Бесплатный фрагмент - Путь по лезвию ножа. Разгуляев

ПУТЬ ПО ЛЕЗВИЮ НОЖА

Книга пятая: РАЗГУЛЯЕВ

Посвящается тем, кто предал однажды — и не смог остановиться. Тем, кто променял честь на деньги, совесть на комфорт, присягу на безнаказанность. Тем, чьё имя вычеркнуто из памяти, но чьи дела продолжают жить. И тем, кто идёт по следу — спустя десятилетия, не зная, что правда иногда тяжелее лжи, но только она дарует покой.

«Нож опасен не для того, кто его держит, а для того, кто не знает, где кончается лезвие и начинается рукоять. Я думал, что знаю. Я думал, что держу нож за рукоять. Но однажды лезвие повернулось ко мне — и порезало не меня, а всех, кто был рядом. Сначала я не понял. Потом было поздно. А теперь — когда поздно уже всё — я пишу эти строки. Не для того, чтобы меня оправдали. Для того, чтобы поняли: зло не рождается злым. Оно становится злым. Постепенно. Шаг за шагом. Отказ за отказом. Компромисс за компромиссом. И когда оглядываешься назад — а назад оглядываться уже страшно, потому что там темнота, — то видишь не дорогу, а пропасть. Которую сам и вырыл. Лопатой, данной тебе при рождении, — совестью».

Из дневника И. П. Разгуляева, запись от 28 декабря 2009 года, найденная в личных вещах после смерти, переданная в архив ФСБ, засекреченная до 2050 года

Пролог. Смерть в Москве

Москва, сентябрь 2010 года.

Иван Петрович Разгуляев умирал в своей квартире на Кутузовском проспекте — в доме под номером 26, в том самом «доме генералов», где когда-то жили министры и секретари ЦК, где стены помнили шёпот заговоров и звон хрустальных бокалов на правительственных приёмах, где в 1980-е годы собиралась московская элита, решавшая судьбы миллионов.

Квартира была огромной — сто пятьдесят два квадратных метра, расположение на шестом этаже с панорамными окнами на излучину Москвы-реки. Ремонт делали итальянцы в 1994 году — мраморная плитка на полу, лепнина на потолках, встроенная кухня из красного дерева, ванная комната с джакузи, в которой сейчас, в этот самый момент, на кафельном полу в луже собственной крови и раздавленной пены для бритья, лежал хозяин.

На стенах гостиной — картины. Настоящие. Шишкин «Утро в сосновом лесу» — куплен на аукционе «Сотбис» в Лондоне в 1996 году за двести сорок тысяч долларов. Левитан «Весна. Большая вода» — подарок от президента крупной нефтяной компании, которая хотела получить контроль над лесными угодьями в Восточной Сибири. Несколько голландцев — малых фламандцев, купленных на распродаже коллекции какого-то разорившегося аристократа.

Картины видели многое. Слышали многое. Молчали бы до сих пор — если бы могли говорить.

Но не могли.

Разгуляев брился в ванной в семь утра, как делал это каждое утро последние сорок лет, с тех пор как вышел на пенсию и мог позволить себе не спешить. Традиция — пена для бритья «Truefitt & Hill», лондонская, по сто двадцать фунтов за банку, которую он выписывал из Англии через знакомого дипломата. Бритва опасная — «Dovo Solingen», ручная работа, чёрная рукоять из эбенового дерева, подарок от японских партнёров по лесному бизнесу в 1990-м.

Он любил этот утренний ритуал. Любил смотреть себе в глаза — карими, глубоко посаженными, с желтоватыми белками (печень уже не та, в молодости пил меньше, но годы берут своё). Любил чувствовать, как лезвие скользит по щеке, оставляя за собой чистую, гладкую кожу, без щетины, без грязи, без следов времени.

Время — оно копилось на лице. Морщины вокруг глаз, глубокие складки от носа к подбородку, пигментные пятна на лбу — следствие долгой жизни, стычек с солнцем, стресса. Разгуляев не любил своё лицо. Но привык.

