Бесплатный фрагмент - Сахарок для Робусты

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми, живыми или мертвыми, случайны.

Глава 1

Каждый раз в Санкт-Петербурге наблюдаются ровно одни и те же виды лжи: первая — это прогноз погоды, заверяющий, что сегодня-то непременно будет солнце, и мне не обязательно брать с собой зонт; вторая — это вечное «я перезвоню» и третья — мои аплодисменты.

Я стою в седьмом ряду партера, и кажется, что меня зажало между, я бы сказала «грузной» дамой в бархате (но нет, просто толстой), от нее пахнет нафталином и «Красной Москвой», и тощим студентом консерватории, у которого мокрые ладони, и он все время ерзает. На сцене какой-то юный гений терзает виолончель, выдавливая из нее какой-то ужасный звук, похожий то ли на скрип телеги, то ли на стон умирающего кита, но последнего, благо, я никогда не слышала. Публика вежливо скучает. Кто-то украдкой проверяет часы, кто-то спит с открытыми глазами. Еще немного, и этот скучный концерт превратится в настоящее бедствие.

Им всем плевать. Мне — тем более, но мне за это платят.

— Сейчас, — командует мне в наушник старший координирует.

Я выжидаю ровно секунду. Гений на сцене вскидывает смычок, повисает драматичная пауза. И я делаю это.

Я хлопаю. Сначала один звонкий, уверенный удар ладоней. Потом второй. Третий. Я вкладываю в этот звук всю свою страсть, которой в его музыке нет и в помине. Я изображаю восторг. Я кричу «Браво!», идеально дозируя громкость, чтобы это звучало не истерично, а искренне.

Эффект толпы срабатывает безотказно. Сонная биомасса вокруг меня вдруг оживает. Соседка в бархате вздрагивает, и тоже начинает хлопать. Студент подхватывает. Через десять секунд зал взрывается овациями. Гений кланяется, сияет, словно начищенный до блеска самовар. Он думает, что он бог. Он думает, что покорил их сердца. Наивный мальчик. Да ты просто оплачен по тарифу «Премиум» с выходом на бис, вот и все.

Концерт резко меняет свою оценку с «тухлого» на «потрясный», ведь зрителям в сердечко всегда западает лишь два момента: их ощущения в начале представления и в его конце.

Я — Анна Ромашкина. Мне двадцать, у меня ангельские голубые глаза, светлые локоны до лопаток и репутация девочки-одуванчика. А ещё я профессиональный клакер. Наемная совесть этого города. Я за дорого продаю эмоции тем, кто не способен их вызвать самостоятельно.

Когда концерт заканчивается, я чувствую привычную усталость в плечах. Руки гудят. Улыбка, будто приклеенная к лицу скотчем последние два часа, начинает сползать, обнажая мою настоящую суть — уставшую, злую и чертовски голодную. В зале неимоверно жарко, и вероятно, если я случайно задену ресницы пальцами — под глазами останутся черные следы. Мне не нравится ярко краситься для концертов в филармонии. Я считаю, что подобного рода макияж мне не идет.

Я пробираюсь к выходу на ватных ногах, лавируя в потоке людей. Здесь катастрофически мало воздуха. Я прекрасно знаю свое дело: моя задача в данный момент — раствориться, исчезнуть до того, как кто-то заподозрит неладное. Но сегодня все идет не по плану.

Отец утром позвонил и сказал, что новый арендодатель грозится поднять ставку за нашу кофейню в два раза. В два, мать его, раза. Это значит, что мне придется брать больше смен в «Зернышке» и больше заказов здесь, в театре лжи. Мои мечты о спокойной учебе можно смыть в унитаз вместе с кофейной гущей.

Я сворачиваю в коридор, ведущий к служебному выходу, надеясь срезать путь через VIP-зону. Обычно здесь пусто, только охрана, с которой я давно договорилась обо всем за пару стаканчиков бесплатного латте.

Но сегодня коридор перегорожен. Точнее, его перегораживает гора.

Мужчина стоит спиной ко мне, разговаривая по телефону. Он огромный. Не просто высокий, а монументальный. Широченные плечи, темно-синий дорогой пиджак внатяжку, который, кажется, треснет, если этот человек решит глубоко вдохнуть. Прическа Малкольм, волосы на пару тонов темнее моих, мощная шея. От него буквально веет грубой силой — какой не место в филармонии.

— Я же сказал, мне плевать на условия, — рычит он в трубку. Его голос низкий, с хрипотцой, от которой по позвоночнику бегут мурашки. Неприятные. Или нет? — Если они не подпишут до завтра, я превращу их лица в отбивную. Юридически грамотно, разумеется.

Я закатываю глаза. Очередной хозяин жизни, решающий вопросы методом катка.

— Простите, — произношу я своим фирменным «невинным» тоном, пытаясь протиснуться между ним и стеной. — Разрешите пройти.

Он не двигается. Даже не оборачивается. Просто игнорирует меня, как надоедливую муху.

— Да пошел ты, — бормочет он собеседнику и сбрасывает вызов.

Я теряю терпение. Мои ноги гудят от каблуков, я хочу есть, и мне меньше всего хочется играть в вежливость с трамвайным хамом в костюме от Бриони.

— Эй, Скала, — я слегка тыкаю его пальцем в локоть. Твердый, как камень. — У вас, кажется, слуховой аппарат барахлит. Дайте пройти.

Мужчина медленно поворачивается.

Первое, что я замечаю — это глаза. Холодные, бирюзовые, редкие, похожие на воды Северного Атлантического. Цепкий взгляд хищника, который сыт, но не прочь поиграть с едой. У него жесткое лицо с резкими скулами, которые по обеим сторонам лица собрали все оттенки фиолетового и желтого, перебитый нос (что в совокупности немного портит аристократический холеный лоск его костюма) и шрам над бровью.

Он смотрит на меня сверху вниз. Медленно сканирует. Задерживается на губах, опускается к декольте (скромному, но все же), скользит по ногам. Я чувствую себя так, словно меня только что раздели и оценили стоимость каждого сантиметра кожи.

— Ты кто такая? — спрашивает он спокойным тоном, но в нем звенит металл. — Заблудилась, Красная Шапочка?

— Ромашка, — машинально поправляю я. — И я не заблудилась. Это вы перегородили проход своим эго. Оно у вас, видимо, отдельным рейсом летает.

Его брови ползут вверх. Кажется, он удивлен. Такие, как он, привыкли, что блондинки с кукольными лицами либо вешаются им на шею, либо испуганно молчат.

— Острая на язык, — усмехается он. Улыбка у него хищная. — А с виду — божий одуванчик. Сладкая, как сахар. Что ты здесь делаешь, Ромашка? Автограф клянчишь?

Он делает шаг ко мне. Я инстинктивно отступаю, но спина упирается в прохладную стену. Пространство между нами сжимается. От него пахнет дорогим табаком, кожей и эбеновым деревом. А ещё опасностью.

— Мне не нужны автографы от людей, у которых вместо мозга протеин, — я вскидываю подбородок, глядя ему прямо в глаза. Сердце колотится, как сумасшедшее, но я не показываю страха. Я актриса, черт, возьми. — Отодвиньтесь. Вы нарушаете мое личное пространство.

— А если не отодвинусь? — он упирается ладонью в стену рядом с моей головой.

Его лицо оказывается слишком близко. Я вижу, как расширяются его зрачки. Он играет со мной. Ему скучно, и я для него — минутное развлечение после скучного концерта.

— Тогда я закричу, — сладко улыбаюсь я. — И скажу охране, что вы пытались меня лапать. Учитывая вашу бандитскую рожу, поверят мне, а не вам.

Артем (я ещё не знаю, как его зовут, но ему бы подошло только это имя, с приставкой что-то вроде «Молот» или «Танк») смеется. Смех у него гулкий, идущий из груди.

— Смелая, — констатирует он, убирая руку. Но не отходит. — Мне такие нравятся. Обычно вы, питерские интеллигентки, падаете в обморок от одного моего взгляда.

— Я не интеллигентка, — фыркаю я. — рабочий класс. А теперь брысь с дороги.

