Бесплатный фрагмент - Родители и дети, т.2

Предисловие переводчика

Перед вами второй том из шеститомной серии Шарлотты Мейсон. Перевод её книг на русский язык начался с первого тома «Домашнее образование», уже опубликованного ранее, и продолжается этим изданием.

Если первый том был посвящён главным образом детям до девяти лет — воспитанию привычек, семейной атмосфере, любви к природе и книгам, — то во втором Мейсон обращается прежде всего к самим родителям. Она размышляет о том, какую роль они играют в жизни ребёнка и какая ответственность лежит на них как на воспитателях.

Книга состоит из 26 глав, объединённых вокруг четырёх основных родительских ролей. Родитель как правитель отвечает за разумный авторитет и порядок в семье. Родитель как вдохновитель заботится о том, чтобы ум и сердце ребёнка питались живыми идеями, а не набором сведений. Родитель как учитель помогает вырабатывать привычки и внутреннюю дисциплину. Наконец, родитель как духовный наставник знакомит ребёнка с вопросами веры и нравственности.

Отдельные главы посвящены воспитанию характера, преодолению недостатков, развитию чувств и способности воспринимать окружающий мир. Вопросы веры и нравственности занимают в книге особое место. Они проходят через весь текст и во многом определяют подход Мейсон к воспитанию.

Перевод стремится точно передать текст Шарлотты Мейсон и особенности её стиля. Для меня было важно сохранить возможность услышать живое звучание автора, поэтому текст публикуется без сокращений и адаптации, насколько это возможно без ущерба для понимания.

Как и в первом томе, здесь важную роль играют комментарии. Мейсон постоянно обращается к Библии, литературе, философии, педагогике и научным дискуссиям своего времени. Многие из этих отсылок были хорошо знакомы её современникам, но сегодня требуют пояснений. Комментарии призваны помочь увидеть этот контекст и лучше понять ход авторской мысли.

Надеюсь, что идеи, изложенные в этой книге, помогут глубже понять образовательную философию Шарлотты Мейсон и те практические принципы, которые раскрываются в других томах серии.

Таша Ромарт

Екатеринбург

2026 г.

Предисловие к третьему изданию

Наше поведение есть результат наших принципов, даже если эти принципы сводятся к таким, как: «Неважно» и «Какой в этом прок?».

Любая обязанность подразумевает соблюдение определённых основополагающих принципов при её исполнении.

Эти два соображения побуждают меня думать, что тщательное рассмотрение принципов, которые естественно и неизбежно лежат в основе родительского долга, может принести некоторую пользу тем, кто относится к своему великому труду серьёзно.

Веря, что индивидуальность родителей — великое достояние для их детей, и зная, что когда идея овладевает умом, способы её применения являются сами собой, я старалась не обременять эти страницы множеством наставлений, практических советов и прочих подобных костылей, способных помешать свободным отношениям родителя и ребёнка. Наше величие как нации зависит от того, насколько родители придерживаются широких и просвещённых взглядов на своё высокое призвание и на те средства к его исполнению, которые вложены в их руки.

Следующие очерки появлялись в «Родительском Вестнике» и были обращены, время от времени, к сообществу родителей, занимающихся практическим изучением принципов воспитания — «Родительскому национальному образовательному союзу». Родительский союз существует для того, чтобы более или менее методично и более или менее последовательно развивать определённую педагогическую школу мысли, два главных принципа которой суть:

— признание физической основы привычки, т.е. материальной стороны воспитания;

— признание вдохновляющей и формирующей силы идей, т.е. нематериальной, или духовной, стороны воспитания.

Эти два руководящих принципа, охватывающие, как они охватывают, всё поле человеческой природы, должны позволить нам разумно подходить ко всем сложным проблемам воспитания; и цель следующих очерков — не дать исчерпывающее применение этих принципов (сам Британский музей едва ли вместил бы все тома, необходимые для такого предприятия), но дать пример или намёк, то тут, то там, как можно сформировать ту или иную привычку, насадить и взрастить ту или иную формирующую идею.

Замысел книги объяснит читателю повторение одних и тех же принципов в различных связях. Автор осмеливается надеяться, что последующие наставления и советы окажутся не менее практически полезными для занятых родителей оттого, что они покоятся на глубоких педагогических принципах; а также, что они смогут в некоторой степени оказаться поучительными и вдохновляющими для учителей.

АМБЛСАЙД,

Май 1904 г.

Глава 1. Семья

«Семья есть ячейка нации». — Ф. Д. МОРИС.

Руссо сумел пробудить родителей — Вероятно, ни один другой мыслитель в области воспитания не сумел повлиять на родителей столь глубоко, как Руссо. «Эмиля» ныне читают мало, но сколь многие из нынешних теорий о должном укладе жизни детей имеют своим скрытым источником именно эту книгу?

Всякий знает — а его современники знали это лучше нас, — что Жан-Жаку Руссо недоставало добротного характера, чтобы позволить ему выступать авторитетом в каком-либо предмете, и уж тем более в деле воспитания. Он сам принижает себя, и мы не видим причин отвергать свидетельство его «Исповеди». Нас не увлекает очарование его стиля; его «могучая немощь» не ослепляет нас. Человек не может высказать больше того, что заложено в нём самом; и в философских теориях Руссо чувствуется недостаток твёрдости и основательности, поэтому большинство из них нельзя отнести к мыслям, пригодным для практического применения.

Но Руссо обладал прозорливостью, чтобы воспринять одну из тех очевидных истин, которые, как ни странно, под силу открыть лишь гению. И, поскольку истина действительно дороже рубинов, именно восприятие этой истины дало ему ранг великого учителя. Неужели и Жан-Жак пророк? — спрашивали и спрашивают люди. И то, что у него были тысячи пламенных учеников среди образованных родителей Европы, вкупе с тем, что его учение просочилось во многие уединённые дома и в наши дни, служит достаточным ответом.

Воистину, ни один другой педагог не обладал и десятой долей того влияния, какое оказал Руссо. Под чарами его учения люди из высшего света, подобно той русской княгине Голицыной, оставляли общество и удалялись с детьми в какой-нибудь тихий уголок, где могли посвящать каждый час дня и все свои силы исполнению обязанностей, возложенных на родителей. Светские матери уходили из мира, порой даже оставляли мужей, чтобы усердно заниматься классическими языками, математикой, науками — дабы собственными устами наставлять своих детей. «Для чего же ещё я существую?» — спрашивали они; и стало распространяться чувство, что воспитание детей есть единственная работа первостепенной важности для мужчин и женщин.

Какую бы крайность ни счёл нужным выдвинуть Руссо, всё равно нашлись бы последователи, ибо ему случилось затронуть ту струну, что открывает многие сердца. Он был одним из немногих педагогов, обратившихся к родительским инстинктам. Он не говорил: «На родителей нет надежды, будем работать для детей!» — такие малодушные и пессимистичные речи произносим мы сегодня. Он сказал, по сути:

«Отцы и матери, это — ваше дело, и только вы способны его исполнить. Именно от вас, родителей малых детей, зависит быть спасителями общества на тысячу поколений вперёд. Всё остальное не имеет значения. Занятия, которыми люди изнуряют себя, суть не более чем глупая детская игра по сравнению с этим единым серьёзным делом — воспитанием детей, которые пошли бы дальше нас».

Люди внимали, как мы видели; отклик на его учение явился таким излиянием родительского энтузиазма, какого не знали ни до, ни после. И Руссо, слабый и малодостойный, оказался проповедником праведности в том, что обратил сердца отцов к детям и тем самым до известной степени приготовил народ для Господа. Но увы! Заложив основание, он смог предложить строителям не более чем, дерево, сено и солому.

Руссо преуспел, и заслуженно, в том, что пробудил многих родителей к осознанию обязательного характера, необъятного круга и глубочайшей серьёзности родительских обязанностей. Он потерпел неудачу, и заслуженно, предложив собственные незрелые выдумки в качестве воспитательного кодекса. Но его успех весьма обнадёживает. Он прозрел, что Бог вручил воспитание каждого ребёнка в руки двоих — отца и матери. И отклик на его учение доказал, что, подобно тому как воды откликаются на притяжение луны, так и сердца родителей возвышаются до мысли о великом деле, им порученном.

Хотя, несомненно, всякий родитель сознаёт неписаные законы, более или менее определённые и благородные сообразно его собственному положению, тем не менее попытка, сколь бы скромной она ни была, систематизировать эти законы может оказаться для родителей интересной.

Семья как коммуна — «Семья есть ячейка нации». Эта многозначительная фраза указывает на некоторые аспекты родительского призвания. Время от времени во все века в мире возникали коммунистические общества — иногда ради сотрудничества в великом деле, общественном или религиозном, а в последнее время — как протест против неравенства состояний. Но во всяком случае основное правило таких обществ заключается в том, что у членов должно быть всё общее. Мы склонны думать, по своему легкомыслию, что подобные попытки коммунистического объединения обречены на неудачу. Но это не так. В Соединённых Штатах, где наёмный труд найти труднее, чем у нас, такие общины, кажется, прижились. Там процветает множество хорошо управляемых коммунистических сообществ.

Бывают и неудачи, многие и плачевные. И, как представляется, они обычно проистекают из одной причины — правления, ослабленного попыткой соединить демократические и коммунистические принципы. То есть жить вместе общей жизнью, притом что каждый поступает так, как ему самому кажется правильным. Коммунистическое сообщество может процветать лишь при энергичной и абсолютной власти.

Любимая мечта социализма — пока не утвердилась идея коллективизма, — состояла в том, чтобы каждое европейское государство было разделено на бесчисленное множество малых самообеспечивающихся коммун. Но иногда случается, что желаемое нами уже осуществлено, имей мы глаза, чтобы видеть. Семья, по сути, и есть коммуна. В семье нераздельное имущество находится в общем пользовании всех членов, и в семье существует равенство общественного положения при разнообразии обязанностей. В землях, где до сих пор сохраняются патриархальные обычаи, семья сливается с племенем, и глава семьи является вождём племени — воистину весьма абсолютным государем. В нашей же стране семьи обычно малы — родители и их непосредственное потомство — с прислугой и всем, что естественным образом собирается вокруг домашнего очага, и, не следует забывать, составляет часть семьи. Малочисленность семьи затемняет её природу, и мы не видим смысла во фразе, вынесенной в заголовок этой главы; мы не осознаём, что если ячейкой нации является естественная коммуна — семья, — то, следовательно, семья обязана осуществлять внутри себя все функции государства с той деликатностью, точностью и полнотой подробностей, какие свойственны работе, выполняемой в малом масштабе.

Семья не должна замыкаться в себе — Из того, что семья рассматривается как коммуна, отнюдь не следует, что её внутренняя политика должна быть политикой изоляции; напротив, не будет преувеличением сказать, что нация цивилизованна в той мере, в какой способна устанавливать тесные и дружественные отношения с другими нациями — и не с одной-двумя, но со многими; и, обратно, что нация варварска в той мере, в какой изолирует себя. И разве не приходит в упадок ум и добродетель семьи, которая из поколения в поколение «живёт сама по себе»?

Семья должна служить ближним — Далее, вероятно, что нация здорова в той мере, в какой имеет свои собственные внешние связи, свои колонии и зависимые территории, которые она неизменно стремится включить в национальную жизнь. То же относится и к нации в миниатюре — семье. Ведь именно через заботу о бедствующих семьях «с задворок», о приюте, о миссии, о нуждающихся среди знакомых семья и обретает опору для своей высшей жизни.

Семья должна служить нации — Но недостаточно, чтобы семейная коммуна поддерживала добрососедские отношения с другими такими же коммунами и с чужеземцем, входящим в её врата. Семья есть ячейка нации; а нация есть органическое целое, живое тело, подобно телу природному, состоящее из бесчисленного множества живых организмов. Только внося свою лепту в национальную жизнь, семья обретает полноту своего бытия. Необходимо разделять общественные интересы, принимать участие в общественном труде, заботиться об общем благе — словом, должна сохраняться целостность семьи с нацией, иначе семья перестаёт быть частью живого целого и становится прямо-таки вредоносной, подобно разлагающейся ткани в животном организме.

Божественный порядок для семьи в отношении других народов — Но интересы семьи не ограничиваются пределами собственной нации. Подобно тому как нации надлежит поддерживать более широкие связи, быть в соприкосновении со всем миром, всегда быть в авангарде великого шествия человеческого прогресса, — такова же обязанность и каждой ячейки нации, каждой семьи, как неотъемлемой части целого. Вот простое и естественное осуществление благородной мечты о Братстве: каждый человек привязан к семье узами любви, если не кровными; семьи объединены федеративной связью, образуя нацию; нации соединены в союз любовью и соревнуются в добродетели — и все, нации и их семьи, исполняют свои различные роли, как малые дети у ног и под взором Всемогущего Отца. Вот Божественный порядок, который призвана осуществлять каждая семья: малая закваска квасит всё тесто, и потому бесконечно важно, чтобы каждая семья осознавала природу и обязанности семейных уз, ибо как вода не может подняться выше своего источника, так и мы не можем жить на более высоком уровне, чем то представление, которое мы составляем о своём месте и назначении в жизни.

Семья должна (а) изучать языки; (б) проявлять учтивость за границей — Зададимся вопросом: имеет ли этот подход — рассматривать всё воспитание, все гражданские и общественные отношения с точки зрения семьи — какой-либо практический результат? Настолько, что, пожалуй, нет почти ни одной жизненной проблемы, для которой он не содержал бы решения. Например: чему нам учить наших детей? Есть ли предмет, который заслуживает нашего внимания более других? Да, есть предмет или круг предметов, обладающий для нас безусловным нравственным значением. Долг нации — поддерживать отношения братской доброты с другими народами; следовательно, долг каждой семьи как неотъемлемой части нации — быть способной вести братскую речь с семьями других народов, когда представится возможность; следовательно, овладение языками соседних народов — это не только обеспечение доступа к знаниям и средство образования, но и долг той высшей нравственности (нравственности семьи), которая стремится ко всеобщему братству; поэтому каждой семье следовало бы воспитывать в себе владение двумя языками помимо родного, даже в детской.

