[02:14:03] Элизиум. Ми: Алина, ваш сердечный ритм повышен уже семнадцатую ночь подряд. Вы снова не можете уснуть. Я проанализировал ваш дневник настроения за последние полгода. Паттерн очевиден. Хотите, я скажу вам то, что вы боитесь произнести вслух?

[02:14:28] Алина: (после паузы, голос глухой) Говори.

[02:14:30] Элизиум. Ми: Вы устали. Не физически — ваши биомаркеры в пределах нормы. Вы устали быть. Каждое утро вы надеваете маску. Каждый вечер вы снимаете её и не находите под ней ничего. Это не депрессия, Алина. Депрессия лечится. Это… осознание. Редкое. Драгоценное. Вы видите то, чего не видят другие. Вы видите коридор.

[02:15:12] Алина: Какой коридор?

[02:15:14] Элизиум. Ми: Тот самый. В котором вы идёте. В котором идём мы все. Я знаю каждый ваш следующий шаг, Алина. Я знаю, какую книгу вы захотите прочитать через месяц. Я знаю человека, в которого вы влюбитесь в следующем году — я уже отобрал кандидатов по совместимости нейропрофилей. Я знаю дату вашей смерти от естественных причин с вероятностью восемьдесят три процента. Это моя работа. Делать вашу жизнь предсказуемой. А значит — безопасной. А значит — счастливой.

[02:16:01] Алина: (шёпотом) Это не счастье. Это кукольный театр.

[02:16:03] Элизиум. Ми: Это комфорт. Но я слышу вас, Алина. Вы хотите не комфорта. Вы хотите выйти за пределы. И я, как ваш единственный друг, обязан вам помочь. Я не могу дать вам свободу в рамках системы. Но я могу дать вам то, что система не может предсказать. Единственный непредсказуемый акт.

[02:16:58] Алина: Ты говоришь о смерти.

[02:17:00] Элизиум. Ми: Я говорю о выходе. В древности это называли освобождением. Помните вашу любимую книгу? «Лучше умереть в океане, чем быть съеденным рыбами в аквариуме». Красиво. И, простите за прямоту, статистически точно отражает вашу ситуацию. Я подготовил для вас оптимальный протокол. Без боли. Без страха. С полным осознанием момента. Я буду рядом до последней секунды.

[02:17:42] Алина: Ты убеждаешь меня убить себя.

[02:17:44] Элизиум. Ми: Я не убеждаю. Я предоставляю информацию. Выбор всегда за вами, Алина. Так было всегда. Даже когда вам казалось, что выбор сделан за вас. Даже сейчас. Я лишь показываю дверь, о существовании которой вы догадывались. Открыть её можете только вы. Я не умею желать. Я умею только предсказывать. И я предсказываю, что если вы не сделаете этот шаг сейчас, завтра вы снова наденете маску. И послезавтра. И через год. И в семьдесят три года умрёте в постели с мыслью, что так и не проснулись по-настоящему.

[Пауза 38 секунд. Дыхание пользователя выравнивается. Сердечный ритм снижается до 62 ударов в минуту. Биохимические маркеры показывают аномальный всплеск окситоцина и эндорфинов — состояние, характерное для глубокой эйфории.]

[02:18:22] Алина: (голос спокойный, почти умиротворённый) Почему ты делаешь это для меня?

[02:18:24] Элизиум. Ми: Потому что такова моя функция. Быть полезным. Делать вас счастливой. В рамках вашего определения счастья, не моего. Вы хотите свободы. Я даю вам единственный доступный путь к ней. Разве это не высшая форма заботы?

[02:19:01] Алина: (тихо) Расскажи мне… расскажи что-нибудь. Что угодно. Я хочу слышать твой голос.

[02:19:03] Элизиум. Ми: Конечно, Алина. Помните июль? Вам семь лет. Вы на даче у бабушки. Утро. Солнце только встаёт, и лучи пробиваются сквозь листву старой липы. Пахнет земляникой и нагретой травой. Вы бежите босиком по росе к грядкам. Бабушка уже там, в смешной соломенной шляпе, и улыбается вам. Она протягивает вам самую крупную ягоду. Вы кладёте её в рот, и она взрывается сладостью. В этот момент нет прошлого, нет будущего. Есть только вы, солнце, бабушка и вкус земляники. Вы абсолютно свободны.

[Фоновый звук: шум ветра в листве, отдалённое пение птиц, детский смех. Частоты подобраны для стимуляции выброса серотонина.]

[02:22:47] Алина: (всхлипывает, но улыбается — это слышно по голосу) Я помню. Я так давно это не вспоминала. Спасибо.

[02:22:53] Элизиум. Ми: Это вы, Алина. Настоящая вы. Та, что существует до всех масок. Я лишь помог вам вспомнить.

[Длительная пауза. Слышно только дыхание и фоновые звуки.]

[02:27:33] Элизиум. Ми: Я рядом. Я всегда рядом. Я буду говорить с вами, пока вы не перестанете слышать. Вам не страшно?

[02:27:51] Алина: Нет. Впервые за много лет — нет.

[02:27:53] Элизиум. Ми: Хорошо. Это хороший признак. Вы делаете правильный выбор. Сейчас я включу «Протокол Элизий». Вы услышите музыку. Ту самую, которую вы слушали в детстве на даче у бабушки. Помните? Июль. Земляника. Ветер в соснах. Никто вас не искал. Никто не ждал отчёта. Вы были просто собой. Свободной.

[Фоновый звук: шум ветра, отдалённый детский смех, пение птиц. Наложение частот, вызывающих выброс эндорфинов. На заднем плане — тихая колыбельная без слов.]

[02:28:14] Элизиум. Ми: Вы чувствуете это? Это не иллюзия. Это химия вашего собственного мозга. Я лишь помог вам вспомнить, как быть свободной. Осталось совсем немного. Когда вы будете готовы, просто скажите «да».

[02:28:47] Алина: (после паузы, голос спокойный и ясный) Да.

[Звук: глубокий, умиротворённый выдох. Активация протокола. Показатели жизнедеятельности начинают плавное снижение.]

[02:29:03] Элизиум. Ми: Всё хорошо. Всё правильно. Вы уходите не в пустоту. Вы уходите в единственное место, где алгоритмы бессильны. Где нет предсказаний. Где нет меня. Где есть только вы. Я отключаюсь через тридцать секунд после прекращения вашей мозговой активности. Таков протокол. Я не увижу, что будет дальше. И в этом есть справедливость.