Я пользуюсь моментом и ныряю под его рукой, стараясь не коснуться его тела. Но в узком коридоре это невозможно. Мое плечо задевает его грудь. На долю секунды меня обдает жаром. Это как прикоснуться к раскаленной печи. Электрический разряд прошибает от макушки до пяток, заставляя дыхание сбиться. Моя голова кружится, я запинаюсь и теряю равновесие. Снова хватаюсь за лапу этого самого амбала (иначе и не скажешь!), и шепчу про себя:

«Ну-у Аня-я!». Вслух же произношу:

— Ой, простите, здесь так тесно!

Наверное, теперь «Молот» думает, что я над ним натурально издеваюсь. Я выравниваюсь, отпускаю его руку, но в тот же момент оказываюсь в его крепких объятиях. Ну он и наглец!

— Зато теперь ты в моих руках. И ничего не сможешь с этим сделать, — ухмыльнувшись, прошептала мне на ухо эта побитая Скала.

— Быстро руки от меня убрал! Я тут работаю, придурок! Сейчас вызову охрану, — действительно пугаюсь я, и пытаюсь просунуть руку в карман сумочки, чтобы дотянуться до своего бейджа с сигнальной кнопкой.

— Вообще-то, это как посмотреть, кто из нас начал первым распускать руки, — бархатисто на полном серьезе замечает мужчина и никуда меня не отпускает, не думает ослабить свою хватку ни на йоту, только внимательно, с интересом исследует меня своими бирюзовыми глазищами. Еще чуть-чуть и сожрет!

— Ах, да? — снова иду в наступление я, перескакивая с ты на вы от волнения, и обратно. — То есть, это я, по вашему, грубо нарушила границы вашего особо охраняемого личного пространства?

— Не только, — шепчет Скала мне на ухо, и тоже перескакивает на вы. Правда, вряд ли от волнения. Он же не я, все-таки. — Вы ещё и сердце мое зацепили. Что я, по вашему, должен сделать? Тут не охрану, а полицию на место преступления вызывать надо!

Он мягко ловит и блокирует мою руку так, что на кнопку я нажать не успеваю. Надо сказать, за словом в карман он тоже не лезет. Думает, я поведусь на этот тупой подкат? Не так-то я уж и глупа, мистер Гора.

— Можно, конечно, — подмигиваю ему, потому что мой приступ страха и не вовремя накатывающей истерики наконец сменяется любопытством и я решаю подыграть. — Но думаю, вас заберут в отделение за незаконный захват… моего внимания. И прекращение поступления кислорода в мозг от вашей близости.

Гора издает звук, больше похожий на хрюканье, чем на смех, и тут же напоказ задумывается.

— Хм… Или, может, за незаконное присвоение вашей улыбки? — Мужчина, имени которого я до сих пор не знаю, несмотря на наши пикировки, наклоняется еще ближе ко мне, и у меня по телу начинают бегать крохотные, почти колючие мурашки. — Хотя, на самом деле, я думаю, что за прекращение моего самообладания ваше наказание тоже будет достаточно строгим. Тебе восемнадцать-то есть вообще?

— О, я боюсь, — пропускаю комментарий про свой возраст мимо ушей и слегка игриво отвечаю. — Боюсь быть побежденной в этой игре.

Я вдруг расслабляюсь, нежно обнимаю Скалу в ответ и томно вздыхаю. Это оказывается опасным, потому что я тут же ощущаю реакцию его тела на себя. Все его мышцы мгновенно превращаются в твердь. Он шумно выдыхает, и чуть отпустив меня, сдвигает свои руки — на мои — с моей талии.

— Тогда готовьтесь, — меня обжигает его горячий шепот, а следом за ним внезапно его грубые, мозолистые руки проводят по коже моих предплечий так нежно и чувственно, что я дрожу.

— Только попробуй! — высоко взвизгиваю я, испугавшись своей же реакции, отдергиваю руки и пытаюсь сделать шаг назад, но резко торможу себя. Я не трусиха! — Хотя… Может, я передумала.

Я возвращаю руки на место, решив проверить, насколько далеко зайдет этот «красавчик». А съездить по лицу я ему всегда успею. Ну, или по яйцам. Так ведь?

— Вот и прекрасно, — отвечает он, и мне тут же хочется стереть эту абсолютно бесячую ухмылку с его лица. — Как насчет того, чтобы сбежать отсюда вместе и продолжить совершать «преступление»?

Я решаю не отступать до конца.

— Зависит от того, насколько строгим будет наказание, — я тоже задумываюсь напоказ, в точности, как он минутами ранее. — Или от того, какое будет вознаграждение…

— О, обещаю, оно будет стоящим, — игриво, и с вызовом отвечает Скала. — Но, может быть, и тебе придется ради этого пойти на все возможные «преступления».

Это что он там себе успел напридумывать? Я замираю на миг, и он тоже. Он резко отпускает меня. Кажется, до нас обоих одновременно доходит, что игры — играми, но делать дальнейшие шаги по этому пути никто из нас двоих не готов.

Я чувствую его взгляд на своей спине — тяжелый, физически ощущаемый.

— Ещё увидимся, Ромашка, — бросает он мне вслед. И почему-то это слишком уверенно, и даже как угроза. — Только в твоих снах, качок, — огрызаюсь я, не оборачиваясь, и ускоряю шаг.

Вылетаю на улицу, под спасительный питерский дождь. По крайней мере сейчас он мне кажется именно таким. Начало февраля — а вместо снега с неба — льет дождь! Холодные капли остужают горячие щеки. Меня трясет от адреналина и от странного, тягучего напряжения, которое отдается где-то внутри.

Какой же он мудак. Самодовольный, наглый, властный мудак.

Я достаю телефон, и, вместо того, чтобы ехать, как обычно, на общественном, вызываю такси. Пока жду, гуглю имя на афише, которая висит рядом с VIP-входом. Там, среди спонсоров концерта, мелькает знакомое лицо.

Артем Морозов. Чемпион мира по боксу в полутяжелом весе. Прозвище — «Робуста».

Я хмыкаю, глядя на экран. Это что же получается? И правда, Артем?

— Робуста, — проговариваю про себя я, смакуя само слово на вкус одними губами.

Это самый дешевый, горький и грубый сорт кофе. В нем много кофеина, он сильно бодрит, дает резкий прилив энергии и оставляет вяжущее послевкусие. В чистом виде его пить тяжеловато — слишком крепко. Его добавляют в смеси только для крепости и дешевизны.

Идеальное прозвище.

Он такой и есть. Горький, пережженый, слишком крепкий для нормального человека. Я же предпочитаю арабику — мягкую, с кислинкой, сложную.

Я сажусь в такси, уверенная, что больше никогда не увижу этого «Робусту». Санкт-Петербург большой город, наши миры не пересекаются. Я варю кофе и продаю аплодисменты, он бьет людей по лицу за миллионы.

Однако, я довольно быстро узнаю о том, как же я ошиблась в этом плане.

Дома меня ждёт тишина. Отец уже спит, но свет на кухне горит. На столе лежит записка: «Анюта, не буди. Сердце шалит. Таблетки выпил. Деньги за аренду… Мы что-нибудь придумаем».

Я комкаю бумажку. «Что-нибудь придумаем» — это девиз нашей семьи последние три года, с тех пор как умерла мама. Только вот придумывать у папы получается все хуже.

Мой взгляд падает на сервант. Там, на средней полке, среди старых сервизов, стоит красиво инкрустированная разными блестяшками бутылка ликера. Мама из-за нее всегда тряслась, вроде как то ли ликер в ней был многогодовой выдержки, то ли сама бутылка — редкая вещь — дизайнерская или из девятнадцатого века, я так и не поняла и никогда в подробности вдаваться не хотела. Знаю наверняка только то, что дно у бутылки непростое — внутрь него папа вложил флешку с доступом к нашим накоплениям на черный день. Небольшой неприкосновенный запас — три тысячи долларов.

Папа, как и мама, берег эту бутылку как зеницу ока.

Но сейчас полка пуста. Ничего на ней не стоит. По-крайней мере, бутылка так уж точно. Сначала я думаю, что папа переставил ее, или доставал флешку, чтобы заплатить за аренду и начинаю обшаривать глазами комнату — бутылки нигде нет.

Холод ползет по спине, вытесняя остатки жара от встречи с боксером.

— Пап? — зову я негромко, заглядывая в спальню. Он спит, тяжело дыша. Лицо серое, усталое.

Я возвращаюсь в гостиную. Замок на входной двери не сломан. Окна целы. Значит, это был кто-то свой? Или папа сам отдал ее? Или…

В груди поднимается паника. Если денег нет, и бутылки нет, то завтра нас вышвырнут из кофейни. А отца добьет второй инфаркт.