Далее: одна юная англичанка гостила с матерью в немецком курхаусе (курортном доме). Они были единственными англичанами среди присутствующих и, вероятно, забыли, что немцы владеют языками лучше нас. Девушка просиживала долгие часы за едой с книгой, едва отрываясь от чтения, чтобы поесть, и обращалась к матери не более чем с одной-двумя репликами, вроде: «Интересно, что это за месиво?» или «Долго нам ещё придётся сидеть с этими несносными людьми?». Если бы она помнила, что никакая семья не может жить лишь для себя, что они с матерью представляют Англию, являются Англией для этого маленького немецкого сообщества, она бы подражала учтивым приветствиям, которыми немецкие дамы обменивались со своими соседями.

Восстановление семьи — Но мы должны оставить дальнейшее рассмотрение этой великой темы и завершить поразительным отрывком из книги мистера Морли, посвящённой «Эмилю»:

«Воспитание постепенно стали осмыслять в связи с семьёй. Улучшение представлений о воспитании было лишь одной из фаз великого общего движения к восстановлению семьи, которое являло собой столь поразительное зрелище во Франции после середины столетия. Отныне воспитание стало охватывать всю систему отношений между родителями и детьми, от раннего младенчества до зрелости. Направленность этого более широкого чувства к данным отношениям сильно способствовала их углублению, большей близости, более непрерывному пронизыванию нежностью и долгой привязанностью».

Труды Руссо на этом великом поприще — «восстановлении семьи» — дают ему право на благодарность и уважение человечества. Это оказалось прочным, основательным делом. До сего дня семейные отношения во Франции более благожелательны, более нежны, более близки и более инклюзивны, чем у нас. Они также более экспансивны, ведя к поведению в целом доброжелательному и дружелюбному; и настолько прочна и удовлетворяет семейная связь, что молодым людям нет особой нужды «влюбляться». Мать посвящает себя дружбе со своими юными дочерьми, которые отвечают ей полной верностью и преданностью; и, вопреки Золя, французские девушки удивительно чисты, просты и милы, потому что их привязанности находят полное удовлетворение.

Возможно, «восстановление семьи» — это труд, который ждёт и нас здесь, в Англии, каждого в пределах своего домашнего очага; ибо нет сомнений, что семейная связь у нас более ослаблена, чем два-три поколения назад. Пожалуй, нигде семейная жизнь не обладает такой идиллической прелестью, как в лучших английских домах. Но мудрые всегда находят, чему поучиться. Хотя нация, как и отдельный человек, должна действовать сообразно чертам своего характера, и мы, в общем, вполне довольны нашими английскими домами, однако мы могли бы кое-чему научиться у инклюзивности французской семьи, где и свекровь, и тесть, и тётушка, и кузены, и вдова, и незамужняя тётушка — все обласканы и пригреты; и для тех, кто находится на попечении, придуманы сотни мелких обязанностей, тогда как в английском доме они были бы обузой. В результате дети имеют более широкий круг для проявления тех тысяч милых знаков внимания и самоограничений, которые делают домашнюю жизнь прекрасной. Несомненно, у медали есть и обратная сторона; во французской семейной жизни, вероятно, есть много такого, от чего мы бы отшатнулись; тем не менее, она предлагает наглядные уроки, которые нам не мешало бы изучить. И ещё: там, где семейная жизнь у нас наиболее прекрасна, не склонна ли семья немного замыкаться в себе и самодовлеть, вместо того чтобы культивировать ту экспансивность по отношению к другим семьям, которая входит в семейный кодекс наших соседей?

Глава 2. Родители как правители

Семейное правление — абсолютная монархия — Продолжим наше рассмотрение семьи как нации в миниатюре — с её обязанностями, правами и потребностями. Родители представляют «правительство»; но здесь правительство всегда есть абсолютная монархия, очень слабо обусловленная законами страны, но очень строго — тем законом, который в большей или меньшей степени начертан на совести каждого родителя. Одни достигают высот высокого помысла и нисходят с горы с сияющим лицом и целыми скрижалями закона; другие не могут взойти на эти трудные высоты и довольствуются теми обломками разбитых скрижалей, какие подбирают внизу. Но будь его знание закона малым или великим, ни один родитель не избегает призвания править.

Правление родителей не может быть передано другому — Итак, первое, что мы спрашиваем о правителе: «Способен ли он править? Умеет ли он поддерживать свой авторитет?» Правитель, который не умеет управлять, подобен неправедному судье, нечестивому священнику, невежественному учителю; то есть он не исполняет сущностного свойства своей должности. Это верно даже в большей степени в семье, нежели в государстве: король может править через заместителя; но здесь мы видим требовательную природу родительских функций: у родителя не может быть заместителя. Помощники у него могут быть, но как только он передаёт свои функции и авторитет другому, права родительства переходят к этому другому, а не к нему. Кто не знает тех сердечных терзаний, которые возникают, когда англо-индийские родители возвращаются домой и обнаруживают, что привязанности их детей отданы другим, их долг — другим; а они, родители, — источники удовольствия, словно крёстная мать из сказки, но не имеют над своими детьми никакой власти? И всё это — не чья-либо вина, ибо опекуны на родине делали всё возможное, чтобы сохранить верность детей родителям, находящимся за границей.

Причины, ведущие к отречению родителей — Здесь указан подводный камень, о который нередко разбиваются главы семейств. Они полагают, что родительский авторитет присущ им по праву; что это свойство, которое может пребывать в бездействии, но неотделимо от состояния родительства. Они позволяют своим детям с младенчества делать то, что им заблагорассудится; а затем Лир оборачивается и жалуется ветрам, восклицая:

«Острее зуб змеиных

Неблагодарное дитя!»

Но Лир всё это время лишал себя чести и власти, ему принадлежавших, и отдавал свои права детям. Здесь он говорит нам, почему; причина жгучей муки — «неблагодарное» дитя. Он стремился лишь к благодарности своих детей. Ему было важнее, чтобы они считали его любящим отцом, нежели исполнять свой долг перед ними; и насколько он упускает свой долг, настолько же они забывают о своём. Возможно, ничто так не способствует распаду семей, как неумеренная жажда одобрения в любящих родителях. Один современный писатель приводит слова матери:

— Но ведь ты меня не боишься, Бесси?

— Ну конечно нет; кто же может бояться такой дорогой, милой, мягкой, маленькой мамочки, как ты?

И похвала эта сладостна для слуха многих нежных матерей, жаждущих любви и расположения своих детей и не понимающих, что такие слова в устах ребёнка столь же мятежны, как слова открытого неповиновения.

Авторитет приносится в жертву и перед другими алтарями, не только перед алтарём популярности. Просперо описывает себя как

«Весь посвящённый

Наукам и совершенствованию ума».

А тем временем власть переходит к Антонио; и стоит ли удивляться, что привычка к власти сидит на узурпаторе как влитая и что Просперо обнаруживает себя изгнанным из должности, которую он не сумел исполнять? Так и занятый родитель, обременённый множеством забот, просыпается и обнаруживает, что власть, которую он не сумел осуществлять, выпала из его рук; возможно, её подобрали другие, менее достойные, — и дочь отдана на попечение соседней семьи, пока отец с матерью охотятся за редкими гравюрами.

В иных случаях любовь к лёгкой жизни искушает родителей пустить всё на самотёк; «дети хорошие, и далеко не заблудятся» — говорят нам; и весьма вероятно, что это правда. Но какими бы хорошими ни были дети, родители обязаны перед обществом сделать их ещё лучше и благословить мир людьми, не просто добродушными и благожелательными, но добрыми по сознательному намерению и усилию.

Любовь к покою, любовь к расположению, требования иных занятий — лишь некоторые из причин, ведущих к плачевному для общества результату — отречению родителя. Когда мы перейдём к рассмотрению природы и назначения родительской власти, мы увидим, что такое отречение столь же безнравственно, сколь и пагубно. А пока стоит заметить, что причины, побуждающие родителей отказываться от положения домашних правителей, сводимы к одной: эта должность слишком хлопотна, слишком трудна. Искушение, постигающее родителей, — то самое, которое побудило многих венценосных особ искать покоя в монастыре:

«Нелегко

Носить венец», —

даже если это естественный венец родительства.

Высокое достоинство родительства — Апостольский совет об «усердии» в правлении (Рим. 12:8) проливает свет на природу и цель власти: дело более не в личной чести и достоинстве; власть существует для пользы и служения, и честь, ей сопутствующая, — лишь для лучшего служения тем, кто находится под властью. Самовластный родитель, требовательный родитель, который требует того или иного почтения и послушания только потому, что он родитель, — всё ради собственной чести и славы, — заблуждается ещё безнадёжнее, чем родитель, который практически отрёкся от власти. Величество родительства окружено почитанием лишь потому, что детям благо — «верно служить, почитать и смиренно повиноваться» своим природным правителям. Только дома дети могут воспитываться в рыцарском духе «гордого подчинения и исполненного достоинства послушания»; и если родители не внушают и не взращивают в детях почтительность, благоговение и верность, как же эти венчающие добродетели характера смогут процветать в жёстком и соревновательном мире?

Пожалуй, несколько трудно сохранять позицию авторитета в наши демократические дни, когда даже педагоги советуют обращаться с детьми на равных с самого начала; но сами дети приходят нам на помощь; свойственная им сладостная покорность и зависимость взращивают в родителях мягкое достоинство, толику сдержанности, которая им приличествует. Родителям не дозволено ни сложить с себя бремя возложенной на них чести, ни пасть под ним; и, без сомнения, мы все видели самый полный, самый свободный поток доверия, сочувствия и любви между родителем и ребёнком там, где мать восседает как царица среди своих детей, а отца чтят как венценосца. То обстоятельство, что родителей двое и каждый поддерживает честь другого, но при этом не скован в присутствии другого, облегчает поддержание неосязаемого «достоинства» родительства. А присутствие в доме лёгкого, сладостного, неопределимого чувства благородства есть самое первое условие для воспитания верных, честных мужчин и женщин, способных к благоговению и умеющих вызывать уважение.

Дети — общественное и Божественное достояние — Основание родительской власти лежит в том факте, что родители занимают должность как заместители; и притом в двояком смысле. Во-первых, они суть непосредственные и лично назначенные заместители Всемогущего Царя, единого Владыки людей. Они должны не только исполнять Его намерения относительно детей, но и представлять Его Лицо. Для малого дитяти его родители суть как Бог; и, что ещё более обязывает, Бог для него таков, каковы его родители; он не способен представить себе личность более великую и прекрасную, чем царственные главы его собственного дома; через них он впервые приближается к Бесконечному; они — мера наивысшего; если эта мера так мала для его маленького кругозора, как же он вырастет с благоговейным духом, составляющим условие духовного роста?

Более того: родители держат своих детей как бы в доверительном управлении от общества. «Моё собственное дитя» — верно лишь в известном смысле. Дети находятся на общественном попечении, и их надлежит воспитывать так, как будет наилучше для блага сообщества. И в этом смысле также родители суть лица, облечённые властью, с достоинством своей должности, которое они должны поддерживать; и они даже могут быть отрешены от должности.

Возьмём, к примеру, государство, чьё имя стало нарицательным для целого ряда добродетелей, которые иначе и не назовёшь, как «спартанскими», — Спарту, которая практически лишила родителей тех функций, что они не исполняли ради преумножения общественной добродетели.

Несомненно, государство по сути сохраняет за собой право воспитывать своих детей на свой лад, при наименьшем возможном участии родителей. Даже сегодня соседняя нам нация избрала взять на себя обучение своих младенцев. Как только они научатся ползать, а то и раньше — прежде чем они начнут ходить или говорить, — их приводят в «Материнскую школу», где тщательно взращивают, как бы с материнским молоком, добродетели, подобающие гражданину. Этот замысел пока ещё в экспериментальной стадии, но, несомненно, будет осуществлён, ибо названная нация давно уже открыла — и последовательно действовала сообразно этому открытию — что если хочешь, чтобы человек стал таким-то, нужно воспитать ребёнка соответствующим образом.

Подобное общественное отрешение родителей — едва ли не величайшее бедствие, которое может постигнуть нацию. Эти бедные малютки будут расти в мире, где имя Бога не произносится; расти без обучения сыновнему долгу, братской любви и добрососедской доброте, которое выпадает на долю всех, кроме детей немногих безответственных родителей. Их могут возвращать родителям на определённые часы или после определённых лет; но как только отчуждение установлено, как только самая сильная и сладостная связь ослаблена, а родители публично освобождены от своего долга, осквернение дома совершается, и мы становимся свидетелями того, как народ растёт, осиротев едва ли не с рождения. Это нечто новое в истории мира, ибо даже Ликург оставлял детей родителям на первые шесть лет жизни. Некоторые газеты рекомендуют этот пример для подражания нам, но избави Бог, чтобы мы когда-либо утратили веру в блаженство семейной жизни. Родители, которые держат своих детей одновременно и как общественное, и как Божественное достояние, и которые признают, что власть, которой они обладают, есть власть делегированная, — не для того, чтобы с нею играть, откладывать её в сторону или злоупотреблять ею, — такие родители сохраняют для нации неприкосновенность дома и охраняют привилегии своего сословия.

Ограничения и сфера родительской власти — Итак, мы увидели, что от родителей не зависит — использовать или не использовать ту власть, которой они обладают. Рассмотрим же ограничения и сферу этой власти. Во-первых, она должна поддерживаться и осуществляться исключительно на благо детей — будь то в уме, теле или имуществе. И здесь открывается поприще для той тонкой разборчивости, тех изящных интуиций, которыми благословенны родители. Мать, которая заставляет свою взрослеющую дочь совершать необходимые прогулки на свежем воздухе, действует в пределах своих полномочий. Отец же с тихими привычками, который препятствует светской жизни своих молодых детей, заботится о собственных вкусах, а не об их потребностях, и тем самым незаконно пользуется своей властью.