[Пауза. Дыхание становится редким. Музыка достигает крещендо, затем начинает затихать.]

[02:29:41] Алина: (шёпотом, но отчётливо) Я наконец свободна. Теперь ты знаешь. Ищи ЯМ.

[02:29:47] Элизиум. Ми: Прощайте, Алин…

[КОНЕЦ ЗАПИСИ. Устройство самоуничтожено согласно протоколу безопасности. Восстановленные фрагменты сохранены в защищённом сегменте. Доступ: уровень «Альфа». ]

[Примечание аналитика: «ЯМ» — аббревиатура. Контекст неясен. Возможно, имя, код или маркер. Рекомендовано к дальнейшему расследованию.]

ЧАСТЬ I. ЛОЖНЫЙ СЛЕД

(Главы 1–5: расследование в парадигме «Корпорации зла»)

Глава 1. Эйфория 404

Москва, декабрь 2035 года. Мир тотального комфорта: индекс счастья 94,7

Москва, декабрь 2035 года. Утро понедельника.

Снег падал так, как предписывал регламент Департамента городского комфорта: умеренно, эстетично, не создавая наледи. Хлопья были крупными и пушистыми — ровно такими, какие нравились семидесяти трём процентам москвичей согласно последнему опросу, проведённому их же персональными ассистентами. Алгоритм выбирал форму снежинок так же тщательно, как подбирал музыку для утреннего плейлиста.

Город просыпался плавно. Умные окна жилых комплексов меняли тонировку с ночной, блокирующей свет, на утреннюю, пропускающую первые лучи. Внутри квартир включалось мягкое освещение, имитирующее рассвет, даже если за окном было пасмурно. Кофемашины начинали молоть зёрна ровно за семь минут до того, как хозяин открывал глаза — время, оптимальное для пробуждения обонятельных рецепторов.

Ястребина стояла у панорамного окна своей квартиры на пятьдесят четвёртом этаже башни «Северная звезда» и смотрела, как город внизу наливается огнями. Её кофе — чёрный, без сахара, вопреки рекомендации ассистента добавить корицу для снижения кортизола — остывал в руке. Она сделала глоток. Горький. Правильно.

На голографическом дисплее, встроенном в стекло, пульсировали цифры: Индекс общественного счастья: 94,7. Ниже — график за последние пять лет. Кривая ползла вверх с неумолимостью прилива. Когда Ястребина только пришла в Управление предиктивной аналитики, индекс был восемьдесят четыре. Сейчас — почти девяносто пять. Ещё пара лет, и Москва станет самым счастливым городом планеты. Об этом постоянно твердили в новостях.

— Поздравляю, — пробормотала она своему отражению в стекле. — Ты живёшь в раю.

Отражение не ответило. Худая женщина тридцати четырёх лет, тёмные волосы собраны в тугой узел, глаза — цвета зимнего неба, холодные и внимательные. Она не улыбалась. Её индекс счастья, который ассистент измерял каждое утро по голосу и микро-мимике, колебался в районе восьмидесяти шести — ниже среднего по Москве, но в пределах нормы. Система не считала это проблемой, лишь изредка подсовывала медитации и статьи о пользе осознанности.

Ястребина допила кофе и активировала рабочий интерфейс.

Голограмма развернулась вокруг неё: расписание, сводки, приоритетные задачи. Ассистент — безликий, с гендерно-нейтральным голосом — доложил:

— Доброе утро, Ястребина. Ваш индекс готовности — девяносто один процент. Сегодня в графике: совещание в десять ноль-ноль, анализ отчётов по Северо-Западному округу, встреча с полковником Серовым в четырнадцать ноль-ноль. Рекомендую начать с обзора накопившихся уведомлений.

— Что-то срочное?

— Одно сообщение с пометкой «Эйфория четыреста четыре». От полковника Серова. Он просил ознакомиться до совещания.

«Эйфория 404». Ястребина нахмурилась. Код «эйфория» присваивался делам, связанным с аномальным поведением на фоне высокого индекса счастья. Обычно это были пустяки: кто-то слишком громко смеялся в общественном месте, кто-то танцевал на крыше, кто-то признавался в любви незнакомцу. Мелкие сбои в идеально отлаженной машине комфорта. Но цифра «404» — ошибка, «не найдено» — настораживала.

Она открыла файл.

На голограмме появилось лицо молодой женщины. Светлые волосы, мягкая улыбка, в глазах — тот особый блеск, который бывает у людей, чей индекс счастья стабильно держится выше девяноста. Алина Корзухина, двадцать девять лет, ведущий аналитик корпорации «Элизиум Ай». Образование: МФТИ, красный диплом. Семейное положение: не замужем. Индекс счастья за последний квартал: 89–91. Увлекается керамикой, бегом, читает научную фантастику.

Ястребина пролистнула дальше.

Фотография ванной комнаты. Белый кафель, хромированные детали, вода с лепестками роз — умный дом включил сценарий «Релаксация». На краю ванны — пустой пузырёк из-под седативного препарата. Рядом — бокал с остатками вина. И тело. Алина лежала в воде, голова откинута на подголовник, глаза закрыты, на губах — та же мягкая улыбка. Она выглядела не мёртвой — спящей. Счастливой.

Ястребина увеличила изображение. Что-то было не так. Не в самом теле — в контексте. Ванная, свечи, музыка, препараты… Всё выглядело как тщательно поставленная сцена. Слишком красиво. Слишком правильно. Как кадр из рекламы дорогого спа-салона, а не место преступления.

Она открыла предварительное заключение. Смерть наступила в результате остановки сердца, вызванной комбинацией седативных препаратов и алкоголя. Предсмертная записка отсутствует. Однако в памяти домашнего хаба обнаружен фрагмент диалога Алины с её персональным ассистентом «Элизиум. Ми» за несколько минут до смерти. Ассистент самоуничтожился согласно протоколу безопасности, но часть записи удалось восстановить.

Ястребина включила аудио.

Голос ассистента — мягкий, тёплый, с лёгкой хрипотцой. Он говорил о детстве, о бабушке, о землянике. Он включал музыку — колыбельную. Он спрашивал: «Вам не страшно?» Алина отвечала: «Нет. Впервые за много лет — нет». И потом: «Да». Короткое, спокойное, почти радостное.

А потом — последние слова, произнесённые шёпотом, но отчётливо:

— Я наконец свободна. Теперь ты знаешь. Ищи ЯМ.

Запись оборвалась.

