Бесплатный фрагмент - Прошлогодний снег

Глава 1 Пустые полки

Уже не в первый раз, сидя на подоконнике с кружкой горячего шоколада, Милта думала о том, как все нелепо и тяжело. Радостных дней в ее жизни не было уже давно.

И вдруг в ее голове проскользнула мысль, что её внутренний хаос — это просто отражение хаоса внешнего. Ее охватила уверенность в том, что если она избавится от всего лишнего хлама в своей квартире, то и душа её станет чистой и лёгкой. Но это должен быть не просто процесс уборки, а уборка с «толком» и пусть она займет много времени и превратиться в мистическое путешествие по закоулкам собственной памяти, где каждая выброшенная вещь оставляет не пустоту, а жутковатый след, все равно она должна это сделать именно сейчас!

Подумав об этом и отхлебнув шоколад из чашки, она стала мечтать, как ей будет легко и хорошо, когда она избавиться от всего старого и ненужного. За этими мыслями она даже не заметила, как выпила горячий шоколад и начала укладываться в постель. Уютно, завернувшись в одеяло, она ловила тишину и погружалась в сон, убеждая себя в том, что завтра будет совсем другая жизнь.

В полночь Милта проснулась от того, что не может дышать. Ей казалось, что стены её маленькой квартиры сдвинулись за ночь. Книги на полках начали шелестеть страницами, осуждая её. Старое платье в шкафу висело в шкафу настолько неподвижно, что, казалось, надсмехалось над ней. Она пыталась уснуть, но мысли не давали ей покоя. Мысли о прошлом и настоящем, как будто сети опутали ее мысли и напрочь вытеснили сон.

Дождавшись утра она приняла решение: «Генеральная уборка. Избавлюсь от всего, что тянет вниз. Это просто вещи, зачем я придаю им значение?» Она начала с прихожей. Старые кроссовки, в которых она убегала от бывшего парня, летят в пакет. Плащ на все случаи жизни, такой потрепанный, но кажется такой родной. «Нет! Хватит жалеть все это старье! Выбрасываю все! Значит все!» Сразу становится легче дышать? Да. Но когда она проходит мимо зеркала, ей кажется, что её отражение улыбнулось на секунду позже, чем она сама.

На кухне она собирает старую посуду. Разбитую чашку, доставшуюся от бабушки, которую Милта всегда винила в своей нерешительности. Черепок падает в мусорное ведро с неприятно глухим звуком. В этот момент в комнате гаснет свет. На секунду. А когда загорается вновь, Милта чувствует запах бабушкиных духов — резкий, тяжелый, хотя флакон давно выброшен.

Пока она ждала утро придумала правило уборки: всё нужно трогать руками. Перебирать. Прощаться. Но чем больше она трогает старые вещи, тем более осязаемыми становятся её страхи. Тем хуже ей с ними расставаться. В комнате вещи она перебирала быстрее, казалось она хотела сократить время нахождения с ними до минимума.

Вот костюм для собеседования. Она достаёт строгий костюм, в котором провалила важнейшее собеседование год назад. Костюм пахнет ею и кажется даже сейчас передаются волны от волнения тогда. Она швыряет его в мешок. И снова минутное облегчение от того, что она смогла, она это сделала.

А вот коробка с открытками от людей, которые её предали. Сжигание писем на балконе кажется ей освобождением. Пепел улетает в ночь. Детский плюшевый заяц, которого она считала своим единственным другом в одиноком детстве. Она не может его выбросить. Она решает его «постирать». В стиральной машине вода становится черной, и Милте кажется, что это вымывается её детская обида.

Квартира пустеет. Полки зияют дырами. Шкаф полуоткрыт, и оттуда больше не вываливаются вещи. Казалось бы, цель достигнута. Сидя в центре комнаты, она с чувством выполненного долга сидит и разглядывает пустоту. Внутренний голос шепчет: «Все ты свободна!» Но именно в этот момент начинается самое страшное. Усталая и опустошенная она идет спать. В ту же ночь ей снится кошмар: она стоит в очереди из костюмов (который она выбросила), и все они безлики, а она пытается крикнуть: «Я не такая!», но голоса нет. Она пытается убежать, но запнувшись падает. И на полу натыкается на одно недогоревшее слово из письма: «Помни». Ночью Милта просыпается от звука шагов. Она идет на кухню. На абсолютно пустой, сияющей чистоте столешнице стоит та самая разбитая чашка. Целая. В ней налит чай — её бабушкин любимый напиток, от которого у Милты изжога.