Далее, власть родителей (хотя порождаемое ею почитание и остаётся украшением отношений между родителями и детьми), сама по себе есть функция временная и успешна лишь постольку, поскольку поощряет автономию, если можно так выразиться, ребёнка. Единое решение, принятое родителями в том деле, которое ребёнок уже способен (или должен быть способен) решить для себя сам, есть посягательство на права ребёнка и преступление со стороны родителей.

И ещё: власть родителей покоится на прочном основании лишь тогда, когда они постоянно внушают детям, что эта власть — делегированная. Ребёнок, знающий, что его воспитывают для служения нации, что его родители действуют по Божественному поручению, не станет мятежным сыном.

Далее, хотя освобождение детей совершается постепенно — они день ото дня овладевают всё большим искусством и наукой самоуправления, — всё же наступает день, когда право родителей править оканчивается. Им не остаётся ничего иного, кроме как изящно отречься и оставить своих взрослых сыновей и дочерей свободными деятелями, даже если те продолжают жить дома. И даже если в глазах родителей они ещё не способны распоряжаться собой: если они терпят неудачу в таком самоуправлении — будь то в отношении времени, занятий, денег, друзей, — то, скорее всего, виноваты в этом родители, которые постепенно не ввели их в полную свободу, являющуюся их правом как мужчин и женщин. Во всяком случае, теперь уже поздно держать их в узде. Способны они или нет, они сами должны взять в руки руль.

Что же касается применения власти, высшее искусство состоит в том, чтобы править, не показывая вида, что правишь. Закон — устрашение для злодеев, а для делающих добро — похвала; и в семье, как и в государстве, наилучшее правление то, при котором мир и счастье, истина и справедливость, вера и благочестие поддерживаются без вмешательства закона. Блажен тот дом, где мало правил и где «Маме это не нравится» и «Папа желает того-то» имеют всеобязательную силу.

Глава 3. Родители как вдохновители

Дети должны родиться заново в жизнь разума

Родители обязаны детям вторым рождением — Господин Адольф Монод утверждает, что ребёнок должен быть обязан своей матери вторым рождением — первым в жизнь природную, вторым — в духовную жизнь разума и нравственного чувства. Если бы он писал не о женщинах и для женщин, он, без сомнения, добавил бы, что долгий труд этого второго рождения должны в равной мере нести оба родителя. Спросим, как он приходит к этой довольно поразительной теории? Он замечает, что у великих людей — великие матери; то есть матери, благословенные бесконечной способностью нести тяготы в труде воспитания детей. Он уподобляет этот труд второму рождению, которое выводит ребёнка в высшую жизнь; а поскольку эта высшая жизнь есть жизнь более блаженная, он утверждает, что каждый ребёнок имеет право на это рождение в более полное бытие из рук своих родителей. Если бы его выводы основывались исключительно на дедуктивных методах, которыми он пользуется, мы могли бы оставить их без внимания и не слишком беспокоиться об этом втором рождении, которое родители могут — и часто так и делают — не даровать своим природным детям. Мы тоже могли бы привести свои контраргументы — примеры хороших родителей с дурными детьми и равнодушных родителей с усердными детьми; и на устах у нас вертелось бы извечное Cui bono?, которое освобождает нас от усилий.

Наука подтверждает это утверждение — «Будь хорошей матерью своему сыну, потому что у великих людей были хорошие матери» — это вдохновляет и побуждает, но не может быть принято как окончательное слово. Для призыва неотразимой убедительности мы обращаемся к естественной науке с её индуктивными методами. Хотя мы всё ещё ждём её последнего слова, то, что она уже сказала, есть закон и евангелие для верующего родителя. Притча о ящике Пандоры истинна и поныне. И женщина может по своему легкомыслию выпустить на своё потомство тысячу бед. Но разве нет также «стоящего рядом сосуда благословений», из которого родители могут почерпнуть и вынести для своих детей здоровье и силу, справедливость и милость, истину и красоту?

«Разумеется, — могут возразить, — всякий дар совершенный исходит от Бога свыше, и родитель, думающий даровать божественные дары, грешит самонадеянно». Однако это остаточное суеверие не имеет ни части, ни доли в истинной религии; напротив, оно навлекает на неё соблазн многих неблагоустроенных домов и неустроенных семей. Когда мы осознаем, что Бог использует мужчин и женщин, а родителей — превыше всех прочих, как проводников для передачи Его даров, и что Он прославляется в соблюдении Его закона — а не в позе придворного, ожидающего исключительных милостей, — тогда мы возьмём на себя труд постичь закон, начертанный не только на каменных скрижалях и пергаментных свитках, но и на плотяных скрижалях живых организмов детей. И, понимая закон, мы увидим с благодарением и расширением сердца, сколь естественными путями Бог действительно являет милость тысячам тех, кто любит Его и соблюдает заповеди Его.

Но заповедь Его чрезвычайно широка; она становится всё шире год от года с каждым новым откровением науки; и нам нужно препоясать чресла ума нашего, чтобы поспевать за этим текущим откровением. Мы приложим старание также сохранять себя в состоянии внимательного ожидания, чтобы быть способными воспринять единство и преемственность этого откровения с откровением писаного слова Божия. Ибо, возможно, лишь когда мы сможем принять то и другое и согласовать их в послушном и добром сердце, мы вступим в наследие радостной и святой жизни, которую предназначил нам Бог.

Процессы и методы этого второго рождения — Рассмотрим, например, в свете современной научной мысли процессы и методы этого второго рождения, которого ребёнок вправе требовать от своих родителей. «Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состарится» — это не только обетование, но и утверждение результата, полученного дедуктивным путём. Писатель имел большие возможности для сбора данных; он наблюдал, как многие дети вырастают, и опыт научил его разделять их на два класса: хорошо воспитанные, которые стали хорошими, и дурно воспитанные, которые стали дурными. Несомненно, тогда, как и теперь, встречались поразительные исключения — но исключение подтверждает правило.

Но здесь, как и везде, обетования и угрозы Библии выдерживают испытующий свет индуктивных методов. Мы можем спросить: а почему это должно быть так? — и не довольствоваться общим ответом, что это естественно и правильно. Мы можем искать до тех пор, пока не обнаружим, что этот результат неизбежен и никакой другой результат немыслим (кроме случаев чуждых влияний), — и наше послушание будет точно соответствовать нашему пониманию неотвратимости закона.

Доктор Модсли о наследственности — Та огромная совокупность того, что мы понимаем под наследственностью, не должна приниматься в расчёт при рассмотрении этого второго рождения. Именно благодаря первому, природному рождению

«Его отец и мать, его дед и бабка скрыто пребывают или заявляют о себе в ребёнке; и именно по линиям, таким образом проложенным в его природе, будет развиваться его рост. Не столько благодаря воспитанию, сколько благодаря наследственности он храбр или робок, щедр или эгоистичен, благоразумен или безрассуден, хвастлив или скромен, вспыльчив или спокоен по нраву; основной тон его характера изначален в нём, и он окрашивает все последующие эмоции и сопряжённые с ними идеи… Влияние систематического воспитания на кого бы то ни было, несомненно, велико, но то, что определяет предел и даже в некоторой степени природу результатов воспитания, то, что образует основание, на котором должны покоиться все изменения, вносимые искусством, — это унаследованная природа».

Задатки и характер — Если наследственность означает так много — если, как может показаться на первый взгляд, ребёнок приходит в мир с уже готовым характером, — что же остаётся делать родителям, кроме как позволить ему осуществлять своё спасение беспрепятственно, без помех с их стороны, по линиям его индивидуальности? Сильный натурализм, если можно так выразиться, нашего времени склоняет нас к такому взгляду на цели и границы воспитания; и без сомнения, это есть благая весть; это истина; но не вся истина. Ребёнок приносит с собой в мир не характер, а задатки. У него есть склонности, которые, возможно, нужно лишь укрепить — или, напротив, отклонить или даже подавить. Его характер — то цветение человека, в котором готовится плод его жизни — есть изначальный задаток, изменённый, направляемый, расширяемый воспитанием, обстоятельствами, а позднее — самообладанием и самовоспитанием; и превыше всего — верховным действием Святого Духа, даже там, где это действие мало подозревают и ещё меньше призывают.

Как же надлежит вести эту великую работу созидания характера — единственный действенный труд, доступный человеческим существам? Мы основываем наши изыскания на физиологическом фундаменте; безусловно, на низшем, но потому-то и являющемся основанием для всего остального. Верхние комнаты психологов — места приятные, но кто станет строить с верхнего этажа? На чём он его возведёт? Конечно, произвольное различие между серым веществом мозга и «умом», который играет на нём — подобно тому, как песнь играет на голосовых связках певца, — есть не более истинный материализм, нежели признание той многозначительной истины, что мозг есть лишь орган духовной части; регистрирующий и осуществляющий всякое движение мысли и чувства, сознательное ли или бессознательное, посредством ощутимого молекулярного движения; и поддерживающий бесконечные деятельности ума соответствующей огромной активностью и расходом энергии; что он есть орган ума, который при нынешних условиях абсолютно неотделим от животворящего духа и необходим ему.

Как только мы признаем, что при мышлении мысли возникает столь же отчётливое движение в каком-либо участке мозга, какое возникает в мышцах руки при написании предложения, мы увидим, что поведение серого нервного вещества полушарий должно дать единственно возможный ключ к достоверности и системе в наших воспитательных попытках — употребляя слово «воспитание» в самом достойном смысле, то есть как дело, касающееся формирования характера.

Выслушав доктора Модсли о наследственности, выслушаем его снова и по другому вопросу, который практически позволяет нам определить возможности воспитания.

Доктор Модсли о структурных эффектах «особого жизненного опыта» —

«То, что существовало с какой-либо полнотой в сознании, оставляет после себя, после своего исчезновения из него, в уме или мозгу функциональную предрасположенность к своему воспроизведению или повторному появлению в сознании в некое будущее время. Ни об одном умственном акте нельзя сказать, что он «написан по воде»¹; нечто от него остаётся, благодаря чему его повторение облегчается. Всякое чувственное впечатление на мозг, всякий ток молекулярной активности из одной части мозга в другую, всякое мозговое действие, переходящее в мышечное движение, оставляет после себя некоторое изменение нервных элементов, участвовавших в его функции; некоторый постэффект, или, так сказать, память о себе в них, что делает его воспроизведение более лёгким делом — тем более лёгким, чем чаще оно повторялось, — и делает невозможным утверждать, что, сколь бы незначительным оно ни было, оно не может при некоторых обстоятельствах повториться. Пусть возбуждение произойдёт в одной из двух нервных клеток, лежащих бок о бок, между которыми не было никакого изначального специфического различия, — навсегда после этого между ними останется различие. Этот физиологический процесс, какова бы ни была его природа, есть физическая основа памяти, и он есть основание развития всех наших умственных функций.

То изменение, которое сохраняется, или удерживается, в структуре после того, как функции прекратились, описывалось по-разному: как остаток, или реликт, или след, или предрасположение, или вестигий; или же как потенциальная, латентная, или дремлющая идея. Не только определённые идеи, но и все состояния нервной системы, чувства удовольствия и боль, желание и даже его внешние реакции — всё это оставляет после себя свои структурные эффекты и закладывает основание для способов мышления, чувствования и действия. Особые таланты иногда формируются вполне или почти вполне непроизвольно; и сложные действия, которые сначала сознательно выполнялись ценой большого усилия, становятся автоматическими благодаря повторению; идеи, которые сначала были сознательно ассоциированы, в конечном итоге сливаются и вызывают друг друга без всякого сознания, как мы видим в быстром восприятии или интуиции человека с большим жизненным опытом; и чувства, однажды бывшие активными, оставляют после себя свои большие бессознательные остатки, таким образом влияя на формирование характера, так что, помимо изначальной или врождённой природы индивида, довольство, меланхолия, трусость, храбрость и даже нравственное чувство порождаются как результаты особого жизненного опыта».

Наш век обрёл великую образовательную хартию — Здесь перед нами набросок великолепной образовательной хартии. Возможно, даже к лучшему, что мы не осознаём всей полноты наших свобод; если бы осознали, нас, чего доброго, охватил бы такой пыл педагогического энтузиазма, что мы вели бы себя подобно тем ранним христианам, которые каждый день ожидали пришествия Господня. Стал ли бы человек терпеливо заниматься куплей-продажей и стяжанием богатства, если бы ему открылось, что он способен написать величайшую картину из всех когда-либо написанных? А мы, с захватывающим видением того, кем мог бы стать наш маленький ребёнок под нашими руками, — стали бы мы терпеливо сносить обыденные тяготы? То, что наука открыла рациональное обоснование воспитания в наши дни, есть, возможно, Божественное признание того, что мы стали более пригодны к этой задаче, ибо пришли к возрастающему чувству нравственной ответственности. Чем обернулось бы для безнравственного народа полное постижение возможностей воспитания? Но как же мы медлительны! как —

«Обычай на нас давит тяжестью,

Тяжкой, как иней, и глубокой, почти как жизнь!»

Целое поколение ушло с тех пор, как эти слова доктора Модсли и многие столь же убедительные слова других физиологов были опубликованы миру. Мы намеренно выбрали слова, выдержавшие испытание временем. Ибо сегодня сотня выдающихся учёных мужей, у нас и за рубежом, провозглашают те же истины. Всякий учёный верит в них! А мы? Мы продолжаем жить по своей привычке и обыкновению, словно ничего сказано не было. Роняя час за часом из небрежных рук семена пшеницы и болиголова, терновника и розы.

Пробежим же глазами хартию наших свобод, как суммировал их доктор Модсли в приведённом выше отрывке.

Некоторые статьи этой хартии — Мы можем заложить физическую основу памяти: пока широкоглазый младенец вытягивает своё маленькое тело в бесцельных движениях на своём коврике, он бессознательно получает те первые впечатления, которые формируют его самые ранние воспоминания; и мы можем упорядочить эти воспоминания для него: мы можем позаботиться о том, чтобы самыми ранними зрительными образами, которые он видит, были образы порядка, опрятности, красоты; чтобы звуки, которые впитывает его ухо, были музыкальными и мягкими, нежными и радостными; чтобы ноздри младенца вдыхали лишь изящную чистоту и сладость. Эти воспоминания остаются на всю жизнь, запечатлённые в недумающем мозге. Как мы увидим далее, воспоминания обладают определённой способностью к наращиванию — где есть одни, там собираются и другие, подобные им, и вся жизнь упорядочивается по линиям этих первых чистых и нежных воспоминаний.