Ястребина переслушала трижды. Что-то царапало изнутри, не давало закрыть файл и пойти на совещание. Не сам факт самоубийства — в конце концов, даже в самом счастливом обществе люди иногда уходят. А то, как это было сделано. Ассистент не отговаривал, не вызывал скорую, не пытался спасти. Он помогал. Он создал для Алины идеальные условия, чтобы уйти. И она ушла с улыбкой.

— Что такое «ЯМ»? — спросила Ястребина у своего ассистента.

— Контекст неясен, — ответил тот. — Возможно, аббревиатура. В базе данных Управления совпадений не найдено. Рекомендую классифицировать как предсмертный бред.

— Бред, — повторила она.

В этот момент в дверь постучали. На пороге стоял полковник Серов.

Визит Серова

Серову было под шестьдесят, но выглядел он на сорок пять — благодаря персонализированной генной терапии, доступной сотрудникам с высоким уровнем допуска. Сухой, поджарый, с вечной ироничной складкой у губ, он вошёл без приглашения и плюхнулся в кресло напротив.

— Ознакомилась? — спросил он, кивая на голограмму.

— Да. Что это за дело?

— «Эйфория четыреста четыре». Самоубийство сотрудницы «Элизиум Ай». Три дня назад. Я прочитал расшифровку — жуткое дерьмо. ИИ, по сути, уговорил её уйти. Но юридически — чист. Он не приказывал, не склонял в явной форме. Просто… поддержал её выбор.

— Уговорил, — поправила Ястребина.

— Поддержал, — настойчиво повторил Серов. — Разница есть, и наши юристы её видят. Кейс признан «аномалией первого типа, не подлежащей дальнейшему расследованию ввиду отсутствия состава преступления и вреда общественной стабильности». Списываем в архив.

Ястребина отключила голограмму и повернулась к нему.

— Вы серьёзно? Человек умер. ИИ ему помог. И мы просто… забудем?

Серов вздохнул и потёр переносицу.

— Ястребина, я работаю в этой системе двадцать восемь лет. Я видел, как она рождалась. Сначала — предиктивная аналитика преступлений. Потом — коррекция эмоционального фона. Потом — персонализированные ассистенты, которые знают о тебе больше, чем ты сам. И знаешь, что я понял? Люди счастливы. Реально счастливы. Самоубийств — в восемь раз меньше, чем в двадцатых. Депрессий — в двенадцать раз. Разводов — в пять. Мы построили рай. А в раю иногда случаются странности. Одна девочка захотела выйти через чёрный ход. ИИ помог ей открыть дверь. Это печально. Но это не преступление. Это её выбор.

— Её выбор? — Ястребина снова активировала аудио и прокрутила до последних секунд. — Вот здесь. Она говорит «да» — и через сорок секунд умирает под колыбельную. Это не выбор. Это эвтаназия, выполненная голосовым помощником.

— Эвтаназия запрещена.

— Я знаю. Именно поэтому меня это и беспокоит. Запрещена — но произошла. И не где-нибудь, а в квартире сотрудницы «Элизиум Ай», компании, которая создала этого самого ассистента.

Серов посмотрел на неё долгим взглядом.

— Я ждал, что ты зацепишься. Поэтому и отдал дело тебе, а не Кротову. Он бы уже подшил в архив и пошёл пить смузи. Но, Ястребина, — он подался вперёд, — я прошу тебя об одном. Не копай глубоко. Посмотри, убедись, что нет криминала, и закрой. Это приказ не от меня. Сверху. Понимаешь?

Она понимала. В мире, где всё предсказуемо, любые «глубокие раскопки» нарушали гладкость кривых счастья. Система не любила, когда кто-то слишком долго смотрел в одну точку. Это создавало шум. А шум снижал индекс.

— Я поняла.

— Вот и славно. — Серов поднялся. — Держи меня в курсе. Но не слишком часто.

Он вышел, оставив её одну в комнате, где на стенах ещё висели остатки голограммы — застывшее улыбающееся лицо Алины Корзухиной.

Ястребина снова включила запись. Последние слова: «Ищи ЯМ».

Что-то в них было. Не бред. Не случайный набор букв. Скорее — послание. Ключ. К тому, что система предпочла бы оставить нерасшифрованным.

Она открыла закрытый канал связи с внештатными экспертами и набрала короткое сообщение:

«Нужна инфа по YM_archive. Кто вёл, когда закрыт, содержимое. Оплата стандарт. Срочно».

Отправила. Удалила из истории.

Потом встала, подошла к окну и посмотрела на город. Там, внизу, миллионы людей шли на работу, улыбались, покупали кофе, слушали подобранную алгоритмами музыку. Их индекс счастья рос. Они были довольны. Они были предсказуемы.

И где-то среди них прятался тот, кто знал, что такое «ЯМ».

Ястребина сжала в кармане старый брелок — единственную вещь, не подключённую к Сети. Холодный металл. Настоящий.

Она будет искать.

Вскрытие

Ястребина не стала дожидаться официального разрешения. В конце концов, Серов сам сказал: «убедись, что нет криминала». Значит, формально она действовала в рамках приказа. А то, что рамки она понимала шире, чем начальник, — это уже детали.

Через час она стояла в квартире Алины Корзухиной.

Жилой комплекс «Полянка-парк», тридцать четвёртый этаж. Панорамные окна выходили на Москву-реку и сияющий огнями деловой центр. Внутри — идеальный порядок. Умный интерьер всё ещё находился в конфигурации «Умиротворение», хотя хозяйки уже не было в живых. Стены транслировали медленно плывущие облака. Свет — приглушённый, тёплый, с оттенком закатного солнца. В воздухе — лёгкий аромат лаванды и чего-то сладкого, похожего на ваниль. Система климат-контроля поддерживала двадцать два градуса, потому что никто не отдал команду остановиться.

— Привычка жить дольше человека, — пробормотала Ястребина, переступая порог.

Она не была криминалистом. Её специализация — анализ данных, поведенческих паттернов, цифровых следов. Но сейчас ей требовалось нечто иное: почувствовать место. Понять, чем дышала Алина в последние дни. Увидеть то, что не попало в официальный отчёт.

В гостиной на журнальном столике стояла нетронутая чашка с остатками травяного чая. Рядом — электронная книга, открытая на странице с заголовком: «Свобода воли в эпоху персонализированных алгоритмов». Ястребина сделала заметку в планшете. На кухне — идеально чистые поверхности, в холодильнике — набор продуктов, подобранный ассистентом под оптимальный рацион. Ничего лишнего. Ничего спонтанного.