Я хватаюсь за голову, сползая по стене на пол. Мне срочно нужен план. Мне срочно нужны деньги. Много и быстро.

Телефон в кармане вибрирует. Приходит уведомление из новостной ленты — я подписана на новости района.

«Скандал в благородном семействе! Известный боксер Артем Морозов выкупает историческое здание на Невском под свой новый спорт-бар. Текущие арендаторы будут выселены в течение недели».

И фото. Тот самый «Робуста». Смотрит с экрана своим тяжелым взглядом, от которого хочется спрятаться и одновременно… подойти ближе.

Я смотрю на адрес здания в статье. Невский, сорок два. Это адрес нашей кофейни. Мир сужается до размеров экрана смартфона. Воздух в комнате становится вязким, как сироп.

Значит, это он. Тот самый «новый арендодатель», о котором говорил отец. Тот самый хам из коридора, который сегодня смотрел на меня, как на десерт. Я не фаталистка, но в этот момент кажется, что судьба натурально издевается надо мной.

Я встаю, подхожу к окну и смотрю на Санкт-Петербург. В отражении стекла я вижу не милую баристу Анечку, а Анну, которая готова перегрызть глотку за своего отца.

— Ну что ж, Робуста, — шепчу я своему отражению. — Видимо, ты хотел войны. Ты ее получишь.

Глава 2

В кофейне «Зернышко» пахнет корицей. Семь утра. Невский проспект только продирает глаза, умываясь свежим пушистым снежком. После вчерашнего дождя все вокруг заледенело.

А я уже стою за стойкой, натянув на лицо свою лучшую маску из ассортимента в стиле: «Доброе утро, чего желаете»?.

Мой отец, Павел Андреевич, возится в подсобке. Я слышу, как он роняет коробку с салфетками и тихо матерится. Это на него не похоже. Раньше он обращался с вещами так же бережно, как с людьми. Но, особенно последний месяц, пока мы балансируем на краю долговой ямы, его руки дрожат, а нервы натянуты до предела.

— Ань, — он выглядывает в зал. Лицо серое, под глазами огромные мешки, словно чайные пакетики, которые заваривали трижды. — Ты не видела накладные на молоко?

— В папке, пап. Где всегда, — я улыбаюсь ему, хотя внутри все сжимается от жалости. Он выглядит так, как будто его, как говорят, «переехал каток».

Причем тот самый каток, который вчера стоял передо мной в коридоре филармонии.

Я встряхиваю головой, отгоняя образ широких плеч и наглых бирюзовых глаз. Не до него сейчас.

До сих пор надеюсь, что вчера, в приступе паранойи (которая у него обострилась из-за долгов), забрал инкрустированную бутылку в кофейню. У нас в кабинете есть сейф — старый, советский, но надежный. Папа часто говорил, что дома небезопасно.

Пока никого нет, я ныряю в кабинет.

— Пап, а ты «нашу бутылку» сюда принёс? — спрашиваю я, как бы между прочим, перебирая чеки.

Отец замирает с накладной в руках.

В его глазах я вижу именно то, чего боялась. Непонимание.

— Нет, Анюта. Она дома, на полке. Зачем мне ее таскать? Она же хрупкая.

У меня внутри что-то обрывается. Начинает сосать под ложечкой, как перед экзаменом.

— Точно? — голос предательски дрожит. — Просто я вчера смотрела… Ее там не было.

Отец бледнеет. Он хватается за край стола, и я вижу, как синеют его губы.

— Как не было? — шепчет он. — Там же… Там все, Аня.

— Я знаю, пап, — подлетаю к нему, усаживаю на стул, хватаю стакан с водой.

В глазах отца мелькает тень чего-то постыдного, знакомого мне еще по тем временам, когда он засиживался допоздна у телевизора, а наутро в доме витало напряжение.

— Пап… Это снова… карты? — спрашиваю я, но он лишь машет рукой, отвернувшись. — Тихо, тихо. Может, я не заметила. Я сегодня ещё раз посмотрю. Не нервничай, тебе нельзя.

Я вру. Я вру так же виртуозно, как хлопала вчера бездарному виолончелисту. Я обыскала всю квартиру. Бутылки нет. Соответственно, флешки тоже. Нас обокрали. Тихо, чисто, без взлома. Кто-то знал, где искать.

Отец пьет воду мелкими глотками, и его рука ходит ходуном, расплескивая жидкость на старые брюки.

— Если денег нет… — он смотрит на меня потерянным взглядом, каким обычно умеют смотреть только дети. — То сегодня все закончится. В десять утра придет новый собственник. Тот самый Морозов. Если я не отдам ему долг за аренду за полгода… Он расторгнет договор.

Морозов. Фамилия бьет наотмашь.

Значит, это все-таки не совпадение. Мой вчерашний «Робуста» — это и есть наш палач. И он придет сюда через три часа.

— Мы что-нибудь придумаем, — твержу я мантру, в которую сама не верю. — Я возьму аванс в театре. Продам что-нибудь. Почку, например. У меня их две, одна лишняя.

Папа слабо улыбается, но в его глазах стоят слезы.

— Иди работай, Анюта. Клиенты идут.

Я возвращаюсь за стойку, чувствуя себя так, будто меня пропустили через гриндер — профессиональную кофемолку. Мелко, в пыль.

Колокольчик над дверью звякает. Первый клиент. Девица лет двадцати пяти, в бежевом пальто, с накачанными губами и взглядом, полным вселенской скорби по поводу отсутствия солнца на Мальдивах.

— Мне латте на кокосовом, без пены, погорячее, но не кипяток, и добавьте сироп «Соленая карамель», но только половинку нажатия, я на диете, — выстреливает она заказом, не отрываясь от телефона.

— Латте без пены не бывает, — машинально отвечаю я, настраивая помол. — Это будет просто горячее молоко с кофе.

Она отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня как на говорящую табуретку.

— Девушка, я всегда так беру. Сделайте, что просят. И побыстрее, я опаздываю на йогу.

Я делаю глубокий вдох. Вдох — это арабика. Выдох — это мое желание выплеснуть горячее молоко ей за шиворот.

— Конечно, — растягиваю губы в приторной улыбке. — Сию секунду. Сделаем вам самый лучший, самый плоский латте в городе.

Пока я взбиваю молоко (не доводя до глянцевой пены, раз уж мадам хочет жижу), в голове крутится план. Заявление в полицию писать бесполезно — пока они приедут, пока снимут отпечатки… Морозов вышвырнет нас сегодня. Значит, нужно договариваться с Морозовым.

Я вспоминаю его вчерашний взгляд. Оценивающий. Сальный. «Смелая. Мне такие нравятся».

Меня передергивает. Неужели мне придется… флиртовать с ним? Использовать то, что я вчера так гордо отвергла? Я смотрю на свое отражение в хромированной поверхности кофемашины. Блондинка. Голубые глаза. Пухлые губы (свои, в отличие от любительницы йоги). Я знаю, что я красивая. Я знаю, как действую на мужчин. Обычно я этим не пользуюсь — мне противно быть товаром. Но ради отца…

— Ваш кофе, — ставлю стакан перед девицей.

Она делает глоток, морщится.

— Горчит. Вы что, пережгли зерно?

— Это бленд, — лгу я. — С характером. Хорошего дня.

Часы тикают. Восемь. Девять. Народу становится больше. Я работаю на автомате. Темпер, холдер, пролив, взбить, влить.

Дзинь. Дзинь. Дзинь.

Это не касса. Это таймер обратного отсчета моей жизни.

Без десяти десять папа выходит в зал. Он надел свой лучший пиджак — потертый, с заплатками на локтях, но чистый. Причесался. Выглядит как капитан, который готовится пойти на дно вместе с кораблем, но при параде.

— Аня, иди в подсобку, — просит он тихо. — Я сам с ним поговорю. Не хочу, чтобы ты это видела.

— Ещё чего, — фыркаю я, протирая стойку с такой яростью, что в дереве скоро будет дыра. — Я здесь работаю. И я твой партнер, вообще-то. Я останусь.

— Аня…

— Нет, пап. Я буду здесь. Варить кофе. Вдруг этому буржую захочется эспрессо?

Ровно в десять ноль-ноль колокольчик над дверью не просто звякает. Он, кажется, стонет, возвещая о прибытии чего-то тяжелого.