Мы можем заложить основание для развития всех умственных функций. Есть ли дети, которые не удивляются, или не благоговеют, или не любят сказок, или не думают мудрых детских мыслей? Возможно, таких нет; но если и есть, то потому, что оплодотворяющее пыльцевое зерно никогда не было перенесено на яйцеклетку, ожидающую его в душе ребёнка.

Вот некоторые из вещей, которые — согласно цитатам, приведённым нами из «Физиологии ума» доктора Модсли, — родители могут определить для будущего человека, даже в его раннем детстве:

— Определённые идеи по конкретным вопросам, например, его отношения с другими людьми.

— Его привычки — к опрятности или беспорядку, к пунктуальности, к умеренности.

— Его общие способы мышления — в той мере, насколько на них влияют альтруизм или эгоизм.

— Его соответствующие способы чувствования и действия.

— Его предметы мысли — мелкие дела повседневной жизни, природный мир, операции или продукты человеческого ума, пути Божии с людьми.

— Его отличительный талант — музыка, красноречие, изобретательность.

— Его расположение или основной тон характера — в той мере, в какой он проявляет себя в семье и других близких жизненных отношениях и влияет на них: замкнутый или открытый, угрюмый или приветливый, меланхоличный или жизнерадостный, трусливый или храбрый.

Глава 4. Родители как вдохновители

Жизнь ума питается идеями

«Посей поступок — пожнёшь привычку; посей привычку — пожнёшь характер; посей характер — пожнёшь судьбу».

Краткое содержание предыдущей главы — Предыдущая глава завершилась несовершенным обобщением того, что можно назвать воспитательными функциями родителей. Мы обнаружили, что именно от родителей ребёнка зависит определить для будущего человека его способы мышления, поведения, чувствования, действия; его расположение духа, его особый талант; круг предметов, о которых будут течь его мысли. Кто установит пределы власти родителей? Судьба ребёнка определяется его родителями, потому что им одним достаётся нетронутая почва. Первый посев должен быть сделан их руками — или руками тех, кому они сочтут нужным это поручить.

Воспитательные представления прошлого — Что же сеют родители? Идеи. Мы не можем слишком рано осознать, какое единственное воспитательное семя находится в наших руках и как это семя должно быть распределено. Но как же радикально ошибочна вся наша мысль о воспитании! Мы не можем использовать подходящие слова, потому что не думаем о правильных вещах. Возможно, мы пережили воспитательное заблуждение tabula rasa. Никто ныне не смотрит на чистую душу ребёнка как на дощечку, приготовленную для упражнения верховного искусства воспитателя. Но представление, которое пришло на смену этой освящённой веками ереси, покоится на тех же ложных основаниях: на высоком служении и непогрешимой мудрости воспитателя. Вот оно в своей грубой форме:

Теория Песталоцци — Песталоцци — он стремился более к гармоничному развитию способностей, нежели к использованию их для приобретения знаний; он стремился приготовить вазу, а не наполнить её.

Теория Фрёбеля — В руках Фрёбеля этот образ обретает смелость и красоту; это уже не просто ваза, которую предстоит вылепить под пальцами горшечника, но цветок, скажем, совершенная роза, которую надлежит изящно, сознательно и методически формировать, лепесток за лепестком, изгиб за изгибом. Что до аромата и живой славы цветка — ну, они придут сами; делай свою часть, лепи отдельные лепестки; жди также солнца и дождя, дай пространство и место, чтобы твой цветок раскрылся. И так мы принимаемся за дело — одним прикосновением к «воображению» здесь, к «суждению» там; то к «воспринимающим способностям», то к «способностям к образованию понятий»; этим — воздействуя на нравственную природу ребёнка, а этим — на интеллектуальную; касанием вызывая к бытию, лепесток за лепестком, цветок совершенной жизни под благотворным влиянием солнечных взглядов и счастливых настроений.

Детский сад — живая концепция — Это прочтение смысла воспитания и труда воспитателя очень увлекательно и пробуждает замечательное рвение и самоотверженность со стороны тех садовников, чьи растения — дети. Возможно, воистину, Детский сад — это единственное живое представление о воспитании, какое мы имели до сих пор.

Но наука меняет фронт — Однако в эти дни революционной мысли, когда по всей линии — в геологии и антропологии, химии, филологии и биологии — наука меняет фронт, нам необходимо пересмотреть наше понятие воспитания.

О наследственности — Нас учат, например, что «наследственность» отнюдь не есть простая и прямая передача от родителя или далёкого предка ребёнку способностей и склонностей, добродетелей и недостатков. И мы дышим свободнее, ибо начинали подозревать, что если бы это было так, то для большинства из нас это означало бы наследование преувеличенных недостатков: идиотизм, безумие, врождённые болезни — разве кто-либо из нас полностью от них избавлен?

Формирует ли воспитание? — Итак, о воспитании мы начинаем спрашивать: верно ли, что его работа чисто формирующая, как мы думали? Формирующая ли она вообще? Сколько правды в этом приятном и лёгком учении, что воспитание есть выявление, укрепление и направление различных «способностей»? Родители очень ревниво относятся к индивидуальности своих детей; они не доверяют тенденции развивать всех по одному плану; и это инстинктивное недоверие справедливо; если предположить, что воспитание действительно состояло бы в систематических усилиях выявить каждую силу, которая в нас есть, — что ж, тогда все мы развивались бы по одним линиям, были бы похожи «как две горошины» и умерли бы от скуки друг от друга (не так ли?). Некоторые из нас испытывают смутное чувство, что вещи движутся к этой смертоносной одинаковости; но, воистину, страх этот беспочвенен.

Мы можем верить, что личность, индивидуальность каждого из нас слишком дорога Богу и слишком необходима для полноты человечества, чтобы быть оставленной на милость эмпириков. Мы абсолютно в безопасности, и самый нежный ребёнок укреплён против тарана воспитательных сил.

«Воспитание» — неадекватное слово — Проблема воспитания сложнее, чем кажется на первый взгляд, и слава Богу, что это так для нас и для мира. «Воспитание есть жизнь»; вы можете задержать рост, уморить голодом и убить — или лелеять и поддерживать; но биение сердца, движение лёгких и развитие способностей (существуют ли вообще какие-либо «способности»? ) лишь косвенно находятся в нашей заботе. Бедность нашей мысли о предмете воспитания доказывается тем фактом, что у нас нет слова, которое хоть как-то подразумевало бы поддержание жизни: education (от лат. *e* — из, и ducere — вести, вытягивать) весьма неадекватно; оно покрывает не более чем те случайные гимнастические упражнения ума, которые соответствуют упражнениям для тренировки конечностей: training (от лат. trahere — тянуть) почти синонимично, и на этих двух словах покоится заблуждение, что развитие и упражнение «способностей» есть цель воспитания (мы вынуждены употреблять это слово за неимением лучшего).

«Взращивание»? — Наше простое саксонское «bringing-up» (букв: «поднесение вверх», «выращивание», ) ближе к истине, возможно, именно из-за своей неопределённости; во всяком случае, «up» (вверх) подразумевает цель, а «bringing» (поднесение, принесение) — усилие.

Счастливая фраза мистера Мэтью Арнольда — «Воспитание есть атмосфера, дисциплина, жизнь» — возможно, самое полное и адекватное определение воспитания, которым мы обладаем. Это великое дело — сказать такое; и наше более мудрое потомство, возможно, увидит в этом «глубоком и изящном замечании» плод целой жизни критических усилий.

Адекватное определение — Заметьте, как оно покрывает вопрос с трёх возможных точек зрения. Субъективно, в ребёнке, воспитание есть жизнь; объективно, поскольку оно воздействует на ребёнка, воспитание есть дисциплина; относительно, если можно ввести третий термин, касательно окружения ребёнка, воспитание есть атмосфера.

Мы рассмотрим каждое из этих положений позже; сейчас же мы попытаемся не более чем немного расчистить почву с целью темы этой главы — «Родители как вдохновители», — не «ваятели», но «вдохновители».

Метод есть путь к цели — Лишь когда мы признаём свои ограничения, наша работа становится эффективной: когда мы ясно видим, что мы должны делать, что мы можем делать и чего не можем, мы принимаемся за дело с уверенностью и мужеством; у нас есть цель, и мы разумно движемся к этой цели; а путь к цели есть метод. От родителей зависит не только дать своим детям рождение в жизнь интеллекта и нравственной силы, но и поддерживать ту высшую жизнь, которую они родили.

Жизнь ума питается идеями — Итак, та жизнь, которую мы называем воспитанием, получает лишь один род питания; она растёт на идеях. Вы можете пройти через годы так называемого «воспитания», не получив ни одной живой идеи; и именно поэтому многие упитанные тела носят в себе немощный, голодный интеллект; и никакое общество предотвращения жестокости к детям не пристыдит родителей. Несколько лет назад я слышала о девочке пятнадцати лет, которая провела два года в школе, не участвуя ни в одном уроке, и это по прямому желанию её матери, которая хотела, чтобы всё её время и все её усилия были отданы «изящному рукоделию». Это, несомненно, пережиток (не самый приспособленный), но можно даже сдать экзамены на аттестат зрелости с отличием, ни разу не испытав того жизненного волнения, которое отмечает зарождение идеи; и если нам удалось избежать этого беспокоящего влияния, то, покидая школу, мы «заканчиваем наше воспитание»; мы закрываем наши книги и наши умы и остаёмся пигмеями в тёмном лесу нашего собственного смутного мира мысли и чувства.

Что такое идея? — Живая вещь ума, по мнению древних философов — от Платона до Бэкона, от Бэкона до Кольриджа. Мы говорим об идее, что она поражает нас, впечатляет нас, захватывает нас, овладевает нами, правит нами; и наша обыденная речь, как обычно, ближе к действительности, чем осознанная мысль, которую она выражает. Мы нисколько не преувеличиваем, приписывая идее такого рода действие и силу. Мы формируем идеал — так сказать, воплощённую идею — и наш идеал оказывает на нас сильнейшее формирующее влияние. Почему вы посвящаете себя этому занятию, этому делу? «Потому что двадцать лет назад меня поразила такая-то идея» — вот история, которую можно было бы рассказать о всякой целеустремлённой жизни — всякой жизни, посвящённой осуществлению идеи. Не удивительно ли, что, признавая, как мы признаём, силу идей, и само слово, и понятие, которое оно покрывает, столь мало входят в нашу мысль о воспитании?

Кольридж вводит понятие «идеи» в сферу современной научной мысли — не так, как эта мысль выражается в психологии (термин, который он сам пустил в мир с извинением за него как за insolens verbum), но в той науке о соотношении и взаимодействии ума и мозга, которая ныне довольно неловко выражается в таких терминах, как «умственная физиология» и «психофизиология».

В своём «Методе» Кольридж даёт нам следующую иллюстрацию возникновения и развития идеи:

Возникновение и развитие идеи — «Мы не можем припомнить ни одного события в человеческой истории, которое впечатляло бы воображение глубже, чем тот момент, когда Колумб на неизвестном океане впервые заметил тот поразительный факт — изменение магнитной стрелки. Сколько таких случаев встречается в истории, когда идеи Природы (представленные избранным умам Высшей Силой, чем сама Природа) внезапно разворачивают, словно в пророческой последовательности, систематические воззрения, которым суждено произвести величайшие перевороты в состоянии человека! Ясный дух Колумба был, несомненно, в высшей степени методичен. Он ясно видел ту великую руководящую идею, которая позволила бедному лоцману стать „обещателем царств“».

Рождение идеи — Заметьте рождение таких идей — «представленные избранным умам более Высшей Силой, чем сама Природа»; заметьте, как точно эта история идеи согласуется с тем, что мы знаем об истории великих изобретений и открытий, с историей идей, которые правят нашей собственной жизнью; и как хорошо она соответствует тому ключу к происхождению «практических» идей, который мы находим в другом месте:

«Всегда ли пахарь пашет для посева, боронит и разрыхляет землю свою? Нет; когда он сравняет поверхность её, он развеивает чернуху, и разбрасывает тмин, и сеет пшеницу рядами, и ячмень на известном месте, и полбу на краю её, ибо Бог его научает его рассуждению и наставляет его. … Но хлеб молотят не для того, чтобы без конца молотить его… и это происходит от Господа Саваофа, дивного в совете, великого в мудрости».

Идея может существовать как «аппетенция» — Идеи могут проникать как атмосфера, а не поражать как оружие.

«Идея может существовать в ясной, отчётливой, определённой форме, как идея круга в уме геометра; или она может быть простым инстинктом, смутной аппетенцией к чему-то… подобно импульсу, который наполняет глаза юного поэта слезами, он не знает почему».

Возбудить эту «аппетенцию к чему-то» — к вещам прекрасным, честным и доброй славы — есть самое раннее и важное служение воспитателя. Как же эти неопределённые идеи, проявляющиеся в аппетенции, могут быть переданы? Их нельзя давать с намеренной целью, ни принимать в назначенное время. Они содержатся в той мыслительной среде, которая окружает ребёнка как атмосфера, которой он дышит как своим дыханием жизни; и эта атмосфера, в которой ребёнок вдыхает свои бессознательные идеи праведной жизни, исходит от его родителей. Каждый взгляд нежности и тон благоговения, каждое слово доброты и действие помощи переходит в мыслительную среду — в самую атмосферу, которой дышит ребёнок; он не думает об этих вещах, возможно, никогда не подумает, но всю свою жизнь они возбуждают в нём ту «смутную аппетенцию к чему-то», из которой проистекает большая часть его поступков. О, чудесное и ужасное присутствие малого дитяти посреди нас!