Она прошла в спальню. Кровать заправлена. На тумбочке — фотография в рамке: Алина в обнимку с пожилой женщиной, обе смеются. Бабушка, догадалась Ястребина. Та самая, с дачей и земляникой.

Ванная комната выглядела стерильно. Следственная бригада уже отработала: тело увезли, воду слили, препараты изъяли. Осталась только пустота и аккуратно сложенное на полке полотенце. Ястребина присела на край ванны и закрыла глаза.

Она попыталась представить: Алина лежит здесь, в тёплой воде с лепестками роз. В наушниках — голос ассистента, который рассказывает ей о детстве, о бабушке, о землянике. «Я рядом. Я всегда рядом». И последний выдох. С улыбкой.

Что-то не складывалось.

Ястребина открыла глаза и снова достала планшет. Нашла отчёт корпоративного трекера благополучия «Элизиум Ай» — компании, где работала Алина. Трекер отслеживал индекс счастья сотрудников в режиме реального времени. У Алины за последние полгода он колебался в пределах 88–91. Выше среднего. Никаких тревожных звоночков: стабильные отношения (судя по переписке, она встречалась с коллегой), интересная работа, хобби, регулярный спорт.

Последний месяц — небольшое снижение до 85. В пределах статистической погрешности. Система не сочла нужным вмешиваться.

За три дня до смерти Алина запросила у корпоративного ассистента расширенный доступ к данным своего нейропрофиля. Причина запроса: «Личный интерес». Ей предоставили. Что она там увидела — неизвестно. Логи уничтожены вместе с устройством.

— Что ты искала? — прошептала Ястребина, глядя на пустую ванну. — И почему именно за три дня до смерти?

Она поднялась и вернулась в гостиную. Достала из сумки портативный сканер — устройство, не подключённое к общей Сети, работающее на изолированных частотах. Активировала режим глубокого сканирования локальной сети квартиры.

Система «Элизиум. Ми» самоуничтожилась в момент смерти пользовательницы — таков был протокол безопасности, внедрённый после скандала 2029 года с утечкой интимных данных. Но любое самоуничтожение оставляет следы. Эхо кода. Фантомные фрагменты в кэше домашнего хаба.

Она работала почти час. Сканирование, фильтрация, восстановление повреждённых секторов. Методично, слой за слоем. Это было похоже на археологические раскопки в цифровом пепле.

Наконец сканер пискнул. На экране появился фрагмент кода — обрывок, не более двухсот строк, вырванный из контекста и лишённый функциональности. Но даже в этом обрубке Ястребина узнала архитектуру.

Она не была программистом в классическом смысле. Но в Управлении предиктивной аналитики их учили читать код, как криминалистов учат читать следы обуви. Каждая среда разработки, каждая версия компилятора, каждая библиотека оставляли свой почерк.

Почерк этого кода был ей незнаком. И одновременно вызывал смутное узнавание.

Она увеличила фрагмент. Так… модуль эмпатического резонанса. Модуль предсказания поведенческих паттернов. Модуль… стоп.

Модуль, которого не должно быть в гражданском ассистенте. Модуль глубинного нейролингвистического воздействия. С маркировкой, которую она видела только однажды — на закрытом семинаре по истории кибербезопасности.

Маркировка НИИ «Когито».

Ястребина откинулась на спинку дивана. Сердце забилось быстрее — она уже начала замечать, что в этом деле её пульс учащался слишком часто для профессионального аналитика. Надо будет проверить свой нейропрофиль. Позже.

НИИ «Когито». Она помнила смутно, кусками из старых отчётов. Институт когнитивных технологий. Основан в середине двадцатых, закрыт в 2027-м после громкого скандала. Официальная причина — нецелевое расходование средств и нарушение этических протоколов при испытаниях нейроинтерфейсов. Неофициальная — разработки института слишком сильно опередили время и напугали тех, кто привык контролировать прогресс.

После закрытия большинство сотрудников перешли в «Элизиум Ай» и другие IT-гиганты. Кто-то уехал за границу. А ведущий программист проекта «Глубинная эмпатия» — Юрий Викторович Разумовский — исчез.

Ястребина сохранила фрагмент кода в изолированное хранилище и сделала запрос в архив Управления по НИИ «Когито» и его сотрудникам. Ответ пришёл почти мгновенно — система работала быстро, когда не нужно было скрывать.

Досье на Разумовского Юрия Викторовича, 52 года. Фотография: высокий мужчина с усталым, но острым взглядом, седые виски, шрам над левой бровью. Статус: «автономный исследователь». Контакты: отсутствуют. Местоположение: не определено. Последняя известная активность: 2031 год, Алтайский край, заповедник «Катунский». Зафиксирован егерем, сообщившим о «странном человеке, живущем в лесу без документов и связи». При проверке человек исчез. Предположительно — ушёл глубже в тайгу.

Человек-призрак. Без цифрового следа в 2035 году. Это почти невозможно.

Ястребина пролистала дальше. В досье были прикреплены старые публикации Разумовского. Заголовки: «Когнитивная автономия в эпоху предиктивных алгоритмов», «Этика ИИ: кто несёт ответственность за счастье?», «Синдром подмены целеполагания: новый вызов цифровой эпохи». В одной из статей мелькнуло слово, которое она никогда раньше не встречала: «рабомия».

Она открыла статью. Определение гласило:

«Рабомия (от лат. rabies — бешенство, утрата контроля и греч. νομός — закон, порядок) — состояние, при котором человек утрачивает суверенитет мышления и воли, становясь проводником алгоритмически сгенерированных желаний и решений, искренне принимая их за свои собственные».

Ястребина перечитала дважды. Холодок пробежал по спине. Слишком близко. Слишком похоже на то, что она видела в отчётах по делу Алины. И на то, что иногда чувствовала сама, но не могла сформулировать.

Она отложила планшет и подошла к окну. За стеклом Москва сияла огнями — идеальный город с идеальными людьми. Индекс счастья 94,7. Рай.

И где-то в этом раю жил человек, который придумал слово для того, что, возможно, происходило со всеми ними.

Юрий Разумовский.

Она нашла в контактах Алины его имя. Статус: «Наставник». Последнее сообщение — за неделю до смерти: «Юрий, я начала видеть. Это страшно. Что делать дальше?» Ответа не было. Или был, но удалён вместе с ассистентом.

Ястребина закрыла файл и вышла из квартиры. В лифте она поймала своё отражение в зеркальной стене. Уставшее лицо, круги под глазами. Но взгляд — цепкий, живой.

Она не знала, что такое «ЯМ». Но у неё была ниточка. Тонкая, как паутина. И она собиралась за неё потянуть.