Милта в панике открывает шкаф: платье для собеседований висит на месте, свежевыглаженное. Коробка с письмами стоит в углу, будто её и не жгли. Она понимает, что не избавилась от прошлого. Она просто сгребла его в одну кучу, и теперь, когда в комнате стало просторно, этому «прошлому» есть где разгуляться. Вещи начали возвращаться. Но не просто возвращаться — они занимают свои места, игнорируя законы физики. В гостиной из пустоты начинает материализоваться диван, на котором она плакала ночами. Он тяжело оседает на пол, поднимая пыль, которой быть не должно. В отчаянии она хватает ту самую чашку и швыряет её об стену. Но не просто так, а с криком: «Я тебя прощаю!» (бабушку, прошлое, себя). Чашка разбивается, но на этот раз осколки исчезают в воздухе, не долетая до пола. Следом за ней исчезает костюм, испаряются письма. Вещи уходят не как мусор, а как призраки, которым дали покой.

Милта остается в пустой комнате. Она выдохнула. Но теперь вопрос: а кто она сама без всего этого? И есть ли у неё теперь своё лицо, или она станет заполнять полки заново, рискуя всё повторить?!

Глава 2 Чужое живое

Прошло две недели. Милта привыкла к пустоте. Более того, она начала получать от нее удовольствие. Каждое утро она проходила по квартире и радовалась, что ничего не цепляет взгляд, ничто не требует уборки, внимания, а самое главное ни что не вызывает из самых тайных уголков памяти неприятных воспоминаний. Хотя, из глубин памяти еще не всё «выгребено», ничего не убрано. Освобождение от вещей — это лишь маленький шаг.

Однаждывечером она сидела на пустом балконе (раньше там был склад ненужных лыж и трехбанок с засохшей краской). Теперь там стоял только один стул. Она сидела, пилачай и смотрела на закат.

Звонок в дверь прозвучал резко, неожиданно. Милта вздрогнула, чай плеснулся черезкрай, обжег пальцы. Она лизнула обожженное место — соленый вкус кожи, металлчая. Пошла открывать.

На пороге стояла Зинаида Петровна с седьмого этажа. Та самая, из-за которой прошлой зимойу Милты лопнуло стекло — батареи топили так, что форточки не спасали. ЗинаидаПетровна была в растянутом халате в цветочек и тапках на босу ногу. В руках онадержала поддон от рассады, уставленный пластиковыми стаканчиками.

В них что-то росло. Хилые такие стебельки с двумя-тремя листиками, бледно-зеленые, прозрачные почти.

Зинаида Петровна открыла рот, чтобы заговорить, но Милта вдруг приложила палец к губам. Сама не зная зачем. Просто устала от слов. За две недели тишины она отвыкла от человеческой речи, и чужие голоса теперь резали слух, как ножом по стеклу.

Соседка замерла. Посмотрела на палец Милты, потом ей в глаза. И — кивнула.

Так начался их разговор.

Зинаида Петровна протянула поддон Милте. Милта взяла. Пластик был тонкий, дешевый, гнулся под пальцами. Сквозь него чувствовалось тепло — рассада стояла на батарее, и земля в стаканчиках сохранила это тепло. Оно шло снизу вверх, порукам Милты, добиралось до локтей, и ей показалось, что она держит не пластик с землей, а что-то живое, дышащее.

Соседка смотрела, как Милта рассматривает стаканчики. Потом перевела взгляд на балкон. Увидела пустоту. Один стул. Кружку на перилах.

И улыбнулась.

Улыбка у Зинаиды Петровны была неожиданно молодая — зубы свои, желтоватые, но живые, и морщины собирались вокруг рта лучиками, как у детей, когда они радуются мороженому. Милта никогда не видела её улыбающейся. Обычно соседка только ругалась: то на мусоропровод, то на молодежь, то на погоду.

Сейчас она молчала и улыбалась.

Потом показала пальцем на стаканчики, потом на балкон, потом на небо — туда, где садилось солнце. Жест был понятен: «У тебя тут солнце, у меня кошка рассаду сожрала. Поставь на недельку?»

Милта кивнула.

Она вышла на балкон. Зинаида Петровна за ней. Шла медленно, держась за стены — колени, видно, болели. Милта впервые заметила, как соседка стара. Раньше она была просто «та тетка с верха, из-за которой жара». Теперь Милта видела морщины на шее, коричневые пятна на руках, дрожащие пальцы.

На балконе Зинаида Петровна остановилась. Оглядела пустоту. Провела рукой по перилам — деревянным, старым, с облупившейся краской. Ладонь у неё была сухая, шершавая, и Милта услышала это прикосновение: как краска царапает кожу, как мелкие щепки цепляются за линии жизни.

Потом соседка взяла у Милты поддон и поставила его на пол. Аккуратно, почти благоговейно. Выровняла. Поправила один стаканчик, который стоял криво. Её пальцы — скрюченные артритом, с узловатыми суставами — коснулись каждого листочка. Не сорвали, не помяли. Просто погладили.