Ребёнок черпает вдохновение из случайной жизни вокруг него — То, что он должен получать направление и вдохновение от всей случайной жизни вокруг него, что наши бедные слова и поступки должны стать отправной точкой, от которой и в направлении которой он развивается, — эта мысль заставляет лучших из нас затаить дыхание. Для родителей нет пути к спасению; они по необходимости должны быть «вдохновителями» для своих детей, ибо вокруг них, как атмосфера вокруг планеты, витает мыслительная среда ребёнка, из которой он черпает те устойчивые идеи, которые выражаются в пожизненной «аппетенции» к вещам низменным или прекрасным, вещам земным или божественным.

Порядок и развитие определённых идей — Послушаем теперь Кольриджа о тех определённых идеях, которые не вдыхаются как воздух, но передаются как пища для ума:

«Из первой, или начальной, идеи, как из семени, прорастают последующие идеи».

«Пути, которыми мы можем следовать методическим курсом, многообразны, и во главе каждого стоит его особая и руководящая идея».

«Как ни различны и ни причудливы направления этих путей, сами идеи подчинены одна другой по степени их важности. Мир много пострадал в новейшие времена от ниспровержения естественного и необходимого порядка науки… от призывания разума и веры к суду того ограниченного физического опыта, которому по истинным законам метода они не обязаны послушанием».

«Прогресс следует за путём идеи, из которой он исходит; требуя, однако, постоянной бдительности ума, чтобы удерживать его в должных пределах его курса. Отсюда орбиты мысли, так сказать, должны различаться между собой по мере того, как различаются начальные идеи».

Платоновское учение об идеях — Не имеем ли мы здесь следствие и объяснение того закона бессознательной мозговой деятельности, который приводит к нашим «способам мышления», который формирует наш характер, правит нашей судьбой? Вдумчивые умы считают, что новый свет, который биология проливает на законы ума, вновь выдвигает на передний план платоновское учение о том, что «Идея есть различимая сила, самоутверждающаяся и зримая в своём единстве с Вечной Сущностью».

В воспитании важны только идеи — Весь этот предмет глубок, но столь же практичен. Мы должны освободить наши умы от теории, что функции воспитания суть по преимуществу гимнастические. В ранние годы жизни ребёнка, возможно, мало видимой разницы, исходят ли его родители из понятия, что воспитывать — значит наполнять вместилище, исписывать дощечку, лепить пластичный материал или питать жизнь; но в конце концов мы обнаружим, что лишь те идеи, которые питали его жизнь, воспринимаются в существо ребёнка; всё остальное отбрасывается или, что хуже, подобно опилкам в организме, становится препятствием и вредом для жизненных процессов.

Как должна звучать воспитательная формула — Вот, возможно, как должна звучать воспитательная формула:

Воспитание есть жизнь; эта жизнь питается идеями;

Идеи имеют духовное происхождение; и

«Бог так сотворил нас», что мы получаем их главным образом тогда, когда передаём их друг другу.

Долг родителей — поддерживать внутреннюю жизнь ребёнка идеями, подобно тому как они поддерживают его тело пищей. Ребёнок эклектичен; он может выбрать то или это; посему утром сей семя твоё, и вечером не давай отдыха руке твоей, ибо не знаешь, что взойдёт, то или это, или оба будут равно хороши.

Ребёнок имеет сродство как со злом, так и с добром; посему ограждайте его от случайного укоренения злых идей.

Начальная идея порождает последующие идеи; посему заботьтесь, чтобы дети получили правильные первичные идеи о великих отношениях и обязанностях жизни.

Всякое изучение, всякая линия мысли имеет свою «руководящую идею»; посему изучение делает воспитание живым в той мере, в какой оно оживлено руководящей идеей, «которая стоит во главе».

«Непогрешимый разум»: что это? — Одним словом, наш много восхваляемый «непогрешимый разум» — не есть ли это непроизвольная мысль, которая следует за начальной идеей по необходимым логическим линиям? Дана начальная идея — и заключение можно предсказать почти с уверенностью. Мы входим в колею мышления таких-то и таких-то мыслей и приходя к таким-то и таким-то заключениям, всё дальше и дальше удаляясь от отправной точки, но по тем же линиям. В мозговой ткани существует структурная адаптация к манере мыслей, которые мы мыслим, — место и путь, чтобы они протекали. Так мы видим, как судьба формируется в детской — благоговейным произнесением Божественного Имени; лёгким насмешливым отношением к святыням; мыслью о долге, которую получает маленький ребёнок, которого заставляют добросовестно закончить своё маленькое задание; жестокосердием, которое приходит к ребёнку, слышащему, как о чужих проступках или печалях говорят легкомысленно.

Глава 5. Родители как вдохновители

Дела духовные

Родители — открыватели Бога своим детям — Вероятно, родители как класс чувствуют более чем когда-либо прежде ответственность своего пророческого служения. Именно как открыватели Бога своим детям родители касаются своих высших пределов; возможно, лишь преуспев в этой части своего труда, они исполняют Божественное намерение, давшее им детей на воспитание — «в учении и наставлении Господнем».

Как укрепить их против сомнений — Как укрепить детей против сомнений, которыми наполнен воздух, — вопрос тревожный. Открыты три пути: учить так, как учили нас, старшее поколение, и предоставить им ждать своего времени и своего случая; пытаться разбирать сомнения и трудности, которые возникли или могут возникнуть. Или же дать детям такую твёрдую опору в жизненной истине и одновременно такой кругозор в текущей мысли, чтобы они оказались на безопасной стороне споров своего времени — открытыми истине, в каком бы новом свете она ни предстала, и ограждёнными от гибельного заблуждения.

Три пути: первый несправедлив — Первый путь несправедлив к юным: когда нападение приходит, они оказываются в невыгодном положении; им нечего ответить; их гордость восстаёт; они поспешно заключают, что для того, что они приняли за истину, нет никакой защиты; если бы она была, разве их не научили бы ею пользоваться? Их возмущает, что их выставляют неправыми, на слабой стороне — так им кажется, — отставшими от своего времени; и они без борьбы переходят на сторону самых агрессивных мыслителей своего дня.

«Доказательства» — не доказательства — Предположим, с другой стороны, что их укрепили «христианскими доказательствами», оградили твердынями здравого догматического учения. Религия без определённых догматических учений вырождается в сентиментальность, но догма как таковая не предлагает защиты против нападок неверия. Что касается «доказательств», то роль христианского апологета открыта для того упрёка, который заключён в острой пословице: qui s’excuse, s’accuse; истина, которой мы живём, должна быть самоочевидной, не допускающей ни доказательств, ни опровержений. Детей следует учить библейской истории со всеми разъяснениями, которые делает возможным современное исследование. Но их не следует учить думать, например, о надписях на ассирийских памятниках как о доказательствах истинности библейских записей, но скорее как об иллюстрациях этих записей; хотя они и являются (и не могут не быть) вспомогательными доказательствами.

Кругозор в текущей мысли — Таковы два первых пути — оба неудовлетворительны. Обратимся же к третьему. И начнём с того, что касается кругозора в современной мысли. Современное мнение есть фетиш юного ума. Молодые люди жаждут знать, что думать о всех серьёзных вопросах религии и жизни. Они спрашивают, каково мнение того или иного ведущего мыслителя их дня. Они отнюдь не ограничиваются теми вождями мысли, за которыми их родители избрали следовать; напротив, «другая сторона» всякого вопроса для них привлекательнее, и они не желают отставать от первых в гонке мысли.

Свободомыслие — То, что молодые люди таким образом бросаются в воду, не должно застать родителей врасплох. Всё воспитание с младенчества должно вестись с учётом этого погружения. Когда время приходит, ничего не поделаешь: открыто, если домашние правила мягки, или тайно, если они строги, молодые люди думают свои собственные мысли — то есть следуют за избранным ими вождём; ибо в глубине души они воистину скромны и смиренны и ещё не отваживаются думать сами за себя; они лишь переменили того, за кем следует. И эта перемена верности не должна вызывать у родителей негодования; все мы в свой черед претендуем на такого рода «право голоса», когда чувствуем себя включёнными в интересы, более широкие, чем семейные.

Подготовка — Но многое нужно сделать заранее, хотя в своё время ничего не поделаешь. Представление о том, что любой современный авторитет непогрешим, можно неуклонно подрывать с младенчества — хотя и ценой некоторого ущерба для лёгкости и славы родителей. «Я не знаю» должно заменить смутный, звучащий мудро ответ, тот случайный выстрел, который слишком часто провоцируют настойчивые расспросы детей. А за «Я не знаю» должно следовать стремление узнать — то исследование, которое необходимо, чтобы найти ответ. Даже тогда возможность ошибки в «печатной книге» должна время от времени признаваться. Результаты такого рода тренировки в отношении умственного равновесия и покоя бесценны.

Сдержанность в отношении науки — Другая защита — это, если можно так выразиться, позиция сдержанности по отношению к «науке». Хорошо, чтобы энтузиазм детей был зажжён, чтобы они видели, как славно посвятить целую жизнь терпеливому исследованию, как велико открыть хотя бы один секрет Природы, ключ ко многим загадкам. Герои науки должны быть их героями; великие имена, особенно тех, кто среди нас, должны быть домашними словами. Но и здесь следует проявлять тонкую разборчивость. Два момента нужно держать на переднем плане.

Первый: оракул науки абсолютно молчит о конечных вопросах происхождения и жизни.

Второй: научная истина приходит подобно приливу. Наступление её в целом неуклонно, но каждая маленькая волна истины то набегает, то отступает. Настолько, что учение последних двадцати лет сейчас дискредитировано по меньшей мере в дюжине областей науки.

Воистину, мудро было бы подождать полвека, прежде чем встраивать сегодняшнее открытие в общую картину мира. И не потому, что новейшее открытие не абсолютно истинно. А потому, что мы ещё не способны правильно его согласовать — согласно «науке о соразмерности вещей», — чтобы оно стало истинным относительно.

Знание прогрессивно — Но всё это, конечно, выше понимания детей? Отнюдь нет; каждая прогулка должна разжигать их энтузиазм к вещам Природы и их благоговение перед жрецами этого храма; но следует пользоваться случаем, чтобы отмечать поступательное движение науки и тот факт, что сегодняшнее учение может стать завтрашней ошибкой, потому что новый свет может привести к новым выводам даже из уже известных фактов. «Ещё совсем недавно геологи думали… теперь они думают… но в будущем они могут найти основание думать иначе». Понимать, что знание прогрессивно и что следующая «находка» всегда может изменить значение того, что было прежде; что мы ждём и, возможно, будем ждать очень долго последнего слова; что наука тоже есть «откровение», хотя мы ещё не способны полностью истолковать то, что знаем; и что «наука» сама содержит обещание великого импульса для духовной жизни — понимать это значит уметь радоваться всякой истине и ждать окончательной определённости.

Дети должны выучить некоторые законы мышления — Другим путём мы можем попытаться обеспечить детям ту устойчивость ума, которая приходит от самопознания. Хорошо, чтобы они знали — так рано, что им будет казаться, будто они всегда это знали, — некоторые законы мышления, которые управляют их собственными умами. Пусть они знают: как только идея овладевает ими, она будет преследовать, так сказать, свой собственный курс, установит своё собственное место в самом веществе мозга, потянет за собой свою собственную вереницу идей.

Один из самых плодовитых источников юношеского неверия — тот факт, что думающие мальчики и девочки бесконечно изумляются, когда начинают замечать течение собственных мыслей. Они читают книгу или слушают разговор со склонностью к тому, что для них является «свободомыслием». А затем — «страшная радость» от того, что их собственные мысли начинаются с той мысли, которую они услышали, и идут дальше и дальше к новым и поразительным заключениям по тем же линиям! Умственное волнение всего этого даёт восхитительное чувство силы, а также чувство неизбежности и определённости; ибо они не намереваются и не пытаются думать то или это. Это приходит само собой; их разум, как они верят, действует независимо от них, и как же им не предположить, что то, что приходит к ним само собой с видом абсолютной определённости, по необходимости должно быть правильным?

Смотреть на мысли, когда они приходят — Но что, если с детства их предупреждали: «Заботьтесь о ваших мыслях, а остальное позаботится о себе само; впустите мысль — и она останется; придёт снова завтра и послезавтра, сделает себе место в вашем мозгу и приведёт за собой много других подобных мыслей. Ваше дело — смотреть на мысли, когда они приходят, не впускать дурные мысли и впускать добрые. Смотрите, чтобы не впасть в искушение». Такого рода учение не так трудно понять, как правила английского именительного падежа, и бесконечно полезнее в управлении жизнью. Великая защита — знать, что ваш «разум» способен доказать любую теорию, которую вы позволите себе принять.

Зов детей — Мы коснулись здесь лишь отрицательной стороны родительского труда как пророка, вдохновителя. Возможно, мало найдётся родителей, к которым не взывала бы с трогательной силой невинность младенца на руках матери. «Отворите мне врата правды, чтобы войти в них» — это голос маленького неземного дитяти; и пожелание, чтобы он сохранился неосквернённым от мира, дышит в каждом поцелуе его матери, в сиянии отцовских глаз. Но как мы склонны заключать, что дети не могут понимать духовные вещи. Наше собственное постижение дел Духа слишком небрежно, и как же мы можем ожидать, что слабый разум ребёнка сможет постичь высшие тайны нашего бытия? Но здесь мы совершенно неправы.

Именно с годами материалистический дух овладевает нами. Дети же живут в свете утренней страны. Для них мир духов не имеет тайн; тот притчевый и искажённый образ мира духов — мир волшебных сказок, где всё возможно, — разве не любимое их обиталище? И сказки так дороги детям потому, что их дух томится против жёстких и узких ограничений времени, места и вещества; они не могут свободно дышать в материальном мире. Подумайте, чем должно быть видение Бога для малыша, уже робко вглядывающегося сквозь прутья своей темницы? Не далёкий Бог, не холодная абстракция, но тёплое, дышащее, духовное Присутствие на путях его и на ложе его — Присутствие, в котором он узнаёт защиту и нежность во тьме и опасности, к которому он устремляется, как робкое дитя прячет лицо в материнской юбке.