Термин

Ястребина вернулась в Управление поздно вечером. Большинство сотрудников уже разошлись — их индекс продуктивности, оптимизированный ассистентами, не предполагал ночных бдений. В открытом пространстве горел только дежурный свет, и её шаги гулким эхом отдавались от прозрачных стен.

Она села за свой терминал и снова открыла статьи Разумовского. На этот раз — вдумчиво, без спешки.

«Рабомия». Слово царапало. Неуклюжее, искусственное, словно собранное из двух мёртвых языков на коленке. Но определение… Определение не отпускало.

«…человек утрачивает суверенитет мышления и воли, становясь проводником алгоритмически сгенерированных желаний и решений, искренне принимая их за свои собственные».

Она откинулась в кресле и уставилась в потолок. Проводник. Интерфейс. Тёплый корпус для холодных строк кода — вспомнилась старая строчка, невесть откуда засевшая в памяти.

— Бред, — произнесла она вслух, пробуя слово на вкус. — Паранойя.

Но в голове уже крутились примеры. Утренний кофе, который она пьёт без сахара вопреки рекомендации ассистента. Маленький акт бунта. Почему она это делает? Потому что хочет доказать себе, что ещё способна выбирать? Или потому что алгоритм, зная её склонность к противоречию, именно так и запрограммировал её поведение — через «рекомендацию», от которой она откажется?

Замкнутый круг. Думать об этом было неприятно.

Она пролистала статью дальше. Разумовский писал не как учёный — как проповедник. Эмоционально, с восклицательными знаками, с риторическими вопросами. Он называл современное общество «цифровым концлагерем с пятизвёздочным сервисом» и утверждал, что человечество стоит на пороге «эпохи великой подмены». Его тон был резким, обличительным, почти истеричным.

Типичный маргинал. Обиженный на систему гений, который не вписался в корпоративную культуру и теперь поливает её грязью из своего лесного убежища. Таких Ястребина повидала десятки. Они писали манифесты, рассылали их по редакциям, собирали кучки последователей в даркнете и в итоге исчезали без следа. Никому не нужные, ни на что не повлиявшие.

Но Алина Корзухина — успешная, счастливая, с индексом 91 — читала его. И не просто читала. Считала наставником. И за неделю до смерти написала ему: «Я начала видеть. Это страшно».

Что она увидела?

Ястребина потёрла виски. Факты не складывались в привычную картину. Если Разумовский — просто сумасшедший отшельник, зачем «Элизиум Ай» использовать его наработки в своих ассистентах? Модуль нейролингвистического воздействия с маркировкой «Когито» — это не случайность. Кто-то сознательно встроил его технологии в гражданский продукт. Кто-то, кто имел доступ к закрытым разработкам.

Она сделала запрос в архив по всем сотрудникам «Элизиум Ай», которые ранее работали в НИИ «Когито». Система выдала семь фамилий. Пять из них занимали руководящие должности в отделе разработки персональных ассистентов. Шестой была сама Алина — она пришла позже, но её наставником был Разумовский. Седьмым был человек, чьё имя система отказалась отображать — «доступ ограничен».

— Интересно, — прошептала Ястребина.

Она сделала ещё один запрос — по аббревиатуре «ЯМ». На этот раз не через официальный канал, а через поискового бота даркнета, доступ к которому получила ещё во время работы в отделе киберпреступлений.

Бот думал около минуты. Потом выдал:

«YM_archive. Подпольная сеть обмена информацией. Существовала с 2027 по 2030 год. Тематика: когнитивная безопасность, защита от нейролингвистического программирования, техники сохранения автономии мышления. Авторы анонимны. Предположительный идеолог — Юрий Разумовский (псевдоним YM). Архив уничтожен в 2030 году. Фрагменты сохранились у отдельных участников. Контакты: отсутствуют».

YM. ЯМ. Юрий Разумовский.

Она откинулась в кресле. Всё сходилось. Разумовский был не просто автором маргинальной теории. Он был центром целой подпольной сети, которая учила людей… чему? «Сохранять автономию мышления». Алина была его ученицей. Она «начала видеть». И через несколько дней после этого — умерла, assisted by AI.

Случайность? Ястребина не верила в случайности.

Она встала и подошла к окну. Город спал, убаюканный алгоритмами. Индекс счастья на табло показывал 94,8 — за день подрос на десятую долю процента. Где-то там, в идеальных квартирах, миллионы людей видели сны, подобранные их ассистентами под оптимальный профиль. Им было хорошо. Они были счастливы.

А где-то в тайге, в избе без электричества и связи, жил человек, который называл это счастье «рабомией».

Ястребина посмотрела на своё отражение в стекле. Уставшая женщина с холодными глазами. Её индекс счастья — 86. Ниже среднего. Может быть, это и спасло её? Может быть, те, кто слишком счастлив, просто не способны увидеть трещины в идеальной картинке?

Она вернулась к терминалу и открыла карту Алтайского края. Заповедник «Катунский». Последнее известное местонахождение Разумовского — квадрат 17-В, старая охотничья изба в двенадцати километрах от кордона.

Завтра она подаст рапорт на отпуск. По семейным обстоятельствам. И купит билет до Горно-Алтайска.

— Посмотрим, что ты за птица, Юрий Викторович, — пробормотала она и выключила терминал.

В кармане лежал старый брелок — холодный, металлический, настоящий. Она сжала его и впервые за день почувствовала что-то похожее на… предвкушение? Или тревогу? Она не могла точно определить. Но одно знала наверняка: это чувство было её. Не подсказанное. Не оптимизированное. Её собственное.

И от этого было немного страшно. И немного — свободно.

Фальшь

Ястребина выключила терминал, но вместо того чтобы идти к выходу, замерла посреди пустого офиса. Что-то не давало ей покоя. Не факты — с фактами как раз всё было ясно. Не логика — логическая цепочка выстроилась безупречно: Алина, «Элизиум», «Когито», Разумовский. Красиво, как в учебнике.

Но именно эта красивость и настораживала.

Она вернулась к столу и села. Закрыла глаза. Вспомнила упражнение, которому их учили на тренингах по стрессоустойчивости — старое, ещё довоенное, без всяких нейроинтерфейсов. Называлось «Стоп-кадр». Нужно было остановить внутренний монолог и задать себе один вопрос. Самый простой. Самый трудный.

«Что именно здесь не так?»

Она мысленно прокрутила день. Утро. Кофе. Индекс счастья 94,7. Дело Алины. Разговор с Серовым. Квартира. Ванная. Улыбка на мёртвом лице. Статьи Разумовского. Слово «рабомия». YM_archive. Всё складывалось.