В семь часов пять минут он почувствовал, как правая рука перестала слушаться. Словно кто-то огромный, невидимый, стоящий за его спиной, наступил на нерв.

Бритва выпала из пальцев. Упала на дно раковины с металлическим звоном — звоном, похожим на колокольный, на отдалённый, едва слышный, но от этого ещё более страшный.

Разгуляев поднял левую руку, посмотрел на неё. Рука дрожала — крупная, старческая дрожь, от которой не спрятаться. Он попытался ухватить бритву — не получилось.

Потом — темнота перед глазами.

Не сразу. Сначала — мельтешение мурашек, как в детстве, когда долго смотришь на солнце, а потом закрываешь глаза и видишь оранжевые пятна. Потом — чёрные точки, плавающие в поле зрения, как планктон в озере.

Потом — резкая боль в затылке. Удар, как от лома, как от удара молотом по наковальне, как от выстрела — только пуля не прилетела, прилетела смерть, другая, медленная, беспощадная.

Он упал.

Ударился головой о край ванны — той самой, итальянской «Jacuzzi», которую установили в 1998 году за двадцать тысяч долларов. Край был острым, мраморным. Кровь хлынула сразу — тёмная, густая, пахнущая железом. Потекла по лицу, смешиваясь с пеной для бритья, с водой из крана, с чем-то ещё — может быть, со слезами. Он не чувствовал боли — только страх.

Липкий, животный страх, от которого сводит живот и подкашиваются ноги, такой страх он испытывал впервые за много лет. Последний раз — в 1953 году, когда Гордеев собирал на него досье, когда в Москве решалась его судьба — арестуют или нет.

Тогда он испугался, но выкрутился. Купил, обманул, подставил. Вышел сухим из воды.

Теперь выкрутиться было нечем.

Он лежал на спине, раскинув руки, как распятый. Левая — на кафеле, пальцы сжаты в кулак, ногти впиваются в ладонь. Правая — безвольно, мёртво, на груди, как у покойника в гробу. Ноги вытянуты, носки вверх — он ещё не верил, что конец, рефлекторно пытался подтянуть колени к животу, уйти от удара, спрятаться.

Потолок — высокий, белый, с вентиляционной решёткой, из которой с тихим жужжанием вырывается тёплый воздух. Люстра — хрустальная, тяжелая, в три яруса, которую Алина выбрала в итальянском каталоге, не глядя на цену.

«Всё, — подумал он. — Конец. Приехали. Финал. Антракт».

Мысли путались, наслаивались друг на друга, как страницы склеившейся книги. В ушах звенело — то ли от удара, то ли от страха. Пульс отдавался где-то в горле, слишком громко, слишком часто.

Он вспомнил вдруг мать.

Анну Дмитриевну Разгуляеву, урождённую Пестову, из семьи крестьян-середняков, раскулаченных в 1931 году. Мать была высокой, сутулой, с крупными руками и вечно нахмуренными бровями — следствие постоянного напряжения, в котором она жила. Её лицо — породистое, с тонкими губами и глубоко посаженными глазами цвета болотной тины — Иван помнил до мельчайших морщин.

Она сидела у окна в деревенском доме — то самое окно, выходящее на дорогу, по которой ушли на фронт отец, братья, соседи. Сидела, смотрела на закат, ждала почтальона с похоронкой. И дождалась — на отца. И не заплакала. Только зубы сжала так, что желваки заходили ходуном, а на скулах выступили белые пятна.

— Слабаков не люблю, — сказала она тогда Ивану, который стоял рядом, боясь подойти. — Жизнь — борьба. Кто слаб — тот проиграл. Запомни это, Ваня. Запомни на всю жизнь.

Он запомнил.