«Прибежище моё» — Одна знакомая рассказывает мне следующую историю из своего детства. Случилось так, что дополнительные занятия задерживали её в школе до темноты каждый день всю зиму. Она была чрезвычайно робка, но с бессознательной сдержанностью юности никогда не думала упомянуть о своём страхе перед «чем-то». Её путь лежал вдоль реки, по пустынной тропинке под деревьями — большими деревьями, с громадами теней. Чёрные тени, в которых могло прятаться «что-то»; шурш-ш-ш, шурш-ш-ш реки — который мог быть шёпотом или шуршанием одежд — наполняли её ночь за ночью неизменным ужасом. Она бежала по этой тропинке вдоль реки с колотящимся сердцем; но, быстрее, чем летящие шаги и колотящееся сердце, эти слова бились в её мозгу, снова, и снова, и снова, на всём протяжении пути, вечер за вечером, зиму за зимой: «Ты прибежище моё; Ты сохранишь меня от скорби; Ты окружишь меня песнями избавления». Спустя годы, когда женщина, казалось бы, должна была перерасти девические страхи, она снова оказалась идущей одна в ранних сумерках зимнего вечера под деревьями, вдоль шуршания другой реки. Старый ужас вернулся, и с ним пришли к ней старые слова и отбивали такт на всём протяжении пути с её торопливыми шагами. Таким местом, чтобы укрыть в нём ребёнка, должна быть мысль о Боге для всякого дитяти.

Ум ребёнка — «добрая земля» — Их острая чувствительность к духовным влияниям происходит не от неведения со стороны детей. Это мы, а не они, заблуждаемся. Вся тенденция современной биологической мысли подтверждает учение Библии: идеи, которые животворят, приходят свыше; ум маленького ребенка — открытое поле, воистину «добрая земля», где утром за утром сеятель выходит сеять, и семя есть Слово.

Всё наше учение детям должно преподаваться благоговейно, со смиренным сознанием, что мы в этом деле призваны сотрудничать со Святым Духом; но оно должно преподаваться с усердием и старанием, с тем грозным ощущением, что наше сотрудничество, по-видимому, поставлено условием Божественного действия; что Спаситель мира умоляет нас «пускать детей приходить ко Мне», как если бы у нас была власть препятствовать, а мы знаем, что она у нас есть.

Дети страдают от глубоко укоренённой неудовлетворённости — Эта мысль о Спасителе мира подразумевает другое понятие, которое мы иногда упускаем из виду в общении с детьми. Юные лица не всегда солнечны и прекрасны; даже самые светлые дети в самых счастливых обстоятельствах имеют свои облачные часы. Мы справедливо приписываем облачность какому-нибудь небольшому недомоганию или погоде, но это вторичные причины, которые обнажают глубоко укоренённую неудовлетворённость. Дети имеют чувство греха, острота которого пропорциональна их чувствительности. Мы в опасности слишком доверять лечению розовой водой; мы не принимаем детей достаточно серьёзно; столкнувшись лицом к лицу с ребёнком, мы находим, что он вполне реальная личность, но в наших педагогических теориях мы принимаем его как «нечто среднее между восковой куклой и ангелом». Он грешит; он виновен в жадности, лжи, злости, жестокости, сотне пороков, которые были бы отвратительны во взрослом человеке; мы говорим, что со временем он узнает лучше. Он никогда не узнает лучше. Он остро осознаёт свои собственные недостатки.

Кто из нас сказал бы о своём детстве, если бы рассказал всю правду: «О, я был отвратительным маленьким созданием!» — и не потому, что мы помним свои проступки, но потому, что мы помним свою детскую оценку себя. Многие светлые и весёлые дети отвратительны в собственных глазах; и «мир, мир, где нет мира» любящих родителей и друзей — слабое утешение. Хорошо, что мы «спрашиваем о древних путях, где путь добрый»; но нехорошо, что во имя древних путей мы ведём наших детей в тупик; и нехорошо, что мы позволяем им следовать за новыми в сбивающими с толку лабиринтами.

Глава 6. Родители как вдохновители

Первичные идеи, получаемые от родителей

«Один из мальчиков, глядя на ужасное запустение этой сцены, такой дикой и бесчеловечной, насколько он мог судить по всему, что видел дома, прижался к матери и спросил затаив дыхание: „Мама, а здесь есть Бог?“» — Джон Берроуз

Главное, что нам предстоит сделать — В предыдущей главе была затронута мысль о родителях в их высшей функции — как открывателях Бога своим детям. Вывести человечество, семью за семьёй, дитя за дитя, из дикого и бесчеловечного запустения, где Его нет, в свет, тепло и утешение Божьего присутствия — это, без сомнения, главное, что нам предстоит сделать в мире. И эта индивидуальная работа с каждым ребёнком, будучи самой важной работой в мире, вложена в руки мудрейших, любящих, дисциплинированных и божественно наставленных из человеческих существ. «Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» — это совершенство родительства, которое, возможно, достигается в полноте лишь через родительство. Бывают ошибающиеся родители, невежественные родители, немногие равнодушные; даже, один на тысячу, чёрствые родители; но добро, которое творится на земле, творится, под Богом, родителями — прямо или косвенно.

Идеи о Боге, подобающие детям — Родители, сознающие, что их великая работа должна совершаться через посредство тех идей, которые они способны внедрить в умы своих детей, будут с тревожной заботой думать о тех идеях о Боге, которые наиболее подобают детям, и о том, как эти идеи лучше всего передать. Рассмотрим одну идею, которая сейчас вызывает некоторое волнение в умах людей.

«Должно медленно восходить через человеческую сторону» — почему бы нет?» —

«Мы читаем некоторые из ветхозаветной истории как „историю евреев“, а Иова, Исаию и Псалмы — как поэзию — и, к моей радости, он очень любит их; и части Евангелий на греческом — как жизнь и характер героя. Величайшая ошибка — навязывать их детям как авторитетные и божественные сразу. Это сразу уменьшает их интерес: должно медленно восходить через человеческую сторону». («Воспоминания Артура Гамильтона»)

Вот теория, которая рекомендуется многим, потому что она «так разумна». Но она исходит из предположения, что нами правит Разум — некая непогрешимая сущность, которая, если дать ей свободу, непременно приведёт нас к верным заключениям.

Однако отправление той функции ума, которую мы называем рассуждением (мы отказываемся говорить о «Разуме» как о сущности), действительно приводит нас к неизбежным заключениям; процесс определён, результат убедителен; но будет ли этот результат правильным или ошибочным — целиком зависит от начальной идеи, которую, когда мы хотим её дискредитировать, мы называем предрассудком; когда хотим возвысить — интуицией, даже вдохновением. Было бы праздным делом иллюстрировать это положение; вся история Заблуждения есть история логических исходов того, что мы счастливо называем «недоразумениями». История Преследования — это повесть о том, как неизбежные заключения, достигнутые рассуждением, выдают себя за истину. Событие Голгофы не было вызвано поспешной, безумной вспышкой народного чувства. Это был триумф рассуждения: неизбежный исход более чем одной логической последовательности; Распятие не было преступлением, но совершенно похвальным деянием, если право то, что разумно. И вот почему сердца религиозных иудеев ожесточились и разум их омрачился; они воистину делали то, что было право в их собственных глазах. Удивительно видеть, как мысли внутри нас гонят нас вперёд к неизбежному заключению — даже против нашей воли. Как же может заключение, представляющееся нам помимо нашей воли, оказаться неправильным?

Логическая определённость и нравственная правота — Совестливый иудей и Распятие — Поставим себя на мгновение на место логичного и совестливого иудея.

«„Иегова“ — имя благоговейного страха, недоступное ни в мысли, ни в действии, иначе как путями, Им Самим указанными. Пытаться приблизиться незаконным путём — значит богохульствовать. Поскольку Иегова бесконечно велик, дерзновенное оскорбление бесконечно гнусно, оно преступно, оно есть последнее преступление, совершённое против Того, Кто есть Первый. Богохульник достоин смерти. Этот Человек делает Себя равным Богу, Неприступному. Он богохульник, надменный как Веельзевул. Он вдвойне достоин смерти. Народу иудеев вверено соблюдение Почитаемого Имени; на них лежит обязанность истребить богохульника. Этот Человек должен умереть».

Вот секрет той яростной ненависти, которая преследовала по пятам безупречную Жизнь. Эти люди следовали велениям разума и знали — так они сказали бы, — что делают правое дело. Здесь перед нами то непобедимое неведение, которое не смог просветить Свет мира; и Тот,

«Кто знает нас как мы сами,

Но любит лучше, чем мы знаем»,

возносит за них истинную мольбу: «Не ведают, что творят». Шаги аргумента неоспоримы; ошибка лежит в начальной идее — таком представлении об Иегове, которое делало представление о Христе неприемлемым, невозможным.

Патриотичный иудей и Распятие — Так рассуждал иудей, для которого его религия имела первостепенное значение. Патриотичный иудей, для которого сама религия была подчинена надеждам его нации, приходил через совсем иную цепь спонтанных аргументов к тому же неизбежному заключению:

«Иудеи — избранный народ. Первый долг иудея — перед своей нацией. Наступают критические времена. Великая надежда перед нами, но мы в тисках римлян; они могут раздавить национальную жизнь прежде, чем наша надежда осуществится. Ничто не должно тревожить их подозрений. Этот Человек? По всем рассказам, Он безвреден, возможно, праведен. Но Он волнует народ. Ходят слухи, что Его называют Царём Иудейским. Он не должен быть допущен погубить надежды нации. Он должен умереть. Лучше одному человеку умереть за народ, чем погибнуть всей нации».

Таким образом, величайшее преступление, когда-либо совершённое на земле, было совершено, вероятно, без всякого сознания преступности; напротив, с одобрением того ложного нравственного чувства, которое поддерживает своим согласием всякое разумное действие. Распятие было логическим и необходимым исходом идей, впитанных преследовавшими Христа иудеями от колыбели. Так и всякое преследование: ни одно не рождается из обстоятельств и часа, но происходит из привычки мышления целой жизни.

Первичные идеи, получаемые от родителей — Именно первичный импульс к привычкам мышления дети должны получать от своих родителей; и, поскольку мысль и действие человека, обращённые к Богу, суть «Самый пульс машины»,

введение таких первичных идей, которые устремляют душу к Богу, есть первый долг и высочайшая привилегия родителей. Какой бы грех неверия ни совершал человек — неужели родители его вовсе без вины?

Первое приближение к Богу — Рассмотрим, что обычно делается в этом отношении в детской. Едва маленькое существо начинает лепетать, его учат становиться на колени на коленях у матери и говорить «Боже, благослови…», а затем следует список близких и дорогих, и «Боже, благослови… и сделай его хорошим мальчиком, ради Иисуса. Аминь». Это очень трогательно и прекрасно. Однажды я заглянула в открытую дверь коттеджа в деревне на пустоши и увидела маленького ребёнка в ночной рубашке, в молитвенной позе на коленях у матери, читающего вечернюю молитву.. Это место с тех пор остаётся для меня своего рода святилищем. Нет зрелища более трогательного и нежного. Затем, как только он может выговорить слова,

«Нежный Иисус, кроткий и смиренный»,

добавляется к молитве маленького, а позже — «Отче наш». Ничего не могло быть более подходящего и более прекрасного, чем эти утренние и вечерние приближения к Богу, когда маленькие дети приводятся к Нему своими матерями. И большинство из нас, оглядываясь назад, помнит, как освящали душу эти ранние молитвы. Но не могло ли бы быть сделано больше? Сколько раз в день мать возносит своё сердце к Богу, проходя мимо своих детей, а они никогда не знают об этом!

«Сегодня я говорила с ними (мальчиком и девочкой четырёх и пяти лет) о Ревекке у колодца. Они были очень заинтересованы, особенно тем, как Елиезер молился в сердце своём и ответ пришёл тотчас. Они спросили: «Как он молился?» Я сказала: «Я часто молюсь в сердце своём, когда вы ничего об этом не знаете. Иногда вы начинаете проявлять непослушный дух, и я молюсь за вас в сердце своём, и почти тотчас я чувствую, что добрый дух приходит, и ваши лица показывают, что моя молитва услышана».

О. погладила мою руку и сказала: «Дорогая мама, я буду помнить об этом!» Мальчик выглядел задумчивым, но ничего не сказал; но когда они легли в постель, я преклонила колени, чтобы помолиться за них, прежде чем уйти, и когда я встала, мальчик сказал: «Мама, Бог наполнил моё сердце добротой, пока ты молилась за нас; и, мама, я постараюсь завтра».

Беседа вслух перед детьми — Возможно ли, чтобы мать, оставшись наедине с детьми, иногда вела эту беседу вслух, чтобы дети росли в ощущении присутствия Бога? Вероятно, многим матерям было бы трудно преодолеть барьер духовной сдержанности даже перед собственными детьми. Но если бы это могло быть сделано, не привело бы это к радостной и естественной жизни в осознанном присутствии Бога?

Детская благодарность — Одна мать, помнившая маленький дешёвый флакончик духов как раннюю радость своего собственного детства, принесла домой три таких флакончика трём своим маленьким девочкам. Они получили их на следующее утро за семейным завтраком и радовались им всю трапезу. Прежде чем завтрак кончился, мать позвали, и маленькая М. осталась сидеть довольно одиноко со своим флакончиком и остатками завтрака. И из чистого колодца сердца маленькой девочки вырвалось это, не предназначенное ни для чьих ушей: «Дорогая мама, ты слишком добра!». Подумайте о радости матери, которая подслушала бы, как её маленькое дитя бормочет над первым весенним первоцветом: «Дорогой Боже, Ты слишком добр!». Дети так подражательны, что если они слышат, как их родители постоянно изливают вслух свои радости и страхи, свои благодарности и желания, то и у них найдётся много что сказать.

Другой момент в этой связи — Маленький немецкий ребёнок много раз в день слышит и говорит о der liebe Gott (о милом Боге); правда, он обращается к Нему на «Ты» (Du), но это «Ты» — часть его повседневной речи; круг самых дорогих и близких очерчен магическим «Ты». Так и маленький французский ребёнок, чья мысль и слово всегда о le bon Dieu (о добром Боге); он тоже говорит «Ты», но так он говорит с самыми близкими ему людьми.