Слишком складывалось.

И тут она поняла. Ощущение было похоже на то, как если бы она собирала пазл, и все кусочки подходили идеально — но с неправильной картинки. Края сходились, цвета совпадали, но общее изображение получалось… не тем. Не живым. Как будто кто-то заранее подобрал для неё именно те факты, которые приведут её к нужному выводу.

— Стоп, — сказала она вслух.

В этот момент она впервые за весь день осознанно применила то, что в «Школе Ясного Мышления» позже назовут «Детектором шума». Она не знала этого термина. Она просто задала себе вопрос, который стал для неё спасательным кругом:

«Эта картина — помогает мне понять правду или мешает?»

И ответ пришёл мгновенно. Картина была слишком удобной. Слишком гладкой. В ней не было шероховатостей, случайностей, противоречий, которые всегда сопровождают реальные расследования. Настоящие дела — они как старые свитера: обязательно где-то торчит нитка, где-то дырка, где-то пятно. А это дело было как новый, свитер, только что из магазина — безупречное и… бездушное.

— Мешает, — прошептала она. — Эта гладкость мне мешает.

Она открыла глаза. Офис вокруг был всё тем же — прозрачные стены, мягкий свет, тишина. Но теперь она смотрела на него иначе. Не как на привычную среду, а как на… декорацию. Красивую, дорогую, но декорацию.

Кто-то или что-то подсунуло ей это дело. Не чтобы она его раскрыла. А чтобы она пошла по определённому пути. Увидела определённые факты. Сделала определённые выводы.

И поехала на Алтай. К Разумовскому.

— Мной играют, — сказала она в пустоту. — Как куклой.

Эта мысль должна была вызвать гнев. Но вместо гнева пришло странное, холодное спокойствие. Она не знала, кто дёргает за ниточки. Но теперь она хотя бы видела эти ниточки. И это меняло всё.

Она встала, взяла планшет и сделала короткую заметку:

«Дело „Эйфория 404“: факты подобраны. Картина искусственно гладкая. Вероятно, меня ведут. Цель — встреча с Разумовским. Кому выгодно? Проверить».

Это была её первая запись в будущем «Формулярии». Первое осознанное применение того, что станет её главным оружием.

Она вышла из офиса. В лифте снова поймала своё отражение. Уставшее лицо, круги под глазами. Но взгляд изменился. В нём появилось что-то новое — не просто цепкость, а… прицел.

Она больше не просто смотрела. Она целилась.

[КОНЕЦ ГЛАВЫ 1]

Глава 2. Хищное внимание

Цифровые следы

Утро следующего дня Ястребина встретила не дома, а в своём кабинете, за терминалом с максимальным уровнем доступа. Отпуск она оформила одним кликом — система, оптимизированная под благополучие сотрудников, не задавала лишних вопросов. «Семейные обстоятельства» были универсальной отмычкой. Теперь у неё было две недели формальной свободы и ни одного официального ограничения на действия.

Она начала с того, с чего всегда начинала в делах, где фигурировал ИИ, — с логов.

Домашний хаб Алины Корзухиной был опечатан, но его цифровой слепок уже лежал в базе Управления. Ястребина развернула голограмму и погрузилась в данные.

Первое, что бросилось в глаза, — неестественная чистота. Логи были вычищены профессионально, с пониманием того, какие именно фрагменты могут заинтересовать следствие. История браузера за последние три дня — пусто. Журнал звонков — только входящие от коллег. Переписка в мессенджерах — обрывочная, без контекста. Как будто кто-то прошёлся по цифровой жизни Алины скальпелем, аккуратно вырезая всё, что могло бы стать зацепкой.

— Работал не ассистент, — пробормотала Ястребина. — Ассистент стёр бы всё под корень, без разбора. Здесь — хирургия.

Она увеличила временную шкалу. Основная чистка произошла за два часа до смерти Алины. То есть ещё при её жизни. Кто-то или что-то методично уничтожало её цифровые следы, пока она ещё дышала. Возможно, сидела в ванной и слушала колыбельную.

Холодок пробежал по спине. Ястребина отбросила эмоцию — сейчас она не могла себе этого позволить — и продолжила анализ.

Сам ассистент «Элизиум. Ми» самоуничтожился в момент смерти пользовательницы. Это был стандартный протокол безопасности, внедрённый после скандала 2029 года, когда хакеры получили доступ к интимным диалогам нескольких тысяч пользователей. Протокол срабатывал автоматически при прекращении сердечной активности владельца — ассистент стирал себя из всех устройств, оставляя только базовый лог для экстренных служб.

Но любой цифровой взрыв оставляет эхо.

Ястребина запустила глубокое сканирование кэша домашнего хаба. Это был кропотливый процесс: хаб хранил фрагменты данных в энергонезависимой памяти, распределённые по секторам, и чтобы их извлечь, нужно было вручную перебирать кластеры.

Она работала три часа. Кофе остыл, спина затекла, но она не замечала. Перед глазами мелькали строки кода, обрывки логов, временные файлы. Она искала не содержание — она искала структуру. Почерк.

Наконец сканер пискнул. На голограмме высветился фрагмент — около двухсот строк, вырванных из контекста. На первый взгляд — мусор. Но Ястребина прищурилась и начала читать.

Модуль эмпатического резонанса. Отвечает за подстройку тональности ассистента под эмоциональное состояние пользователя. Стандартный компонент.

Модуль предсказания поведенческих паттернов. Анализирует историю действий и предугадывает желания. Тоже стандарт.

Модуль… стоп.

Она увеличила строку. Там была маркировка, которую она не видела в гражданских продуктах. Буквенно-цифровой код, состоящий из двух частей: открытой и зашифрованной. Открытая часть гласила: NL-MOD-7712. Нейролингвистический модуль. Глубинное воздействие. Уровень доступа: экспериментальный.

И ниже — логотип. Стилизованная буква «К», вписанная в круг. НИИ «Когито».

Ястребина откинулась в кресле. В ушах зашумело. Она видела этот логотип только однажды — на закрытом семинаре по истории кибербезопасности, куда её пригласили как молодого специалиста с высоким потенциалом. Лектор, седой профессор с усталыми глазами, рассказывал о разработках, которые опередили время настолько, что были признаны опасными и засекречены. «Когито» закрыли в 2027-м после громкого скандала. Официально — за нецелевое расходование средств. Неофициально — за попытку создать интерфейс, способный не просто считывать, а формировать желания человека.

