тоску по радости».

Сара остановилась. Она не была трусихой — пять лет поисков отучают от страха перед темнотой, пауками и неожиданными звуками. Но тоска по радости… это звучало слишком похоже на то, что она чувствовала каждое утро, просыпаясь в пустой комнате, где когда-то на соседней кровати сопел Боря.

— Сколько мне идти? — спросила она.

Вместо ответа трубки начали медленно вращаться, выстраиваясь в коридор. В конце коридора виднелось три арки. Первая была выложена из битого фарфора и зеркал, вторая — из ржавых гвоздей и птичьих перьев, третья — из высохших насекомых.

Сара вздрогнула. Молчун-Гриб запищал часто-часто, предупреждая об опасности.

«Три Вздоха, — голос Дуба прозвучал теперь не в голове, а прямо в воздухе, будто сам воздух сгустился в слова. — Первый Вздох — о том, что ты сделала. Второй — о том, что не сделала. Третий — о том, что сделали с тобой. Чтобы пройти дальше, ты должна не просто вспомнить. Ты должна заново пережить каждое сожаление. И ни разу не заплакать. Иначе сердце превратится в гнилой орех».

— А что будет с гнилым орехом? — спросила Сара, хотя уже знала ответ.

«Его съедят. Обычно это делают те, кто ждёт в конце Тропы».

— Призраки гномов?

Голос Дуба замолчал. Трубки света тоже замолчали. Тишина стала такой плотной, что Сара почувствовала её вес на плечах — как рюкзак, набитый камнями.

«Я не знаю, кто ждёт в конце, — наконец признался Дуб. — Никто из живых не заходил так далеко. Но я знаю, что обратной дороги нет. Ты можешь повернуть назад прямо сейчас. Расщелина ещё открыта. Я слышу, как сквозь неё дует ветер с черничной поляны».

Сара покачала головой. Ей не нужно было даже думать. Она шагнула к первой арке — из фарфора и зеркал.

Глава 3

Внутри арки не было ничего, кроме зеркал. Пол, потолок, стены — всё состояло из отражающих поверхностей, и в каждой отражалась Сара. Но не одна. Рядом с каждой Сарой стояла другая фигура — смутная, расплывчатая, похожая на фотографию, которую залили водой.

— Узнаёшь? — спросило зеркало голосом старой женщины. — Это твоя прабабушка. Та самая, чьё имя ты носишь.

Сара замерла. Она никогда не видела прабабушку живой — только на чёрно-белой картинке, где бабушка сидит на лавочке с котом на коленях. Но здесь, в зеркале, старуха выглядела иначе. Она была молодой. И она плакала.

— Ты сделала со мной плохую вещь, Сара, — сказала прабабушка, и голос её звучал скорее удивлённо чем обвиняюще. — Ты взяла моё имя, но не взяла мою судьбу.

Сара хотела возразить. Потому что прабабушка была права. В том, что пять лет она жила с чужим именем, как в чужой одежде, и даже не задумывалась, что это имя кому-то принадлежало до неё.

— Что я должна сделать? — спросила Сара.

«Первый Вздох» — это о том, что ты сделала. А ты сделала одну вещь: ты отказалась от своего имени в тот самый момент, когда мама назвала тебя в честь умершей. Ты не хотела быть похожей на меня. Ты хотела быть особенной. Но имя — это не просто слово. Это договор. Ты нарушила договор.

Зеркала затрещали. Фигура прабабушки начала рассыпаться на осколки, как старая чашка, которую долго склеивали, а потом всё равно уронили.

— Прости, — выдохнула Сара.

И в тот же миг зеркала погасли. Арка исчезла. Вокруг снова были только трубки света и тишина.

— Я не заплакала, — сказала Сара вслух. — Моё сердце ещё здесь.

Она дотронулась до груди. Сердце билось ровно, но какое-то чужое — будто внутри поселился маленький зверёк, который испуганно озирается по сторонам.

Молчун-Гриб высунул шляпку из-за пазухи и указал в сторону второй арки — из ржавых гвоздей и птичьих перьев.

Глава 4

Вторая арка пахла железом и ветром.

Едва Сара переступила порог, как пол под её ногами исчез. Она летела. Именно летела, с медленной грацией снежинки, которую подхватил восходящий поток. Внизу, далеко-далеко, виднелась их улица, их дом, их окно, за которым горел свет.

— Где я? — крикнула Сара, но голос растворился в пустоте.

«Ты там, где должна была быть пять лет назад, — ответил голос Дуба. — Помнишь тот вечер, Сара? Когда Боря попросил тебя пойти с ним на улицу посмотреть на звёзды? А ты сказала: „Иди один, ты уже большой“. Ему было шесть. Шесть. И он пошёл один. Потому что ты сказала, что он большой. А ты сама в шесть лет боялась даже в туалет ходить без ночника. Но это же другое, правда? Ты была маленькой и глупой. А он просто был один».