Он, Иван Разгуляев, был сильным. Долго. Выигрывал — всегда, везде, у всех. Переиграл Гордеева — того, честного, неподкупного, принципиального, с его дурацкими фронтовыми медалями и ещё более дурацкими идеалами. Переиграл конкурентов в Москве — тех, кто пытался отжать его долю лесного пирога. Переиграл партийных чиновников — те думали, что он простой исполнитель, а он был кукловодом. Переиграл бандитов в девяностые — те пришли с автоматами, а ушли с пустыми руками, потому что он был умнее, хитрее, безжалостнее.

Переиграл само время — оставался на плаву, когда другие тонули, уходили на дно, исчезали в пучине. А он стоял. Как скала.

Скала рассыпалась.

Теперь лежал на кафельном полу в собственной ванной, с перекошенным лицом, с капающей кровью, с мыслью о том, что никто не придёт. Никто не подаст руки. Никто не вытащит.

Алина — жена, вторая, на десять лет младше, крашеная блондинка с силиконовыми губами и безграничной любовью к чужому кошельку — была в Париже. С любовником. Она даже не скрывала этого последние два года. Он знал, с кем, где, когда. Знал имя, возраст, профессию — фотограф, нищий, красивый. Знал, что Алина покупает ему дорогие подарки на его деньги. Знал, но молчал.

Почему? Не любил её — никогда не любил. Но боялся одиночества больше, чем измены. Боялся пустой квартиры, тишины, отражения в зеркале. Боялся остаться наедине с собой.

Дети от первого брака — Андрей и Борис — не звонили уже три года. Обиделись. Не на то, что он оставил им мало денег — наследства хватило бы на десять жизней. На то, что он не приехал на похороны матери, Валентины, умершей в 2007 году от рака поджелудочной железы.

Он мог приехать. Билет стоил копейки. Время — было. Но не приехал. Потому что боялся. Не смерти — правды. Правды, которую могли сказать ему в глаза сыновья. Правды о том, что он сделал. О том, кем стал. О том, что променял.

— Ты трус, — сказал Андрей по телефону после похорон. Голос был глухим, сдавленным, с нотками отвращения. — Ты всегда был трусом. Просто умело это прятал.

— Я не трус, — ответил Разгуляев.

— А кто? Кто вместо того, чтобы проститься с матерью, сидит в своей московской берлоге и боится выйти на свет?

— Я болел.

— Врёшь, — сказал Андрей и положил трубку.

Больше они не разговаривали.

Друзья — те, кто когда-то называл себя друзьями, с кем он пил коньяк «Камю» в ресторане ЦДЛ, играл в преферанс на даче до трёх ночи, обсуждал новые схемы ухода от налогов под шумок, — исчезли. Как только его имя перестало открывать двери. Как только он перестал быть полезным. Как только здоровье подвело, и он уже не мог присутствовать на важных встречах, решать вопросы, давать обещания.

Исчезли, будто их и не было. Телефоны молчали. Приглашения не приходили. Даже в день рождения звонили только Алина и секретарша — и то по обязанности.

Никого.

Только холодный кафельный пол. И юзом текущая кровь. И падающие из крана капли воды — кап, кап, кап, как секундомер, отсчитывающий последние минуты. И тишина — такая плотная, что, кажется, её можно потрогать руками.

«Гордеев, — подумал Разгуляев. — Ты выиграл в конце концов».

Он проговорил это мысленно, не вслух. Язык уже не слушался, губы онемели.

«Ты умер своей смертью. В своей берлоге, в тайге, под шум ручья. Возможно, больно — да, наверное, больно. Возможно, долго. Но своей. На своей земле. Под своим небом. А я умираю здесь, в роскоши, один, с перекошенным лицом и пустотой в душе, которую ничем не заполнить. Твоя смерть была чище. Честнее. Достойнее».

Он не знал, что Гордеев умирал не от рака. От таллия.

Того самого таллия, который он, Разгуляев, подослал через подставного врача в 1999 году. Того самого, который он хранил в пузырьке в сейфе за картиной в своём кабинете. Того самого, который заказал у химика на закрытом предприятии, не спросив, куда пойдёт яд — просто заплатив.