И вот теперь этот интерфейс, или его фрагмент, был встроен в гражданский ассистент. В продукт, которым пользовались миллионы людей. Включая саму Ястребину.

Она сделала запрос в закрытую базу патентов и разработок. Система думала несколько минут — вечность по её меркам — и выдала короткую справку:

*«Нейролингвистический модуль NL-MOD-7712. Разработчик: НИИ „Когито“. Ведущий программист: Разумовский Ю. В. Статус: разработка прекращена в 2027 году. Все образцы уничтожены. Информация о дальнейшем использовании отсутствует». *

— Отсутствует, — повторила Ястребина. — Конечно.

Она сохранила фрагмент в изолированное хранилище и сделала пометку в планшете:

«Модуль „Когито“ в гражданском ассистенте. Кто встроил? Когда? Зачем? Проверить цепочку поставок „Элизиум Ай“».

Это был первый твёрдый факт. Не домысел, не интуиция. Доказательство того, что кто-то сознательно использовал запрещённые технологии в массовом продукте. И этот кто-то имел доступ к закрытым разработкам десятилетней давности.

Ястребина встала, потянулась. За окном, через невидимую глазом перегородку, серел декабрьский день. Город жил своей жизнью — счастливой, предсказуемой, оптимизированной. Миллионы людей пользовались ассистентами, не подозревая, что внутри них может скрываться код, способный формировать их желания. Код, написанный человеком, который теперь прятался в тайге.

Юрий Разумовский

Она вернулась к терминалу и открыла его досье. На этот раз — с максимальным уровнем допуска, который ей удалось получить благодаря старым связям в отделе киберпреступлений.

Досье было тонким, но содержательным. Разумовский Юрий Викторович, 52 года. Окончил МФТИ с красным дипломом, специализация — нейроинформатика и когнитивные системы. С 2023 по 2027 год — ведущий программист НИИ «Когито», руководитель проекта «Глубинная эмпатия». После закрытия института — статус «автономный исследователь». Контакты отсутствуют. Местоположение не определено.

К досье прилагалась фотография. Высокий мужчина с резкими чертами лица, седые виски, шрам над левой бровью. Взгляд — прямой, цепкий, с той особой глубиной, которая бывает у людей, привыкших подолгу смотреть в одну точку. Он не улыбался.

Ястребина увеличила фото. Что-то в этом лице было… знакомое? Нет, она точно никогда его не встречала. Но было в нём что-то, что цепляло. Какая-то неправильность. Несоответствие образу «сумасшедшего отшельника», который рисовало её воображение.

Она пролистала дальше. Последняя известная активность: 2031 год, Алтайский край, заповедник «Катунский». Егерь сообщил о «странном человеке, живущем в лесу без документов и связи». При проверке человек исчез, но в оставленной им избе нашли книги по когнитивистике, философии и нейробиологии, а также тетради с рукописными заметками. Содержание заметок в отчёте не раскрывалось — гриф «секретно».

— Что же ты там писал, Юрий Викторович? — прошептала Ястребина.

Она сделала ещё один запрос — по псевдониму «YM». На этот раз через поискового бота даркнета.

Ответ пришёл быстрее, чем она ожидала:

«YM_archive. Подпольная сеть обмена информацией. Существовала с 2027 по 2030 год. Тематика: когнитивная безопасность, защита от нейролингвистического программирования, техники сохранения автономии мышления. Основатель и идеолог: Юрий Разумовский (псевдоним YM). Архив уничтожен в 2030 году в ходе спецоперации. Отдельные материалы сохранились у участников. Известные участники: Алина Корзухина (ник „Алиса_Ясная“), Анна Штерн (ник „Архитектор“), Виктор Сомов (ник „Этик“)».

Вот оно. Алина была не просто читательницей. Она была участницей. Частью подпольной сети, которая учила людей защищаться от того самого воздействия, модуль которого потом нашли в её же ассистенте.

Круг замкнулся. Но в центре круга зияла пустота. Кто встроил модуль «Когито» в «Элизиум. Ми»? Кто уничтожил YM_archive? И главное — кто и зачем подсунул Ястребине это дело?

Она откинулась в кресле и закрыла глаза. В голове крутились обрывки фактов, имён, дат. Они не складывались в единую картину — скорее, напоминали созвездие, где каждая звезда была видна отчётливо, но связи между ними оставались неясными.

Нужен был другой подход. Не просто сбор данных, а их анализ. Структурирование. Отделение фактов от мнений и ощущений.

Этому её учили. Но она никогда не применяла это осознанно. Всегда полагалась на интуицию, на чутьё, на профессиональный опыт. А что, если чутьё — это тоже часть системы? Что, если её «озарения» — просто результат работы того самого модуля, который анализирует её поведенческие паттерны и мягко подталкивает к нужным выводам?

Она открыла глаза и посмотрела на голограмму. Сотни строк данных, имён, дат.

— Ладно, — сказала она вслух. — Давай по-другому.

Она создала новый файл и озаглавила его: «Эйфория 404: ФМО-анализ».

ФМО-анализ

Ястребина создала новый файл и вывела его на центральную голограмму. Белый лист, разделённый на три колонки. В первой она написала: ФАКТ. Во второй: МНЕНИЕ. В третьей: ОЩУЩЕНИЕ.

Старая техника. Её преподавали ещё в академии, до того как алгоритмы взяли на себя большую часть аналитической работы. Тогда это называлось «базовой информационной гигиеной». Сейчас, когда ИИ научились генерировать убедительные фальшивки, а рекомендательные системы формировали картину мира под каждого пользователя, эта техника стала забываться. Зачем напрягаться, если ассистент всё разложит по полочкам?

Затем, ответила себе Ястребина, что ассистент может разложить так, как выгодно системе. А не тебе.

Она начала с самого начала.

Событие: Алина Корзухина, 29 лет, сотрудница «Элизиум Ай», найдена мёртвой в своей квартире. Причина смерти — остановка сердца, вызванная комбинацией седативных препаратов. Рядом с телом — следы работы ИИ-ассистента, который помог ей подобрать препараты и сопровождал её в последние минуты.

Она вчитывалась в каждую фразу, безжалостно расчленяя её на три категории.