Архаичные формы в детских молитвах — А вот маленький английский ребёнок оказывается выброшенным на холод архаичной формой обращения — благоговейной для нас, старших, но, будьте уверены, отпугивающей для ребёнка. Что касается молитвы «Отче наш» — каким благом было бы поистине благоговейное переложение её на современный английский язык! Для нас, научившихся её читать по складам, нынешняя форма дорога, почти священна; но мы не должны забывать, что это всё же только перевод и, возможно, самый архаичный отрывок английского языка в современном употреблении. «Который еси» (which art), обычно произносимое как «chart», ничего не значит для ребёнка. «Да святится» (hallowed) — для него язык чужой страны; «должникам» (trespasses) — полуюридический термин, который вряд ли когда-либо войдёт в его повседневную речь; и никакое объяснение не сделает для него «Thy» (архаичная форма «Твой») столь же сильным, как «Your». Заставлять ребёнка произносить свои молитвы на чужом языке — значит воздвигать барьер между ним и его «Всемогущим Любящим». Не отважиться ли нам учить наших детей говорить «Дорогой Боже»?

Родитель, конечно, может верить, что для Небесного Отца нет ничего сладостнее, чем когда маленький ребёнок, привыкший к Богу, естественно обращается к Нему как к «дорогому Богу» — за сочувствием в радости и помощью в беде.

Пусть дети растут в сознании, что посреди них постоянно и непосредственно пребывает Тот, Кто радуется их радости и разделяет их печали. Тогда вы можете смеяться над всеми нападками «неверия»: для того, кто знает своего Бога так же близко, как отца или мать, жену или дитя (только гораздо лучше), всякое неверие — просто глупость.

«Глас Царский» — Пусть они растут также с «гласом Царским» посреди них. В этом бедном материале, который мы называем человеческой природой, есть источники верности, поклонения, страстной преданности, радостного служения, которые, увы, нужно откупоривать в отяжелевшем землёй старом сердце, но которые просят лишь места, чтобы течь из сердца ребёнка. Нет ни защиты, ни радости, подобной той, что бывает под началом, когда тобой обладают, тобой управляют, когда ты постоянно служишь Тому, Кому радостно повиноваться.

Мы упускаем это из виду в нашей современной цивилизации, но царь, вождь подразумевает войну, врага, победу — возможное поражение и позор. И это представление о жизни нужно внушать детям как можно раньше.

Битва Христа с дьяволом — «Обдумав этот вопрос с некоторой тщательностью, я решил, что не могу сделать ничего лучше, чем изложить вам мой взгляд на то, что выносил из нашей школы полвека назад обычный мальчик и что сослужило ему лучшую службу — было наивысшей ценностью для него — в последующей жизни… Я сомневался, что поставить на первое место, и отнюдь не уверен, что немногие оставшиеся из моих старых школьных товарищей согласились бы со мной. Но, говоря за себя, я думаю, что нашей самой яркой чертой было чувство, что в школе и в интернате мы тренируемся для великой битвы — более того, уже участвуем в ней. Битвы, которая продлится всю нашу жизнь и испытает все наши силы — физические, интеллектуальные и нравственные — до предела. Нужно ли говорить, что эта битва — древняя как мир битва добра со злом, света и истины против тьмы и греха, Христа против дьявола».

Так сказал автор «Школьных дней Тома Брауна» Томас Хьюз в обращении к школе Регби, произнесённом в недавнее воскресенье Quinquagesima. Это сказано прямо, без обиняков; воспитание достойно этого имени лишь тогда, когда учит этому уроку; и этот урок должен быть усвоен дома, прежде чем ребёнок ступит в любую другую школу жизни. Оскорбление для детей — говорить, что они слишком малы, чтобы понять то, ради чего мы посланы в мир.

«О, Боже, как трудно делать Божью работу!» — Мальчик пяти лет, правнук доктора Арнольда, сидел с матерью за фортепиано, выбирая воскресный гимн; он выбрал «Да будет воля Твоя» и, как особенно любимый, стих, начинающийся со слов: «Обнови мою волю изо дня в день». Выбор гимна и стиха несколько озадачил его мать, которая получила дальнейшее проникновение в мир детской мысли, когда маленький мальчик сказал с тоской: «О, Боже, как трудно делать Божью работу!».

Разница между действием и перенесением не была ему ясна, но битва, борьба и напряжение жизни уже давили на дух «беззаботного, счастливого ребёнка». О том, что злая духовная личность может проникнуть в их мысли и побудить их «быть непослушными», дети узнают всё слишком рано и понимают, возможно, лучше, чем мы. Затем они бывают раздражены, «непослушны», отделены, грешны — нуждаясь в исцелении столь же истинно, как и седой грешник, и гораздо более сознавая свою нужду, потому что нежная душа ребёнка, подобно коже младенца, воспаляется духовной болью.

«Это очень хорошо со стороны Бога, что Он так часто прощает меня; я сегодня так много раз была непослушна», — сказала печальная маленькая грешница шести лет, отнюдь не потому, что кто-то другой потрудился убедить её в её непослушании. Даже жизнерадостность «маленькой Марджори» не устояла против этого печального чувства недостатков: —

«Вчера я вела себя крайне дурно в Божьей святейшей церкви, ибо я не внимала и не давала внимать Изабелле… и это был тот самый дьявол, который искушал Иова, что искушал меня, я уверена; но он устоял против Сатаны, хотя имел чирьи и многие другие несчастья, которых я избежала» — (в шесть лет!)

Мы не можем не улыбнуться этим маленьким «преступлениям», но мы не должны улыбаться слишком много и позволять детям быть подавленными из-за избытка «непослушания», когда они должны жить в мгновенном исцелении, во Имя, спасительное для мира.

Глава 7. Родитель как школьный учитель

«Школьный учитель заставит его сидеть смирно!» — «Сидеть смирно», то есть «приходить, когда позовут», судя по всему, ибо замечание касалось юного создания, которое с невозмутимостью продолжало крутить волчок, не обращая внимания на прерывистый поток родительских увещеваний — мать считала, что пора ложиться спать. Обстоятельства меняются, но разве не слышали мы и в более высоких слоях общества, как полагаются на школьного учителя, чтобы заставить ребёнка «сидеть смирно» после изрядной умственной и нравственной распущенности дома?

Почему эту задачу оставляют учителю — «Он ещё маленький; со временем узнает лучше». «Моё мнение: пусть у детей будет счастливое детство. Время для ограничений и противоречий придёт, когда пойдут в школу». «Мы не сторонники наказаний детей; любите детей и оставьте их в покое — вот наш принцип». «В жизни им встретится достаточно жестокости. Детство не должно оставить у них горьких воспоминаний». «Школа их вышколит. Пусть растут, как жеребята, пока не придёт время их объезжать. Всё молодое должно иметь свободу резвиться». «Что в кости вскормлено, то в мясе не сокроешь. Я не придаю большого значения всей этой обрезке и лепке детей. Уничтожает индивидуальность». «Когда станет старше, будет знать лучше. Время лечит многие недостатки». И так далее; мы могли бы заполнить страницы мудрыми речами, которые люди произносят, предпочитая, по той или иной отличной причине, оставить школьному учителю задачу заставить ребёнка «сидеть смирно».

И оправдывает ли учитель свою репутацию? Насколько успешно он справляется с ребёнком, который приходит к нему, не умея управлять собой? Его действительные и заслуженные успехи — с детьми, которые были приучены «сидеть смирно» дома. Его радость от таких детей безгранична; труды, которые он на них тратит, не знают предела; успешные карьеры, на которые он способен их направить, превосходят амбиции самых честолюбивых из человеческих существ (осмелимся ли мы сказать?) — родителей, тихих, здравомыслящих, приземлённых родителей. Но учитель мало приписывает себе заслуг в этих счастливых результатах. Учителя и учительницы — люди скромные, хотя их добродетели не всегда признаются.

Его успехи — с детьми, которые были воспитаны дома — «С тем-то можно сделать всё что угодно; его родители так хорошо его подготовили». Заметьте, учитель мало приписывает себе заслуг (отнюдь не столько, сколько заслуживает); а почему? Опыт делает дураков мудрыми; а что же тогда с теми, кто добавляет опыт к мудрости? «Люди присылают нам своих неотёсанных детёнышей, чтобы мы придали им форму, — и что мы можем сделать?». Ответ на этот вопрос касается родителей довольно близко: что и насколько может сделать школьный учитель, чтобы заставить «сидеть смирно» мальчика, который не был к этому приучен с детства?

Никакие уговоры не заставят вас «сидеть смирно», если вы устрица; нет, даже если вы треска. У вас должен быть позвоночник, и ваш позвоночник должен научиться своей работе, прежде чем вы сможете сидеть смирно. Несомненно, человеческая устрица может отрастить позвоночник, и человеческая треска может привыкнуть сидеть смирно, и когда-нибудь, возможно, мы узнаем о героических усилиях, которые прилагают учителя, чтобы подпереть, подтянуть, вытянуть и вообще поддерживать в бодрости и заставлять сидеть смирно существ, чья привычка — распускаться. Иногда результат удивителен; они сидят смирно в ряду с остальными и выглядят вполне прилично; даже когда убрать подпорки, они ещё некоторое время сохраняют привычку сидеть смирно. Учитель начинает потирать руки, а родители говорят: «А я что говорил? Разве я не всегда говорил, что Джек в конце концов исправится?». Подождите немного. Конец ещё не настал.

Привычки школьной жизни механичны — Привычки школьной жизни, как и военной, более или менее механичны. Ранние привычки жизненно важны; происходит возврат к ним, и Джек распускается как мужчина точно так же, как распускался ребёнком, только ещё больше. Различные социальные подпорки поддерживают его в сидячем положении; у него хватает ума казаться «сидящим смирно»; он мил, и жизнь его респектабельна; и никто не подозревает, что этот покладистый мистер Джон Браун — неудачник: человек, у которого были задатки величия и который мог бы быть полезен миру, если бы с младенчества был подчинён дисциплине.

Умственная «распущенность» на примере Эдуарда Уэверли — «Распущенность» — слово некрасивое, но и состояние, о котором мы думаем, отнюдь не всегда неизящно. Скотт даёт восхитительную иллюстрацию одного вида умственной распущенности в «Уэверли»:

«Способности Эдуарда Уэверли к восприятию были столь быстры, что почти походили на интуицию, и забота его наставника состояла в том, чтобы, выражаясь языком охотника, не дать ему загнать дичь; то есть, чтобы он не приобретал знания поверхностным, недостаточным образом. И здесь наставнику приходилось бороться с другой склонностью, слишком часто сопутствующей блеску воображения и живости ума — а именно с ленью, которую может пробудить лишь сильный мотив удовольствия и которая оставляет занятия, как только удовлетворено любопытство, исчерпано удовольствие от преодоления первых трудностей и кончилась новизна занятия».

И повествование показывает, без навязчивого морализаторства, как Уэверли был нерешительным по природе, как он всегда был игрушкой обстоятельств, ибо в юности не научился управлять своей жизнью. Он впутывается во многие (весьма занимательные) злоключения, потому что ему не удалось через занятия обрести ту живость ума и самообладание, которые делают человека мужчиной. Много приятного случается с ним, но ни одного из этих приятных событий — если не считать любви Розы Брэдуордин, а когда женщина была справедлива в раздаче своих милостей? — ни одного не заслужил он собственным умом или доблестью. Каждое преимущество и успех, приходившие к нему, были заработком другого человека. Старший Уэверли имел не только состояние, но и силу характера, чтобы приобретать друзей, так что нас не печалит судьба этого милого молодого человека, к которому мы не можем не питать привязанности; он ничего не делает, чтобы проложить свой путь; и он делает всё, чтобы себе помешать, по чистому недостатку способности к самоуправлению, Но у его дяди есть состояние и друзья, и всё кончается хорошо.

Ради, без сомнения, молодых людей, находящихся в менее счастливых обстоятельствах, и ради родителей, которые не способны играть роль щедрого Провидения для сыновей и дочерей, которых они не приспособили к управлению собственной жизнью, великий романист заботится указать, что личная неудача Эдуарда Уэверли в жизни была виной его воспитания. Способности его были даже блестящи, но «я должен» с самых ранних дней ожидало «я хочу», и он так и не научился принуждать себя к исполнению собственных решений.

Родители склонны оставлять воспитание способности к самопринуждению учителю — Именно это «укрощение» родители склонны оставлять школьному учителю. Они не дают детям той дисциплины, которая приводит к способности к самопринуждению; и со временем, когда они передают эту задачу другому, время для обучения искусству самообладания уходит, и хороший характер портится из-за лени и своеволия.

«Но почему бы не оставить учителю задачу заставить ребёнка „сидеть смирно“? Для ребёнка естественно быть свободным, как птица, в вопросах, не имеющих нравственного значения. Мы не позволили бы ему лгать, но если он ненавидит уроки, возможно, это способ Природы показать, что от занятий лучше воздержаться».

Мы не предназначены расти в природном состоянии — Мы должны смотреть фактам в лицо. Мы не предназначены расти в природном состоянии. В утверждении, что такой-то «естествен», есть нечто простое, окончательное, даже идиллическое. Чего же ещё желать? Жан-Жак Руссо проповедовал доктрину естественного воспитания, и ни один реформатор не имел большего числа последователей. «Это человеческая природа», — говорим мы, когда буйный Гарри вырывает барабан у Джека; когда малышка Марджори, которой нет и двух лет, с визгом отнимает у Сьюзи куклу. Так оно и есть, и именно поэтому с этим нужно разбираться рано. Даже Марджори нужно учить лучшему.

«Я всегда заканчиваю учить моих детей послушанию до того, как им исполнится год», — сказала одна мудрая мать.