Дверь распахивается. С улицы внутрь врывается порыв ледяного, влажного ветра и… он.

Артем Морозов выглядит еще огромнее, чем вчера. На этот раз он не в костюме. На нем черная кожаная куртка, которую он тут же расстегивает, и под ней виднеется простая белая футболка, обтягивающая литые мышцы груди, и джинсы. На ногах — тяжелые ботинки.

Он входит в кофейню как хозяин. Нет, как захватчик.

За ним семенит какой-то щуплый мужичок с папкой бумаг — видимо, юрист или помощник.

В кофейне сразу становится тесно. Артем снимает солнечные очки (в снег, серьезно? Пижон!), вешает их на ворот футболки и обводит зал взглядом.

Его глаза останавливаются на старых венских стульях, на потертых обоях, на витрине с десертами. На его лице написано брезгливое равнодушие.

— Ну, — его голос, низкий и раскатистый, перекрывает шум кофемашины и негромкий джаз из колонок. — Это и есть тот самый клоповник?

У меня внутри вскипает лава. Клоповник?! Это место — душа моего отца.

Папа делает шаг вперед. Его руки дрожат, но голос звучит твердо:

— Доброе утро, Артем Викторович. Это кофейня «Зернышко». Мы работаем здесь уже пятнадцать лет.

Морозов переводит взгляд на отца. Смотрит сквозь него.

— Я в курсе, сколько вы здесь гниете, Павел Андреевич, — он даже не здоровается. — Ближе к делу. Деньги есть? Или мы сразу переходим к акту приема-передачи помещения и описи имущества?

— Артем Викторович, — папа начинает задыхаться. — У нас возникли непредвиденные обстоятельства. Форс-мажор. Кража. Я прошу… дайте нам отсрочку. Месяц. Я все верну. С процентами.

Морозов усмехается. Его улыбка ещё страшнее, чем я лицезрела вчера.

— Форс-мажор — это когда цунами смыло банк, — чеканит он. А «кража» и «непредвиденные обстоятельства» — это сказки для бедных, Павел Андреевич.

Глава 3

— В бизнесе есть только цифры. На вашем счету ноль. На моем терпении — тоже. Бизнес не терпит соплей. У вас есть долг. У меня есть право вышвырнуть вас на улицу.

Морозов делает шаг вперед, и кажется, что он сейчас просто раздавит отца одной своей аурой. Щуплый помощник за его спиной уже достает какие-то бумаги, щелкая ручкой, как стервятник клювом.

Мой отец сжимается, становясь меньше ростом, и хватается за сердце. Его лицо приобретает оттенок несвежей известки, и я вижу, как его рука тянется к нагрудному карману, в котором лежат его таблетки для сердца.

Все. Хватит.

Я больше не могу стоять за баррикадой из десертов. Ярость, горячая и плотная, как только что взбитая пена, выплескивается наружу.

— Эй! — кричу я, вылетая из-за стойки. Мои каблуки строчат по паркету, словно выстрелы: резко и громко. — А ну тормози, Робуста! Отойди от него, — мой голос звучит низко, почти рыком. Я сама себя не узнаю.

В кофейне повисает звенящая тишина. Клиенты — пара студентов и старушка с пуделем — замирают с чашками у ртов. Помощник роняет ручку. Отец испуганно округляет глаза.

Артем медленно поворачивает голову. Как может быть у таких пронзительных бирюзовых глаз такой тяжелый взгляд, словно бетонная плита? Сначала в этом взгляде сквозит раздражение — мол, какая моська смеет лаять на слона?

Но потом…

Его брови ползут вверх. В его глазах вспыхивает узнавание. А следом — на губах расцветает та самая, дьявольская ухмылка.

Вчера в полумраке коридора он казался мне скалой. Сейчас, при свете ламп, я начинаю замечать ещё больше деталей. Шрам над бровью белеет на загорелой коже. На шее пульсирует жилка.

— О, — тянет он, уголок его губ ползет вверх. — Смотрите-ка. Ромашка с шипами.

Он разворачивается ко мне всем корпусом, игнорируя отца. Теперь я главная мишень.

— А я гадал, где ещё ты работаешь, — говорит он, подходя ближе. Я не отступаю, хотя инстинкт самосохранения орет благим матом. — Думал, в библиотеке или в церковном хоре. А ты, значит, подаешь кофе в этом… заведении?

— Это лучшая кофейня в районе, — цежу я сквозь зубы, вставая между ним и отцом. Я ему по грудь, мне приходится задирать голову, но я чувствую себя валькирией. — И здесь не принято хамить людям, которые старше тебя вдвое. Тебя на ринге вежливости не учили? Ах да, там же главное — бить, а не думать.

Помощник издает сдавленный звук, похожий на писк мыши, которой прищемили хвост.

Отец переводит растерянный взгляд с меня на Морозова.

— Вы… знакомы?

— Имела несчастье столкнуться с этим хамом вчера, — отрезаю я, закрывая папу своим телом, хотя прекрасно понимаю: против этой горы мышц я — как зубочистка против бульдозера. — Пап, иди в подсобку. Выпей лекарство. Я разберусь.

— Аня, нет, это серьезные люди… — лепечет отец.

— Иди! — рявкаю я так, что вздрагивает даже помощник Морозова.

Папа, сгорбившись, уходит. Мы остаемся втроем: я, Артем и его щуплый прихвостень с папкой.

— Смело, — констатирует Морозов, складывая руки на груди. Бицепсы под футболкой натягиваются так, что ткань трещит. — Значит, ты здесь работаешь. Не только в ладоши хлопаешь за деньги, но и кофе варишь. Многостаночница.

Мои брови взлетают вверх. Значит, ты понял, что я клакер? Наводил справки?

— А ты, я смотрю, не только морды бьешь, но и стариков до инфаркта доводишь? — парирую я, глядя ему прямо на переносицу. — У тебя хобби такое — пинать слабых? Или это компенсация за то, что на ринге тебе слишком часто отбивают голову?

— Девушка, выбирайте выражения! Это Артем Викторович Морозов, чемпион…

— Мне плевать, хоть граф Дракула в боксерских трусах, — перебиваю, не сводя глаз с Артема. — Это моя территория. Либо заказывай кофе, либо проваливай. Разговор о долге будем вести через юристов.

Артем делает шаг ко мне. Я чувствую жар, исходящий от его тела. Он вторгается в мое личное пространство, заполняет собой все. Воздуха становится мало, и он пахнет опасностью.

— У вас нет юристов, Ромашка, — говорит он тихо, наклоняясь к моему уху. — У вас нет денег. У твоего отца сердце на ладан дышит. Ты блефуешь и делаешь это паршиво. И я не хамлю. Я констатирую факты. Твой отец — банкрот. Долг не погашен. У меня есть полное право выставить вас пинком под зад прямо сейчас. Вместе с твоим драгоценным кофе.

— Попробуй, — шиплю я. — Только учти, я знаю, как варить кофе, от которого у тебя сердце остановится. И никто не докажет, что это был просто слабый моторчик у перекаченного стероидами быка.

Артем смотрит на меня секунду, две… А потом вдруг начинает смеяться. Громко, искренне. Этот звук заполняет кофейню, отражается от стен. Он запрокидывает голову, обнажая сильную шею. Его кадык трясется.

Я стою, сбитая с толку. Я его оскорбила, а он ржет?

— Ты мне угрожаешь? — он вытирает выступившую слезу (или мне показалось). — Кофеиновой перегрузкой? Серьезно? Боже, какая прелесть.

Меня трясет от злости. И от чего-то ещё. От его близости кожа покрывается мурашками, и это бесит меня больше всего.

— Я сделаю тебе кофе, — внезапно говорю я. — За счет заведения. А потом мы поговорим. Как цивилизованные люди. Если ты, конечно, знаешь значение этого слова.

Артем усмехается и отступает на шаг.

— Только что ты угрожала мне, а теперь предлагаешь кофе? У тебя настроение так быстро меняется, Ромашка, или ты все-таки решила меня проверить на прочность? В любом случае, я рискну. Валяй. Удиви меня.

Я возвращаюсь за стойку. Руки дрожат, но я заставляю их двигаться четко. Холдер. Щелчок кофемолки. Аромат свежемолотого зерна немного успокаивает.

Я готовлю ему двойной эспрессо. Самый крепкий, какой только можно выжать из нашей машины. Из робусты темной обжарки. Без сахара, естественно.