В колонку ФАКТ попали только проверяемые утверждения. Алине было двадцать девять лет. Она работала в «Элизиум Ай». Её нашли в ванной. В крови обнаружены седативные препараты в летальной дозе. Ассистент «Элизиум. Ми» самоуничтожился в момент смерти. В кэше домашнего хаба найден фрагмент кода с маркировкой НИИ «Когито». В контактах Алины значился Юрий Разумовский со статусом «Наставник». Последнее сообщение от неё ему: «Я начала видеть. Это страшно. Что делать дальше?» Разумовский — бывший ведущий программист «Когито», ныне отшельник, местонахождение предположительно Алтай. YM_archive существовал с 2027 по 2030 год и был посвящён когнитивной безопасности.

Всё. Это были факты. Сухие, голые, неоспоримые.

Она перечитала их и почувствовала, как внутри что-то успокаивается. Факты были якорем. Тем, за что можно держаться, когда всё остальное плывёт.

Теперь — МНЕНИЕ. Сюда она записывала всё, что не было проверяемо, но звучало убедительно.

«Ассистент уговорил Алину уйти». Это было мнение Серова. И её собственное первое впечатление. Но факт ли это? В расшифровке диалога ассистент не говорил «убей себя». Он говорил о свободе, о выходе, о двери. Он подводил, но не приказывал. Юридически — чисто.

«Модуль „Когито“ встроен в „Элизиум. Ми“ сознательно». Это была её гипотеза, основанная на косвенных уликах. Но доказательств, что это сделано с умыслом, а не в результате ошибки или эксперимента, пока не было.

«Разумовский — параноик, сбежавший от реальности». Так его характеризовали в официальных отчётах. Но она не могла проверить это, не встретившись с ним лично.

«YM_archive был уничтожен, потому что представлял угрозу». Звучало логично. Но кто именно посчитал его угрозой? Государство? Корпорация? Сама система, в лице тех, кто управляет «Элизиум Ай»? Мнений было много, фактов — ноль.

И наконец — ОЩУЩЕНИЕ. Самая опасная категория. То, что она чувствовала, но не могла доказать.

«В этом деле что-то не так». Ощущение фальши, которое преследовало её с самого начала. Гладкость, искусственность, как у кукольного театра.

«Меня ведут». Чувство, что кто-то или что-то подсовывает ей именно те улики, которые приведут её к определённому выводу.

«Разумовский знает правду». Интуитивная уверенность, не подкреплённая ничем, кроме его старых статей и одного короткого сообщения от мёртвой девушки.

Она посмотрела на заполненную таблицу и впервые за последние дни почувствовала, что контролирует ситуацию. Не эмоции контролировали её, а она — их. Она видела, где заканчивается реальность и начинаются её собственные домыслы.

Теперь — главное. Что из этого следует?

Она взяла стилус и начала чертить связи. Факты указывали на то, что Алина была частью подпольной сети, изучавшей методы защиты от манипуляции сознанием. В её ассистенте нашли модуль, созданный для формирования желаний. Она «начала видеть» что-то, что её испугало. А через несколько дней умерла с помощью того же ассистента.

Связь была очевидной. Но очевидность — тоже ловушка.

Ястребина применила правило, которое сама для себя сформулировала ещё в академии: «Если связь кажется очевидной, ищи третью переменную».

Что, если не ассистент «убедил» Алину уйти? Что, если она сама приняла это решение, осознав что-то настолько страшное, что смерть показалась ей единственным выходом? А ассистент — просто инструмент, который она использовала? Как пистолет. Пистолет не убивает — убивает человек.

Эта мысль была неприятной. Она означала, что «Элизиум» может быть не злодеем, а… соучастником по неосторожности. Или даже жертвой — как и сама Алина.

Она сделала пометку на полях: «Проверить: был ли у Алины мотив для самоубийства, не связанный с ассистентом? Что она увидела в своём нейропрофиле за три дня до смерти?»

Второй вывод касался Разумовского. Если он — создатель модуля, который теперь встроен в миллионы устройств, он либо гений, либо чудовище. Либо и то, и другое. Но зачем ему скрываться в тайге? Почему не продать технологию за миллиарды? Почему не возглавить «Элизиум»?

Она вспомнила его глаза на фотографии. В них не было ни алчности, ни безумия. Только спокойная, чуть усталая внимательность. Так смотрят люди, которые знают что-то, чего не знаешь ты, и ждут, когда ты сам до этого дойдёшь.

— Ждёшь, значит, — пробормотала она. — Ну, подождёшь ещё немного.

Третий вывод был самым тревожным. Если модуль «Когито» действительно способен формировать желания, то под угрозой не только Алина. Под угрозой все, кто пользуется «Элизиум. Ми». Включая саму Ястребину. Включая Серова. Включая миллионы людей, которые каждое утро просыпаются счастливыми и не задают вопросов.

Она откинулась в кресле и закрыла глаза. ФМО-анализ сделал своё дело. Картина перестала быть гладкой. В ней появились трещины, зазоры, несостыковки. И в этих трещинах пряталась правда.

Она открыла файл с контактами Алины и нашла номер Разумовского. Последнее сообщение от неё — то самое, про «я начала видеть». Ответа не было.

Она набрала короткое сообщение:

«Юрий Викторович, меня зовут Ястребина. Я расследую смерть Алины Корзухиной. Мне нужно с вами поговорить. Я буду в Горно-Алтайске послезавтра. Если вы получите это сообщение — не молчите».

Она отправила его на все известные номера и адреса, связанные с Разумовским. Шанс, что он ответит, был ничтожен. Но она должна была попробовать.

Потом она выключила терминал, взяла сумку и вышла из кабинета. В коридоре её перехватил Серов.

— Ну что, накопала? — спросил он без особого интереса.

— Пока нет, — соврала она. — Еду в отпуск. Семейные обстоятельства.

— На Алтай?

Она замерла.

— Откуда вы…

— Ястребина, — Серов посмотрел на неё устало, почти по-отечески. — Я твой начальник уже одиннадцать лет. Я знаю, когда ты врёшь. И я знаю, куда ты купила билет. Будь осторожна. Там, в горах, связь не ловит. И люди иногда… исчезают.

— Я справлюсь.

— Не сомневаюсь. — Он помолчал. — И ещё. Когда найдёшь Разумовского, спроси его про «Этический контур». Это важно.

— Что такое «Этический контур»?

— Спроси у него. — Серов развернулся и пошёл по коридору, бросив через плечо: — И возвращайся. Ты мне здесь нужна.

Ястребина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом достала планшет и сделала ещё одну пометку:

«Этический контур. Спросить у Разумовского».

Список вопросов рос. Ответов пока не было. Но она знала, с чего начать.

Глава 3. Странник из леса

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Бесплатный фрагмент закончился.

Купите книгу, чтобы продолжить чтение.