Сара закрыла глаза. Она помнила этот вечер. Помнила каждую деталь: как пахло яблоками из сада, как скрипела калитка, как Боря стоял на пороге в своих резиновых сапогах и с фонариком в руке. Она сидела за столом и делала уроки. И когда он сказал: «Сара, пойдём, там звёзды упали», она ответила, не поднимая головы: «Отстань, Боря. Иди сам».

Пять лет она убеждала себя, что не виновата. Что Боря ушёл бы в любом случае. Что звёзды были слишком красивыми, а лес слишком близким. Но здесь, в этой летящей пустоте, ложь не работала.

— Я виновата, — сказала Сара. Голос её дрогнул, но слёз не было. Вместо слёз внутри поднялось что-то другое — горячее, как раскалённый песок, и острое, как битое стекло. — Я должна была пойти с ним. Я не пошла.

«Второй Вздох — о том, что ты не сделала, — напомнил голос. — Ты не сделала самую малость: не встала из-за стола, не надела куртку, не взяла его за руку. Это стоило ему жизни. Или не жизни? Ты до сих пор не знаешь, жив ли он. Но знаешь, что это твоя вина. Носи её. Она тяжёлая, правда?»

Картинка внизу изменилась. Вместо дома появился лес. Тот самый лес, где всё началось. Сара увидела себя — пятилетней давности — сидящей за столом. А рядом с окном стоял маленький мальчик в сапогах на рыбку. И он смотрел не на неё. Он смотрел в окно, за которым, среди деревьев, мерцало что-то красное. Красная шапка. С бубенчиком.

— Он не сам ушёл, — прошептала Сара. — Его позвали. Уже тогда позвали. А я не заметила.

«Ты не заметила. Ты ничего не замечала. Ты вообще умеешь замечать что-то кроме себя? Твой брат пропал, а ты пять лет искала его, да? Но ты искала не его. Ты искала способ простить себя. Ты эгоистка, Сара».

Она могла бы заплакать сейчас. Слёзы подступили к горлу — солёные, горькие, готовые прорваться наружу тысячью оправданий и самобичеваний. Но Сара вспомнила: «Если хотя бы раз зарыдает — сердце превратится в гнилой орех».

Она закусила губу. До крови. Боль отрезвила.

— Я эгоистка, — сказала она спокойно. — Возможно. Но даже эгоистка имеет право любить своего брата. И даже если я ищу его ради себя — какая разница? Главное, что я ищу. А ты, голос, кто ты? Ты моя совесть или просто ещё одно сожаление, которое хочет меня сожрать?

Голос не ответил. Вместо этого Сара почувствовала, что перестала лететь. Она мягко опустилась на пол — влажный, земляной, пахнущий грибами и старыми корнями. Вторая арка осталась позади.

Молчун-Гриб дрожал. Он вцепился в платье Сары своими тонкими корешками и издавал звук, похожий на детский плач.

— Тихо, — сказала Сара, погладив шляпку гриба. — Осталась последняя.

Третья арка — из высохших детских ладошек — не казалась страшной. Скорее усталой. Словно ладошки когда-то были живыми, потом их высушили, разложили по форме и забыли, зачем это делали.

Сара вошла внутрь и сразу поняла, чем третья арка отличается от первых двух.

Внутри никого не было.

Вообще никого. Пустота, в которой даже свет отказывался существовать. Сара моргнула — и ничего не изменилось. Она поднесла руку к лицу — не увидела.

— Это третье сожаление? — спросила она в темноту. — То, что сделали со мной? Но что со мной сделали? Я не умерла. Меня не били. У меня есть дом и мама.

В ответ темнота засмеялась. Не зло, не обидно — устало, как смеётся человек, который тысячу раз объяснял прописные истины и всё равно остался непонятым.

«С тобой сделали то же, что и со всеми детьми в этом мире, — сказала темнота. — Тебя лишили права на детство. В пять лет ты узнала, что такое необратимость. В семь — что такое вина. В девять — что такое одержимость. В десять ты перестала играть в куклы, потому что куклы не умеют искать пропавших братьев. Ты повзрослела, Сара. Не потому, что хотела. Потому что обстоятельства сломали твою дверь, за которой хранилось детство, и выбросили ключ. Сейчас тебе почти одиннадцать. И ты идёшь по Тропе Трёх Вздохов. Разве это нормально для одиннадцатилетней девочки? Нет. Но ты не нормальная. Ты та, кого сломали. Просто твои поломки не видны невооружённым глазом».

Сара хотела возразить — что она не сломана, что она сильная, что она справится. Но слова замерли на губах. Потому что темнота говорила правду. Она не помнила, когда в последний раз смеялась от души. Не помнила, когда просто валялась на траве, глядя в облака. Не помнила, когда просыпалась утром без мысли «Где Боря?».

— А если я найду его, — прошептала Сара, — я смогу вернуть своё детство?

Темнота замолчала. Долго. Так долго, что Сара начала замерзать в этой пустоте — ей показалось, что прошли часы.