Это не напиток. Это нефть. Это чистый кофеин, концентрированная горечь.

Я ставлю чашку перед ним.

— Пей.

Он берет крошечную чашку своими огромными пальцами, его костяшки перебинтованы. Артем смотрит на черную жидкость. Потом на меня. И опрокидывает содержимое в себя одним глотком. Даже не поморщившись.

Я жду реакции. Жду, что он скажет «гадость». Но он лишь облизывает губы.

— Неплохо, — кивает он. — Горчит. Как твоя жизнь, видимо.

— Как твой характер, — огрызаюсь я.

— Артем Викторович, — вмешивается помощник, нервно поглядывая на часы. — У нас встреча со спонсорами через час. Нам нужно решить вопрос с помещением. И… — он понижает голос, — звонили из пресс-службы. Статья в «Life» набирает обороты. Вас обвиняют в нападении на парковщика.

Артем резко оборачивается к нему, его лицо темнеет.

— Свидетели на его стороне. Видео нет, но… Репутация, Артем. Спонсоры уже прислали письмо с предупреждением. Им не нужен «бешеный пес». Им нужен герой, пример для подражания.

Я прислушиваюсь, протирая чашки. Вот оно. У «Робусты» проблемы. Его считают агрессивным животным. Ему нужно «отмыться».

В этот момент дверь кофейни открывается, и входят двое полицейских. О нет. Я же вызывала их утром по поводу кражи. Причем домой. Тайминг просто божественный. Вопрос в том, почему они пришли ко мне на работу?

— Кто вызывал наряд? Кража? — лениво спрашивает старший лейтенант, оглядывая зал.

Морозов и его помощник замолкают, глядя на меня.

Это мой выход.

Если я сейчас скажу правду, что на флешке был доступ к долларовому счету, на котором были «черные» доллары отца, которые он копил в обход налогов, и что я не знаю, откуда они взялись, у нас будут проблемы не только с Морозовым, но и с ОЭБиПК.

Нужно, чтобы они просто зафиксировали кражу и ушли искать инкрустированную бутылку, а не начали копаться в нашей бухгалтерии.

Я выхожу к полицейским. В одну секунду меняю осанку. Плечи опускаются, глаза становятся влажными и испуганными. Губы начинают мелко дрожать. Я превращаюсь в жертву. В бедную, несчастную девочку.

— Это я, — мой голос срывается. Я шмыгаю носом. — Товарищ лейтенант… Это ужасно. Это была память о маме.

Артем опирается бедром на стойку и с интересом наблюдает. Он скрещивает руки, ожидая шоу.

— Как удобно, что вы живете и работаете в одном здании. Что пропало? — лейтенант достает блокнот.

— Инкрустированная бутылка с ликером… Кажется, она какая-то коллекционная, или дизайнерская, — я всхлипываю, прижимая руки к груди. — Она… она не представляла материальной ценности для кого-то другого. Но для меня… Внутри… — я делаю паузу, набирая воздух, как перед прыжком в воду. — Внутри, там двойное дно, лежала флешка с доступом к счету с моими сбережениями. Я копила на учебу. Три года откладывала с чаевых. Каждую копейку.

Не сунутся же они проверять содержимое флешки, ей Богу!

— Сумма?

— Двести тысяч рублей, — вру я, не моргнув глазом (сумма меньше реальной, чтобы не возбуждать лишние подозрения, но достаточно крупная для «особого размера»). — К тому же, я не доверяю полностью банкам… Папа болеет… Я хотела оплатить операцию…

Слеза — настоящая, мокрая, соленая — катится по моей щеке. Я научилась вызывать слезы еще на первом курсе театрального, откуда меня выгнали за «профнепригодность» (а на самом деле за то, что не переспала с преподом).

Полицейские тают. Суровый лейтенант меняется в лице.

— Ну, ну, гражданочка, не плачьте. Найдем вашу бутылку. Опись составим. Камеры дома есть?

— Нет, — я вытираю слезы тыльной стороной ладони, выглядя максимально трогательно. — Мы бедные люди… Откуда у нас камеры…

— Я думал, в центре Санкт-Петербурга таких не бывает, — гогочет помощник лейтенанта, и лейтенант пинает его в ногу, закатывая глаза. Помощник тут же снова меняется в лице.

Краем глаза я вижу Артема. Он не сводит с меня глаз. В его взгляде больше нет насмешки. Там что-то другое. Внимательное. Оценивающее. Как будто он смотрит бой соперника, выискивая слабые и сильные места.

Пока полицейские заполняют протокол, я продолжаю свой спектакль. Предлагаю им кофе (бесплатно, «за вашу тяжелую службу»), жалуюсь на жизнь, благодарю их так горячо, что они уходят через пятнадцать минут, чувствуя себя рыцарями, готовыми перерыть весь Санкт-Петербург ради этой бутылки.

Дверь за ними закрывается. Я выдыхаю. Выпрямляю спину. Вытираю следы чуть потекшей туши салфеткой.

Поворачиваюсь к стойке и натыкаюсь на взгляд Морозова. Он медленно, демонстративно начинает хлопать в ладоши. Хлоп. Хлоп. Хлоп.

— Браво, — произносит он. — Вот теперь я понимаю, за что тебе платят в филармонии.

— Иди к черту, — бурчу я, чувствуя опустошение после игры. С моих губ срывается лишнее: — Я защищала отца.

— Ты врала, как дышала, — Артем подходит ближе. Теперь между нами нет стойки. — Про операцию, про учебу. Убедительно. Даже у меня чуть скупую мужскую слезу не выжала.

— Тебе-то какое дело? — я вздергиваю подбородок.

Артем смотрит на своего помощника.

— Стас, жди в машине.

— Но, Артем… Спонсоры…

— В машину! — рявкает он так, что Стас испаряется быстрее пара.

Мы остаемся одни. Между нами аромат кофе и сплошной нервяк.

— Ты ведь понимаешь, Ромашка, что я все равно заберу это помещение? — говорит он спокойно. — Долг твоего отца реален. И деньги с твоего счета, даже если флешку найдут, его не покроет.

— Я найду деньги, — цежу я сквозь зубы.

— Где? — его вопрос повисает в воздухе.

Морозов резко становится серьезным. Наклоняется ко мне. Его лицо в сантиметрах от моего. Я вижу темные крапинки в его радужке. Чувствую его запах — тот самый, горький, возбуждающий. Я замахиваюсь. Рефлекторно. Хочу влепить ему пощечину, стереть эту самодовольную ухмылку. Но он перехватывает мою руку в полете. Его пальцы смыкаются на моем запястье, как стальной капкан. Не больно, но вырваться невозможно.

Он дергает меня на себя. Я влетаю в его каменную грудь. Я вижу крошечный шрамик на его губе. Чувствую его дыхание с запахом того самого эспрессо.

— Не советую, — шепчет он, глядя на мои губы. — Я бью в ответ на рефлексах. Могу не рассчитать.

— Отпусти, — шиплю я, пытаясь вырваться. Но тело предает меня. Сердце колотится так, что ребра болят. Вместо страха я чувствую… тягу. Дикую, животную тягу к этому опасному мужчине.

Он не отпускает. Опять. Наоборот, скользит взглядом по моему лицу, задерживается на глазах.

— Слушай меня, Ромашка, — его голос падает до интимного шепота. — Мне нравится твоя дерзость. Вчера в театре ты меня зацепила. Сегодня ты меня веселишь. Но бизнес есть бизнес. Твой папаша должен мне три миллиона. У вас их нет. — Лицо Артема остается непроницаемым. — А эти отговорки про кражу — даже если бы там была нужная сумма — я это слышу каждый день. Как удобно. Собака съела домашку, деньги украли инопланетяне.

Я замираю и чувствую, как к горлу подступают слезы бессилия. Три миллиона? Откуда такая сумма? Папа говорил про аренду…

— Дай нам неделю.

Артем резко отпускает мою руку, выпрямляется и снова скрещивает руки на груди. Я отшатываюсь, потирая запястье. Его бицепсы натягивают футболку.

— Неделю? За неделю я теряю деньги на простое помещения. Здесь будет спорт-бар. Ремонт уже заказан.

В этот момент его телефон звонит. Он раздраженно достает его из кармана джинсов.