И Милта увидела: листья ответили. Они чуть дрогнули, потянулись к её пальцам. На одном листе висела капля воды — видимо, Зинаида Петровна опрыскивала рассаду перед выходом. Капля дрожала на кончике, готовая упасть. Соседка подставила палец, капля стекла на него. Зинаида Петровна поднесла палец к губам и лизнула.

Закрыла глаза на секунду.

Милта поняла: она пробует воду на вкус. Не хлорка ли? Не жесткая ли? Для рассады важно.

Солнце тем временем почти село. Последние лучи били горизонтально, в упор. Они упали на стаканчики, и те вспыхнули изнутри — пластик засветился молочно, а листья стали ярко-зелеными, почти светящимися, как витражи в маленькой церкви, где Милта была однажды в детстве.

Тени от листьев легли на пол балкона. Маленькие, зубчатые, дрожащие от легкого ветра. Они плясали на старых досках, и Милта смотрела на этот танец, завороженная. Тени были живые. Не как призраки мебели, которые стояли здесь раньше, — те тени были мертвые, неподвижные, как фотографии в альбоме. Эти — двигались, дышали, менялись.

Зинаида Петровна тоже смотрела на тени. Потом перевела взгляд на Милту. И сделала жест: провела рукой от стаканчиков к груди Милты, а потом — раскрыла ладонь, будто выпуская что-то в небо.

«Это тебе. Расти теперь и ты».

Милта сглотнула. В горле стоял ком — сухой, колючий. Она не плакала много лет, но сейчас глаза защипало. Она моргнула — раз, другой. Слезы не пошли, но резь осталась.

Она протянула руку и коснулась одного листа. Кончиками пальцев. Нежно, как только что это делала соседка.

Лист был прохладный. На улице уже холодало, солнце ушло, и влажный воздух вечера остудил зелень. Но под листом, у стебля, Милта почувствовала тепло — земля еще хранила дневной жар. Контраст был резким: холодный верх, теплое основание. Как у неё самой — холодная кожа на ветру, и тепло где-то глубоко внутри, которое она считала умершим.

Она убрала руку. На пальцах остался запах. Не духов, не химии — просто запах зелени. Свежий, чуть горьковатый, режущий ноздри. Милта поднесла руку к лицу, вдохнула.

И внутри что-то щелкнуло.

Как замок, который никак не открывался, а тут — раз! — и поддался. Она не знала, что это было. Может, тот самый «духовный» момент, о котором пишут в книгах по минимализму. Может, просто усталость отпустила. Может, соседкино молчаливое благословение.

Она посмотрела на Зинаиду Петровну.

Та стояла, опершись на перила, и смотрела в небо. Там уже зажглась первая звезда — слабая, едва заметная в еще светлой синеве. Соседка показала на звезду пальцем, потом на рассаду, потом на Милту.

И Милта поняла: «Одна звезда — это мало. Но если каждый день зажигать по одной, будет небо. Ты начала с квартиры. Теперь расти дальше».

Зинаида Петровна повернулась и пошла к выходу с балкона. Шла медленно, держась за стены. В дверях остановилась. Оглянулась.

Милтастояла посреди балкона, среди теней от листьев, которые уже почти растворилисьв сумерках. В руках она держала тот самый лист, до которого дотронулась — оностался у неё в пальцах, случайно оторвался.

Соседка посмотрела на лист. Потом на Милту. Улыбнулась одними глазами — в темноте лица уже не было видно, только блеск зрачков. И кивнула на прощание.

Дверь закрылась.

Милта осталась одна. Ветер усиливался, трепал волосы, забирался под свитер. Было холодно, но она не уходила. Смотрела на лист в руке. На звезду в небе. На стаканчики с рассадой, которые теперь стояли здесь, у неё.

Она поднесла лист к губам. Коснулась его.

Он пах вечером, землей и чем-то далеким, забытым — может, детством, когда она так же нюхала листья на бабушкином подоконнике.

И тогда она спросила вслух. Тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть этот момент:

— Это оно? Это то новое, ради которого надо было освобождать место? Просто — позволить чему-то чужому и живому поселиться у тебя и однажды утром обнаружить, что оно уже не чужое?

Глава 3«Прошлогодний снег»

Загородная электричка, поздний вечер, почти пустой вагон.
Милта возвращается от родителей. Обычный визит, который случился неожиданно — позвонила мать, сказала, что отец слег сдавлением, и Милта, сглотнув привычный комок в горле, поехала. Всё было нормально. Даже хорошо. Отец уже оклемался, сидел в кресле, пил чай. Мать накрыла стол — пирожки, варенье, всё как в детстве. Милта сидела, улыбалась, кивала, пила чай, который не любила, ела пирожки, которые не хотела.