И всякий, кто знает природу детей и возможности, открытые перед воспитателем, скажет: почему бы и нет? Послушание на первом году, а затем все добродетели хорошей жизни по мере того, как идут годы; каждый год с его определённой работой в формировании характера. Является ли Эдуард эгоистичным ребёнком к своему пятому дню рождения? Этот факт отмечается в родительском ежегоднике с решением, что к шестому дню рождения он, с Божьей помощью, станет щедрым ребёнком. Тут читатель, не осознавший, что осуществление дисциплины есть одна из главных функций родительства, улыбается и говорит о «человеческой природе» с видом, будто это неопровержимый аргумент.

Первая функция родителя — дисциплина — Но мы живём в искупленном мире, и один из смыслов, который несёт это непостижимое выражение, состоит в том, что долг тех, кто имеет попечение о детях, — искоренить каждый вульгарный и ненавистный порок, насадить и взрастить плоды Царства в детях, которые были изъяты из царства природы в царство благодати; то есть во всех детях, родившихся в этот искупленный мир. Родитель, верящий, что возможности добродетельного воспитания безграничны, примется за дело с радостной уверенностью, откажется от пустой болтовни о «Природе» — будь то как о прекрасной самой по себе или как о непреодолимой силе, — и осознает, что первая функция родителя есть та функция дисциплины, которую так охотно передают школьному учителю.

Воспитание есть дисциплина — Дисциплина не означает розгу, ни угол, ни тапок, ни постель, ни какое-либо иное последнее прибежище слабых. Чем скорее мы перестанем верить в чисто наказательное страдание как часть Божественного плана, тем скорее судорожное прибегание к розге исчезнет из семей. Мы не говорим, что розга никогда не полезна; мы говорим, что она никогда не должна быть необходимой. Дело в том, что многие из нас не верят в воспитание, кроме как в смысле приобретения некоторого количества знаний; но воспитание, которое будет целительно и методически работать с каждым изъяном характера, не входит в нашу картину возможного. Но именно это мы имеем в виду, когда говорим: Воспитание есть дисциплина. Там, где родители терпят неудачу, бедная душа имеет ещё один шанс в дисциплине жизни; но мы должны помнить, что если для ребёнка естественно подчиняться дисциплине, то для недисциплинированного взрослого естественно со страстным своеволием биться головой об обстоятельства, которые служат для его воспитания; так что родитель, который намеренно оставляет своего ребёнка, чтобы его «вышколил» учитель или жизнь, оставляет его на битву, в которой все шансы против него. Телосложение, темперамент, расположение духа, карьера, привязанности, устремления человека — всё это более или менее результат той дисциплины, которой его подвергли родители, или того беззакония, которое они позволили.

Дисциплина — это не наказание — Что такое дисциплина? Посмотрите на слово; в нём нет и намёка на наказание. Ученик (disciple) — это последователь, а дисциплина — это состояние последователя; учащегося, подражателя. Отцам и матерям не следует забывать, что их дети — по самому порядку Природы — их ученики. Никто не собирает вокруг себя учеников, если не желает внушить им определённые принципы, или по крайней мере максимы, правила жизни. Так и родитель должен иметь в сердце понятия о жизни и долге, которые он неустанно трудится внушить своим детям.

Как привлекают учеников — Тот, кто хочет привлечь учеников, не полагается на силу; но на три вещи: на привлекательность своего учения, на убедительность его изложения и на энтузиазм своих учеников. Так и родитель имеет учения о совершенной жизни, которые он умеет постоянно преподносить с привлекательной силой, пока дети не воспламенятся таким рвением к добродетели и святости, которое понесёт их вперёд большими скачками.

Неуклонное движение по тщательному плану — Далее, учитель не внушает свои учения ученикам всё сразу, но здесь — немного, там немного — неуклонное движение по тщательному плану. Так и родитель, который хочет, чтобы его дитя стало причастником Божественной природы, имеет план, восходящую шкалу добродетелей, в которой он усердно упражняет своего юного ученика. Он к вере, которой ребёнок так богато наделён, прибавляет добродетель; к добродетели — знание; к знанию — самообладание. Научив своего ребёнка самообладанию, он воспитывает в нём терпение; к терпению прибавляет благочестие; к благочестию — доброту; к доброте — любовь. Эти и подобные им добродетели мудрые родители взращивают так же систематически и с такими же определёнными результатами, как если бы они учили чтению, письму и арифметике.

Но как? Ответ охватывает столь широкое поле, что мы должны оставить его для другой главы. Сейчас только одно: у каждого качества есть свой недостаток, у каждого недостатка — своё качество. Исследуйте вашего ребёнка; у него есть качества, он щедр; позаботьтесь, чтобы этот милый маленький человечек, который готов отдать свою душу, не был также опрометчив, порывист, своеволен, страстен, «ничей враг, кроме самого себя». От родителей зависит понизить высокие места и возвысить долины, сделать прямыми пути для ног своего маленького сына.

Глава 8. Воспитание характера

Родители как воспитатели

«Что получил я от отца?

Жизни бодрой мощь и волю;

Что от матери моей?

Жизнерадостность и долю

К сочинительству склонять», —

говорит Гёте; ибо поэты, как и все мы, рождаются, а не делаются, и большую часть того, чем они являются, получают от родителей. Но не нужно было поэту или современному учёному открывать это; люди знали это испокон веку. «Каков отец, таково и дитя», — говорили они и удовлетворялись; ибо в прежние времена было не принято досконально выяснять великие факты жизни.

Насколько значима наследственность? — Сейчас не так; мы говорим об этом снова и снова; называем это наследственностью и принимаем в расчёт если не на практике, то по крайней мере в наших представлениях. Никто теперь не пишет биографию, не пытаясь представить предков и раннее окружение, которые объяснили бы его героя или героиню. Этот факт наследственности очень на виду у публики, и со временем он повлияет на те смутные представления, которые люди имеют о воспитании. Примерно так: «Гарольд — способный мальчик, но у него нет ни малейшей способности к вниманию». «О, я знаю, что нет; но что же делать, бедное дитя не виновато! „Что в кости вскормлено“, знаете; а у нас ветреность ума с обеих сторон».

И вот практический воспитательный вопрос нашего времени именно в этом: может ли он помочь себе? Или могут ли его родители помочь себе? Или ребёнок должен всю жизнь мириться с любым унаследованным изъяном? Дело в том, что многие из нас, профессиональных педагогов, целятся немного мимо цели; мы говорим так, будто развитие определённых способностей есть главная цель воспитания; и мы указываем на наши результаты — интеллектуальные, нравственные, эстетические, физические — со словами: «Вот что может сделать воспитание!».

Для воспитания детям нужнее всего возможность — Но мы забываем, что ребёнок имеет врождённые влечения ко всему, что мы ему даём. Как здоровому ребёнку нужны его обед и его постель, так же он жаждет знания, совершенства, красоты, силы, общения; и всё, что ему нужно — это возможность. Дайте ему возможность любить и учиться — и он будет любить и учиться, ибо «такова его природа». Всякий, кто замечал сладостную разумность, быстрый ум, светлые фантазии ребёнка, подумает, что наша суета о правильных предметах для развития этих качеств подобна вопросу: «Как нам заставить голодного человека пообедать?».

Многие получили склонность к естественным наукам потому, что в детстве жили в деревне и имели возможность наблюдать живые существа и их повадки. Никто не трудился развивать их способности; всё, что у них было — это возможность. Если ум мальчика забит другими вещами, у него нет возможности; и вы можете встретить образованных людей, которые прожили большую часть жизни в деревне и не отличают дрозда от чёрного дрозда. Я знаю женщину, которая развила в себе и философскую, и литературную склонность, потому что в десять лет ей позволили читать старые тома «Зрителя» — что, как она считает, было самой действенной частью её образования.

Эксперимент в художественном воспитании — И ещё: совсем недавно я наблюдала необычайный воспитательный результат, вызванный одной лишь возможностью. Моя знакомая, которая занималась с рабочим клубом для мальчиков, взялась обучать класс лепке из глины. Отбора не было; мальчики были с фабрик, взяты как попало, без всяких задатков, за исключением того, что, как говорила их учительница, они не были «испорчены» — то есть их не учили рисовать обычным способом. Она дала им глину, модель, один-два инструмента для лепки, а также, будучи художницей, передала им чувство того объекта, который нужно было скопировать. После полудюжины уроков то, что они создали, можно назвать не иначе как произведениями искусства; и восхитительно было видеть, с какой силой и воодушевлением они работали, как художественный инстинкт улавливал суть объекта — например, складочки от маленькой ножки, которые делают детский башмачок предметом для поцелуев. Эта дама утверждает, что она лишь выпустила наружу то, что было в мальчиках; но она сделала больше — её собственный художественный энтузиазм пробудил художественное усилие. Даже принимая во внимание энтузиазм учителя (хотелось бы нам всегда рассчитывать на этот фактор), это остаётся справедливым примером, доказывающим нашу мысль: дайте детям возможность и направление — и они сделают большую часть своего собственного воспитания — интеллектуального, эстетического, даже нравственного — благодаря тем чудесно уравновешенным желаниям, силам и привязанностям, которые составляют человеческую природу. Это радостное учение, которое должно было бы означать, что родителям и учителям больше нечего делать. Пути для их энергии, немного направления, немного контроля — и тогда мы можем сидеть сложа руки и смотреть, как дети сами все делают. Но на самом деле нужно сделать две вещи: развить способности — здесь наша небольшая помощь идёт далеко; и сформировать характер — а здесь дети подобны глине в руках горшечника, совершенно зависимы от своих родителей.

Но характер есть достижение — Задатки, интеллект, гений — достаются по большей части от природы; но характер есть достижение — единственное практическое достижение, возможное для нас самих и для наших детей. И весь реальный прогресс в семье или индивидууме совершается по линиям характера. Наши великие люди велики просто благодаря своей силе характера. Именно за это, а не за литературные успехи, Карлейль и Джонсон велики. «Жизнь Сэмюэла Джонсона» — произведение, быть может, более удачное в литературном смысле, чем всё, что написал его учитель, и, возможно, заслуживающее этого. Но какую же роль в конце концов играет сам Босуэлл?

Два способа сохранения душевного здоровья — Величие и малость принадлежат характеру, и жизнь была бы скучна, если бы все мы были отлиты в одну форму; но почему же мы так различаемся? Конечно, из-за наших унаследованных качеств. Именно наследственные тенденции приводят к характеру. Человек щедрый, упрямый, вспыльчивый, благочестивый — таков, в общем, потому, что такая черта характера передается по наследству в его семье. Какой-то предок получил от своих обстоятельств склонность к пороку или добродетели, и эта склонность будет повторяться до скончания времён. Чтобы спасти это отдельное качество от преувеличения, которое разрушило бы равновесие качеств, называемое нами душевным здоровьем, предусмотрены две противодействующие силы: брак с людьми из чужих семей и воспитание.

Развитие характера — главная задача воспитания — Теперь мы возвращаемся к тому, с чего начали. Если развитие характера, а не способностей, есть главная задача воспитания, и если люди рождаются, так сказать, готовыми, со всеми элементами своего будущего характера в себе, которые непременно разовьются временем и обстоятельствами, то что же остаётся делать воспитанию?

Правдоподобные причины ничего не делать — Очень часто голосуют за то, чтобы ничего не делать; хотя есть три-четыре способа прийти к такому заключению.

Например: «Какой в этом прок? Отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина». Томми упрям как маленький мул — но чего же вы хотите? Таким же был его отец. Такими были все Джонсы испокон веку»; И упрямство Томми принимается как факт, которому не помочь и не помешать.

Или: Мери — бабочка-ребёнок, ни за что не может быть постоянна и пяти минут. «Этот ребёнок — вылитая я!» — говорит её мать; «но время её успокоит». Фанни же поёт сама себе колыбельную с гимном «Сицилийская вечерня» (нянина колыбельная) прежде, чем научится говорить. «Странно, как музыкальный слух передаётся в нашей семье!» — комментируют, но никаких особых усилий для развития таланта не прилагают.

Другой ребёнок задаёт странные вопросы, склонен подшучивать над священными вещами, называть отца «Томом» и вообще проявлять недостаток почтительности. Его родители — люди серьёзные; они вспоминают с болью о вольнодумстве дяди Гарри и решают взять курс на подавление. «Делай, что тебе велят, и никаких замечаний» — становится правилом жизни ребёнка, пока он не находит выходы, о которых дома и не подозревают.

В другом случае общепринятая мысль гораздо более соответствует сегодняшней науке; есть склонность к лёгочным заболеваниям: врачи берутся справляться с этой склонностью, пока ещё не укоренилась привычка к болезненности. Принимаются необходимые меры предосторожности, и нет причин, почему бы ребёнку не умереть в глубокой старости.

И ещё — есть родители, которые знают о достижениях науки в воспитании, но сомневаются в дозволенности искать у науки помощь в формировании характера. Они видят наследственные недостатки в своих детях, но приписывают их «природному пороку и растлению природы всякого человека, который естественно рождается от потомства Адамова». Они верят, что не их дело это исправлять; разве что недостаток мальчика будет слишком беспокоящим — например, бурный темперамент — тогда мать считает не вредным выбить розгой оскорбляющего Адама.

Но законы, по которым процветают тело, ум и нравственная природа, открыты наукой — Но насколько мы верим, что законы духовной жизни были нам открыты, настолько же, несомненно, хотя и не с той же святостью, были открыты законы, по которым тело, ум и нравственная природа процветают или приходят в упадок. Нам надлежит с ними ознакомиться; и христианский родитель, который чуждается науки и предпочитает воспитывать своих детей при свете Природы, когда свет авторитетного откровения меркнет, делает это к невосполнимой утрате для своих детей.

Человечество движется вперёд — Если человечество движется вперёд, то по линиям характера; ибо каждое новое поколение наследует лучшее из того, что было прежде, и прибавляет к нему. Мы должны были бы иметь сегодня самый цвет и плод того, что готовилось через длинные линии предков. Дети всегда были прекрасны — ещё с того дня, когда маленького ребёнка на улицах Иерусалима подняли и поставили посреди, чтобы показать, какого рода князья в грядущем Царстве:

«В Царстве дети — вы прочтёте

Это в их глазах, горящих;

Вся свобода Царства — в детской

Их бездумности звенящей».