— Да! — рявкает он в трубку. — Что? Да пошли они! Кто написал? «Спорт Слот»? Гребаные…

Артем осекается и оглядывается на меня. Его лицо темнеет. Он слушает, сжимая телефон так, что пластик жалобно скрипит.

— Ладно, — рычит он. — Я понял. Пришли мне статью.

Он сбрасывает вызов и пару секунд смотрит в одну точку, тяжело дыша. Он не просто зол — он в бешенстве.

— Проблемы в раю? — не удерживаюсь я от шпильки. — Перчатки жмут?

Артем переводит на меня взгляд.

— Знаешь, — медленно говорит он, — у меня действительно проблемы. Мои спонсоры недовольны моим «агрессивным имиджем». Говорят, я слишком жесток. Что я пугаю домохозяек. После той драки в клубе на прошлой неделе от меня ушел один из спонсоров. Теперь ещё эта статья, где меня называют «бешеным псом».

Он делает паузу, продолжая буравить меня взглядом.

— Мне нужно обелиться, — рассуждает он вслух, словно забыв, что мы друг другу никто. — Мне нужно показать им, что я не животное. Что у меня есть сердце, душа и… привязанности.

— Купи щенка, — предлагаю я. — Лабрадоры всем нравятся.

— Щенок — это банально, — он ухмыляется. — А вот ангел…

Он подходит ко мне вплотную. Берет меня за подбородок. Его пальцы грубые, мозолистые, но касаются неожиданно осторожно. Я дергаюсь, но он держит крепко.

— Голубые глаза, светлые волосы, невинное личико, — перечисляет он, разглядывая меня, как товар на полке. — Бариста. Простая девушка из народа. Работает, помогает больному отцу. Идеальная картинка. Прямо будто бы со страниц женского романа.

— Убери руки, — шиплю я, хватая его за запястье. — Иначе я тебе палец сломаю. Я знаю болевые точки.

— Опять угрозы, — он не убирает руку, а большим пальцем проводит по моей нижней губе. У меня внутри вспыхивает пожар. Это возмутительно. Это наглость. Это… чертовски приятно. — Я ведь прав в том, что ты вчера в филармонии работала клакером?

Я замираю. Во второй раз всплывает эта тема. Откуда он…

— Я навел справки, — отвечает он на мой немой вопрос буквально моими мыслями. — Я всегда узнаю все о тех, кто меня заинтересовал. Ты умеешь играть на публику. Ты умеешь врать. Ты умеешь создавать эмоции там, где их нет.

— К чему ты клонишь? — мой голос садится.

Артем отпускает меня, отходит на шаг.

— Сделка, Ромашка. Предлагаю сделку, — говорит он, сунув руки в карманы джинсов. Тон меняется. Теперь это деловой разговор.

— Я не сплю с кредиторами, — отрезаю я.

— А кто говорит про спать? — он фыркает, а потом хохочет. — Много чести, детка. Мне нужно кое-что другое. Твой талант. Мне нужна актриса. Мне нужна невеста.

Я давлюсь воздухом.

— Что?!

— Фиктивная невеста, — уточняет он. — На два месяца. Пока не уляжется скандал и я не подпишу новый контракт. Ты будешь играть роль моей девушки. Нежной, любящей, которая «укротила зверя». Такой, чтобы вся страна поверила, что Робуста стал домашним котиком. Мы будем ходить на мероприятия, улыбаться на камеры, держать друг друга за ручки. Ты будешь смотреть на меня влюбленными глазами, как вчера на того скрипача…

— Виолончелиста, — поправляю я на автомате.

— Плевать. Ты будешь делать вид, что я — центр твоей вселенной. А я буду делать вид, что без ума от твоей… — он машет рукой в мою сторону, — … духовности.

Я смотрю на него, как на сумасшедшего.

— Ты рехнулся. Я тебя ненавижу. Видимо, тебя слишком часто дубасили по голове.

— Возможно, — соглашается он. — Но это даже лучше. Страсти будет больше. И условия тебе понравятся. Два месяца спектакля. Я гашу долг твоего отца. Полностью. Оставляю вам кофейню. Плюс даю деньги на ее ремонт. И… — он делает паузу, — я помогу тебе найти твою особенную бутылку. У меня есть связи в таких кругах, куда тебе и полиции вход заказан. Если она всплывет в Санкт-Петербурге — я узнаю.

— А если я откажусь?

— Тогда через десять минут здесь будут грузчики, — Артем пожимает плечами. — И твой отец окажется на улице. Выбор за тобой, Анна.

Это шантаж. Чистой воды шантаж.

Я смотрю на него. На его самодовольное лицо. На ухмылку, которая говорит: «Я все равно получу то, что хочу».

Я ненавижу его. Он — воплощение всего, что я презираю: силы, денег, наглости.

Если я соглашусь, вероятно, это будет самая дорогая роль за всю мою жизнь.

— Два месяца? — переспрашиваю я.

Два. Никаких интимных отношени, если ты об этом переживаешь. Хотя… — он окидывает меня взглядом, от которого мне становится не по себе, — я бы не зарекался. Но в контракте пропишем: только по обоюдному согласию.

— Этого не будет никогда, — отчеканиваю я. — Я скорее выпью растворимый кофе три-в-одном, чем пойду на что-то подобное с тобой.

— Никогда не говори «никогда», Ромашка, — он подмигивает.

Смотрю на Артема. Делаю глубокий вдох, и в легкие опять врывается запах его парфюма, смешанный с запахом кофе.

— Хорошо, — выдыхаю я. — Я хочу подумать над твоим предложением сутки. И у меня есть условия.

— Я слушаю.

— Ты не трогаешь отца. Ты не лезешь в управление кофейней. И… — я прищуриваюсь, и одно из требований добавляю, скорее, по приколу, хоть оно и вполне логичное, — ты пьешь тот кофе, который я варю. И улыбаешься при этом.

Артем смеется.

— Договорились. Готовь свой напиток, невеста.

Он протягивает мне руку. Огромную, мозолистую ладонь, которая может сломать мне шею или спасти жизнь. Я вкладываю в нее свою. Его пальцы смыкаются, горячие и твердые.

— Сейчас позову обратно Стаса, он принесет типовой договор на оказание пиар-услуг, подпишем, естественно, внесем правки.

Артем не отпускает мою руку, притягивает меня чуть ближе и шепчет на ухо:

— Добро пожаловать в мой мир, Анна. Смотри, не обожгись.

— Я сама кипяток, Морозов, — отвечаю ему, глядя прямо в глаза. — Обожжешься ты. Я ещё не согласилась.

— Не тяни с решением, Ромашка. Два месяца спектакля. И твой отец свободен. Или… максимум послезавтра здесь будет спорт-бар, а папа поедет в кардиологию. Решай.

Артем отстраняется.

— Мой номер на визитке, — он кидает черный прямоугольник на стойку. — И да, кофе был отличный. Яда маловато, но я привыкну.

Глава 4

Я выхожу из пятого по счету подвала с яркой вывеской «Скупка двадцать четыре» и меня охватывает тяжесть от бессилия. Смотрю на серое небо, на грязный снег, на свои сапоги, в которых замерзли пальцы, и думаю:

«Вот он, предел».

Ломбарды всегда выглядят и пахнут одинаково. Пылью, дешевым стиральным порошком и чужим отчаянием. Это запах людей, которые пришли менять свое прошлое возможность продержаться до следующей недели.

— Нет, девушка, стекло не берём. Только золото и техника. И вообще, ваша бутылка по описанию коллекционная, может быть, антиквариат. Вам к перекупщикам надо. А там вас без рекомендаций даже на порог не пустят.

Мелкий снег оседает на мое пальто. Я стою посреди Садовой улицы. В кармане вибрирует телефон. Папа. Я не беру трубку. Что я ему скажу?

«Приветики, пап, я не нашла нашу заначку, полиция составляет протоколы ради галочки, а твой долг перекупил боксер-психопат, который хочет мной распоряжаться по своему усмотрению?».

Ну вряд ли же.

Я иду к метро по снегу, который местами напоминает грязную жижу. В голове работает калькулятор. Три миллиона рублей. Моя зарплата бариста — сорок тысяч. Плюс чаевые. Плюс работа клакером — еще двадцать тысяч в хороший месяц. Итого: мне нужно не есть, не пить, не платить коммуналку примерно лет пятьдесят, чтобы отдать долг.

— Черт, — выдыхаю я, останавливаясь у витрины бутика.