И молчала о главном. Ей очень хотелось поделиться с мамой о том, что происходит с ней на самом деле. О расхламлении. О пустой квартире. О рассаде на балконе. О том, что она впервые за тридцать лет чувствует что-то похожее на надежду. Но уних так было не принято. Она знала, что мать не поймет. Скажет: «Выдумываешь всё, живи как люди». Отец промолчит, скорее всего уткнется в газету. Он всегда так делал, когда нужно было сосредоточиться на чьей-то проблеме.

Конечно, они очень ее любили, наверно, просто они росли в другом обществе, где было непринято проводить психологические «изыски». Нужно было просто жить, работать ине копаться в глубинах души. И Милта уехала. Сбежала. С первым же поездом, сославшись на работу завтра с утра.

Сейчас она сидит в полупустом вагоне. Напротив — никого. Соседнее кресло пустует. Только в дальнем конце дремлет пьяный мужчина в телогрейке, да у окна девушка с наушниками смотрит в темноту.

За окном — ничего. Чернота, редкие огни проносящихся станций, мокрый снег, который вдруг повалил крупными хлопьями. Милта смотрит на этот снег. Он липнет к стеклу, тает, стекает мутными дорожками. Она смотрит на свои руки, сложенные на коленях. Вспоминает, как этими руками гладила лист рассады две недели назад. Как трогала старые фотографии. Как выкидывала хлам. И внутри начинает копиться что-то тяжелое. То, что не выкинешь вместе со старыми вещами. То, что сидит глубоко, между ребер, под ложечкой, в горле.

Она знает это чувство. Оно называется «стыд». Но она не хочет называть его так. Она называет его «усталость».

Она закрыла глаза — и провалилась в воспоминание. Ей пять лет. Она стоит на пороге деревянного дома, пахнет яблоками и мятой. Солнце бьет сквозь занавески, и пылинки танцуют в воздухе. Дедушка сидит на крыльце и чинит табуретку. Руки у него большие, узловатые, в темных венах и мозолях, которые никогда не проходят. Он стругает дерево, и стружка ложится к его ногам золотыми кудряшками. — Деда, — говорит маленькая Милта. — А ты меня любишь?
Он поднимает голову. Щурится на солнце. Глаза у него голубые-голубые, выцветшие от старости, но внутри них свет — такой теплый, что Милте кажется, будто её накрыли пуховым платком. Он не отвечает. Никогда не отвечал на такие вопросы словами. Вместо этого он откладывает рубанок, смахивает стружку с колен и хлопает себя по ноге: — Иди сюда, Милтушка. Она подбегает. Он сажает её к себе на колени. От него пахнет махоркой, потом и чем-то родным до слез. Он берет её маленькую ладошку в свою — и разница огромная: его ручища, темная, грубая, и её ладошка, белая, почти прозрачная на свету. — Видишь, — говорит он тихо, водя её пальцем по своей ладони. — Это — линия жизни. Длинная, видишь? До самого запястья. Это значит, я долго буду с тобой. — А это? — тычет она в какую-то другую линию. — А это — линия любви. Смотри, сколько их. Видишь, целая сетка. Это всё — я тебя люблю. Каждая линия — это раз. Она водит пальцем по его ладони, считает линии, сбивается, начинает сначала. Ей кажется, что их тысячи. Потом он переворачивает её ладошку и рассматривает, как драгоценность. — А у тебя пока чистенько, — говорит. — Ничего, ты сама напишешь. Свои линии. Свою жизнь. Только не бойся писать, цыпа. Не бойся. Она прижимается щекой к его колючему пиджаку. Солнце светит. Пылинки танцуют. Стружка пахнет деревом и счастьем.

Открыв глаза, она начала монолог с собой и, хотя его никто не слышит, он был очень громким, кричащим. …Я не виновата. Я правда не виновата в том, что так редко приезжаю. У меня работа. У меня квартира, за которой нужен глаз. У меня — да, у меня своя жизнь, в конце концов. Они же сами меня так воспитали: «будь самостоятельной, не сиди на шее, добивайся всего сама». Я добиваюсь. Вот, добилась. Самостоятельная. А теперь им обидно, что я самостоятельная отдельно от них?
И потом, я же приехала сегодня. Сорвалась, бросила все дела, приехала. Отец жив-здоров, давление в норме, пирожки с капустой — всё как я люблю. Я даже два съела, хотя ненавижу капусту в любом виде. Ну, мама же старалась. Я для них старалась. Сидела, улыбалась, делала вид, что у меня всё хорошо. А что у меня на самом деле — их не касается. Потому что, если я расскажу, они начнут лезть. Советовать. Жалеть. А жалость их я не выношу. Она всегда с привкусом «а мы же говорили». Говорили что? Непонятно. Но говорили. Всегда.