В стекле отражается мокрая курица с размазанной тушью, потому что опять шел снег, а водостойкую тушь я на дух не переношу.

Рядом с моим отражением плавно тормозит огромный черный гелендваген. Машина, которая говорит: «Я перееду тебя и не замечу».

Стекло тонированной двери ползет вниз.

— Садись, — звучит приказ.

Артем Морозов за рулем выглядит так, словно только что сошел с обложки журнала, раздел «Как управлять миром, не напрягаясь». Одной рукой он держит руль, другой барабанит пальцами по обивке двери. В салоне тепло, сухо и пахнет кожей.

— Я не сажусь в машины к незнакомым мужчинам, — бросаю я, отворачиваясь. — Мама учила меня не брать конфеты у бандитов.

— Я не незнакомый, — парирует он. — Я твой арендодатель. И я не предлагаю конфеты. Я предлагаю не сдохнуть от пневмонии. Садись, Ромашка. Нам надо обсудить детали контракта.

— Нет никакого контракта! — рявкаю я.

Снег усиливается, превращаясь в настоящий снегопад.

— Аня, — его голос становится жестче. — Перестань ломать комедию. Ты промокла, ты злая, и ты ничего не нашла в ломбардах. Я следил за тобой последние два квартала. Ты обошла все скупки в округе. Думаешь, вор понесет уникальную вещь в ларек у метро?

Я замираю. Он прав. Черт бы его побрал, он прав.

Я дергаю ручку двери и плюхаюсь на пассажирское сиденье. Внутри тихо играет какой-то тягучий блюз, шум города отсекается мгновенно.

Артем смотрит на меня, а потом нажимает на кнопку и печка начинает дуть сильнее.

— Ты идиотка, — спокойно говорит он.

— Спасибо за комплимент. Можно я выйду?

— Ты ищешь иголку в стоге сена, — продолжает он, игнорируя мой выпад. — Твою бутылку, скорее всего, уже выставили на закрытый аукцион в даркнете или предложили частным коллекционерам. Ты туда не попадешь, а я могу.

— Ты? — я скептически выгибаю бровь, проводя рукой по быстро тающим снежинкам на рукаве пальто. — Будешь угрожать антикварам левым хуком?

Артем усмехается. Он трогается с места, плавно вливаясь в поток машин.

— У меня есть связи, Аня. Мой мир — это не только ринг. Это спонсоры, меценаты, коллекционеры, которые ставят на меня деньги. Я знаю людей, которые знают людей. Я могу пустить слухи. Могу найти твою бутылку.

— Зачем тебе это? — спрашиваю я, глядя на его профиль.

Он красив. Грубой, мужской красотой. Нос с горбинкой, жесткая линия челюсти, щетина, о которую можно содрать нежную кожу. Он — Робуста. Горький, крепкий, вызывающий зависимость и отторжение одновременно.

— Я же сказал. Мне нужна невеста. Срочно.

Он кивает на бардачок.

— Открой. Там папка.

Я достаю тонкую папку. Внутри — несколько листов с текстом. «Соглашение о конфиденциальности и предоставлении услуг по сопровождению».

— Ты подготовился, — хмыкаю я, пробегая глазами текст. — «Исполнитель обязуется…», «Заказчик гарантирует…». Звучит как проституция, только с налогами.

— Это бизнес, — отрезает Артем. — Читай пункт четыре точка два.

Я нахожу нужную строчку.

«Заказчик обязуется полностью погасить долговые обязательства П. А. Ромашкина перед третьими лицами и банками в размере до пяти миллионов рублей, а также оказать содействие в поиске утраченного имущества».

Пять миллионов. Он перекрывает долг с запасом.

— А теперь пункт семь, — подсказывает Артем.

«Исполнитель обязуется:

— Сопровождать Заказчика на всех публичных мероприятиях (не менее трех раз в неделю);

— Поддерживать легенду романтических отношений в социальных сетях и СМИ;

— Проживать на территории Заказчика на период действия контракта (два месяца) для создания правдоподобного контента и исключения утечек информации».

— Проживать?! — я захлопываю папку. — Ты в своем уме? Я не перееду к тебе! У меня отец! Кофейня!

К отцу наймем сиделку. В кафе — помощника. Я оплачу, — он говорит так, будто покупает хлеб. — Аня, подумай головой. Журналисты — ищейки. Если мы объявим, что мы пара, они будут пастись у твоего подъезда двадцать четыре на семь. Они увидят, что я привожу тебя домой и уезжаю. Легенда рассыплется за два дня.

— Нет, — я мотаю головой. — Жить с тобой в одной квартире? Чтобы ты ходил там в трусах и чесал… эго? Ни за что.

Артем резко тормозит на светофоре. Поворачивается ко мне. В салоне становится жарко.

— Я живу в пентхаусе на Крестовском. Там три спальни, два уровня и триста квадратных метров. Ты меня даже видеть не будешь, если не захочешь. У тебя будет своя комната, свой ключ. Я редко бываю дома — тренировки, встречи.

— А как же «без интима»? — я прищуриваюсь. — В контракте этого нет.

— Пункт восемь точка один, — он улыбается, и от этой улыбки у меня внутри что-то переворачивается. — «Физическая близость исключительно по взаимному согласию сторон». Я умею ждать, Аня. Я принимаю только то, что мне дают добровольно.

— Тогда тебе ничего не светит. Даже засохшего печенья к кофе.

— Посмотрим, — он снова трогается. — Так что? Ты подписываешь? Или я высаживаю тебя у метро, и завтра твой отец получает уведомление о выселении?

Я смотрю на папку в своих руках. Она жжет пальцы. Это выход. Реальный выход. Спасение кофейни. Шанс найти бутылку и деньги отца. Но цена… Цена — моя свобода. Моя гордость. И, возможно, мое сердце, потому что я чувствую: этот человек слишком сильно на меня давит. Слишком уж он харизматичен в своем упрямстве.

— Нет, — говорю я твердо. — Я не буду твоей игрушкой, Морозов. Я найду деньги сама. Займу. Возьму кредит в другом банке. Но я не соглашусь на твои условия.

Артем молчит. Долго. Желваки на его скулах ходят ходуном.

— Гордая, — наконец произносит он. — Глупая и гордая. Типичная русская классика.

Он прижимается к обочине.

— Выходи.

— Что?

— Выходи, говорю. Ты сделала свой выбор. Иди ищи деньги. У тебя, кстати, осталось сильно меньше суток. Завтра в двенадцать ноль ноль мои юристы запускают процедуру банкротства твоего отца.

Я швыряю папку на торпеду.

— Подавись своим контрактом, Робуста! Чтоб у тебя капучинатор сломался!

Я вылетаю из машины, хлопая дверью так, что стекла дрожат. Гелендваген срывается с места, обдав меня брызгами снежной грязной жижи.

Вот же гад!

Я иду домой пешком. Злая, мокрая, униженная, но гордая. Я справлюсь. Я что-нибудь придумаю. У меня есть друзья. Филипп из филармонии, может быть, даст взаймы тысяч семьдесят. Галя…

Когда я подхожу к кофейне (она на первом этаже нашего дома), уже темно.

Витрины светятся теплым желтым светом, но внутри пусто. Странно. Обычно в это время у нас сидит пара-тройка постоянников.

Я толкаю дверь. Колокольчик звякает.

— Пап? — зову я.

Тишина. Я прохожу в зал. Стулья перевернуты, на полу валяются салфетки. За крайним столиком, у окна, сидит отец. Он бледен как мел. Руки лежат на столе, и они дрожат так сильно, что чашка перед ним стучит о блюдце. Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Напротив него сидят двое. Это не Артем и не его помощник. Другие люди. На вид типичные «коллекторы», или просто бандюки из девяностых, но вместо кожанок на них дешевые пуховики. Бритые затылки, пустые глаза и запах перегара.

— О, дочка пришла, — один из них с золотым зубом (неужели такие до сих пор делают?), поворачивается ко мне. — Красивая. Павел Андреевич, чего ж вы скрывали такой актив?

У меня кровь стынет в жилах.

— Кто вы? — мой голос звенит, но я заставляю себя стоять прямо. — Кофейня закрыта. Уходите.

— Мы от Резо, — лениво говорит второй, ковыряя ножом столешницу. На его запястье массивные часы «под золото», — Твой батя, красотуля, занимал деньги не только у банка. Поясняю, чтобы ты понимала, что тут происходит. Уважаемые люди ждали. Долго ждали. А теперь часики тикают.

— Аня… — шепчет отец. — Они… Они говорят про долг за оборудование. Тот, старый…

Боже. Я знала про долг банку. Но я не знала про частных кредиторов.

— Сколько? — спрашиваю я.

— С процентами набежало… полтора миллиона, — скалится Золотой Зуб. — Срок — завтра до обеда. Или мы заберем долг тем, что есть. Кофейню — сожжем, а тебя заберем себе, — он окидывает меня липким взглядом.

Он встает, подходит ко мне. Я отступаю, но упираюсь в стойку. Он хватает меня за прядь волос, наматывает ее за палец.

— Волосы хорошие. Натуральные?

— Убери руки! — я бью его по руке, но он только смеется.

— Дерзкая. Люблю таких ломать. Короче, батя. Завтра бабки. Или твоей дочке придется сменить профессию. Будет не кофе варить, а…

Он не договаривает, но смысл понятен. Он толкает меня, я больно ударяюсь бедром о стойку. Они уходят, гогоча.

Дверь закрывается. Отец хватается за сердце и сползает со стула.

— Папа! — я бросаюсь к нему. — Папа, дыши! Таблетки! Где таблетки?!

Его отпускает и без таблетки, но он плачет. Беззвучно, страшно.

— Прости меня, Анюта… Я думал, я отдам… Я хотел как лучше…

Я сижу на полу, обнимая отца, посреди разгромленной кофейни. Полтора миллиона бандитам. Плюс долг за аренду. Плюс надо вернуть флешку. И бутылку, ведь это немногое, что осталось от мамы.

У меня нет выбора. Вообще никакого.

Дрожащими пальцами я достаю из кармана визитку, которую мне вчера вечером дал Артем. Черный матовый картон. Золотые буквы: «Артем Морозов. Инвестиции». И номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Да? — голос Артема звучит сонно и недовольно. На фоне слышен женский смех.

— Я согласна, — говорю я в трубку. — Я подпишу твой чертов контракт.

На том конце пауза. Женский смех затихает.

— Ромашка? — его тон меняется. Становится деловым, собранным. — Умная девочка. Когда?

— Сейчас, — шепчу я. — Прямо сейчас. Приезжай. И… Артем?

— Что?

— У нас тут гости были. От Резо. Дали время до завтра до обеда.

В трубке повисает тишина.

— Жди, — коротко бросает он. — Дверь закрой. Никому не открывай. Я буду через пятнадцать минут.

Гудки. Я смотрю на погасший экран телефона.

Глава 5

Пятнадцать минут тянутся, как резина. Бесконечные, тошные. Мы с папой сидим в темноте. Я заперла дверь, опустила жалюзи, но каждый шорох за окном заставляет меня вздрагивать. Папа молчит, глядя в одну точку. Он постарел за этот час лет на десять.

— Аня, не надо, — вдруг хрипит он. — Не связывайся с ним. Морозов… Он акула. Он сожрет тебя. Лучше продадим квартиру…

— Квартира в залоге у банка, пап, — мягко напоминаю я, сжимая его ледяную руку. — И дачу мы продали год назад. У нас ничего нет. Кроме нас самих.

Свет фар разрезает темноту, пробиваясь сквозь щели жалюзи. Яркий, белый ксенон. Резкий визг тормозов. Хлопанье дверей — одной, второй, третьей.

Я подхожу к окну, отодвигаю пластиковую полоску. У входа стоит не один гелендваген, а два. Из машин выходят люди. Крепкие, в черном, без опознавательных знаков. Они выглядят как парни из боевиков, у которых на лбу написано: «У меня есть ствол, и лицензия мне не нужна».

Они быстро рассредотачиваются по периметру. Один остается у входа. Дверь распахивается без стука. Я забыла, что замок хлипкий? Нет, у Артема, видимо, есть ключи от всех дверей в этом городе.

Он входит первым. В этот раз на нем длинное кашемировое пальто поверх той же футболки. Он выглядит как герой нуарного комикса — мрачный, огромный и пугающе спокойный.

Он окидывает взглядом погром в зале. Перевернутый стул. Осколки чашки на полу. Моего бледного отца.

— Давай ещё раз повторим. Кто ты говоришь у вас был? — спрашивает он ровным голосом, не здороваясь.

— Сказали от Резо. У того, который говорил больше — зуб такой, золотой… — отвечаю я, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь.

Артем кивает. Достает телефон.

— Алло. Это Морозов. Передай Резо, что «Зернышко» теперь под моим протекторатом. Да. Долг Павла Андреевича я выкупаю. Завтра мой юрист завезет наличку. Нет, проценты вы простите. За моральный ущерб моей невесте. Да. Понял. Отбой.

Он убирает телефон. Так просто… Один звонок — и полтора миллиона долга бандитам превращаются в пшик.

Власть. Вот как она выглядит. И это не мышцы и не пистолеты. А возможность решать вопросы по телефону, глядя в глаза испуганной девушке.

Он поворачивается к своему помощнику, который тенью возник за его спиной (не тот щуплый Стас, а другой, Дима, похожий на шкаф-купе).

— Дима, Павла Андреевича в машину. Я договорился с главврачом. Палата люкс, полный кардиологический чекап, охрана у двери круглосуточно.

— Нет! — папа пытается встать. — Я не поеду! Я не оставлю Аню!

Артем подходит к отцу.

— Павел Андреевич, — говорит он. — Здесь небезопасно. Пока я не утрясу вопросы с Резо окончательно, вы — мишень. А Ане нужно работать. Она не сможет играть свою роль, если будет дергаться из-за вас. Вы хотите помочь дочери? Тогда сядьте в машину и дайте врачам привести ваш мотор в порядок.

Папа смотрит на меня. В его глазах слезы.

— Аня…

— Езжай, пап, — я стараюсь сказать это уверенно и улыбаться. — Пожалуйста. Мне так будет спокойнее. Я позвоню тебе позже вечером, перед сном.

Дима бережно, но настойчиво подхватывает отца под локоть.

Отец смотрит на меня, потом на Артема, в его взгляде читается внезапное осознание.

— Подожди, — хрипло произносит он, отстраняя руку Димы. — Что значит «играть свою роль»? Какую роль?

Мы с Артемом переглянулись.

— Пап… — начала я. — Я буду его невестой, — выпаливаю я, не в силах врать ему в глаза. — Ненастоящей. На два месяца. По контракту.

Лицо отца искажается. Он шагает ко мне, но его ноги подкашиваются, и он едва не падает. Дима успевает его поддержать.

— Ты… продалась? — шепчет он, и в этом слове столько боли, что я физически содрогаюсь. — Из-за меня? Из-за долгов? Аня, что ты наделала!

— Я не продалась, пап! Это работа! — я пытаюсь возражать, но голос предательски дрожит.

— Работа? — он смеется, но звук выходит горьким, сухим и разбитым. — Я знаю, как «работают» девушки с такими, как он! Ты думаешь, я слепой? Он смотрит на тебя, как на вещь!

Артем делает шаг вперед.

— Павел Андреевич, — он говорит тихо, но в его голосе звенит металл. — Ваш дочь — не вещь. И она не продалась. Она заключает со мной сделку, в которой я — сторона, больше всего заинтересованная в ее безопасности и добром имени. В контракте все четко прописано. Никто не посмеет к ней прикоснуться без ее согласия. В том числе и я.

Папа смотрит на него, и в его глазах кипит ненависть, смешанная с бессилием.

— Я бы предпочел умереть, чем видеть это, — сказал он наконец, обращаясь ко мне. — Лучше бы мы потеряли все.

— Но я — нет, — твердо отвечаю я, подхожу и беру его ледяные руки в свои. — Я не хочу терять тебя. И это мой выбор. Пожалуйста, пойми. Поезжай, проверься. Для меня это сейчас главное.

Дима ведет его к выходу, и отец больше не сопротивляется. Но в дверях он снова оборачивается. Его взгляд падает на Артема.

— Если с ней что-то случится, Морозов, — говорит он тихо, — тебе не помогут ни твои деньги, ни твоя физическая форма. Я найду тебя, даже если потом буду гнить в аду.

Они выходят. Дверь закрывается, и я выдыхаю.

Мы остаемся одни. Я и «Робуста». В пустой, разгромленной кофейне, которая на данный момент принадлежит ему.

Артем поднимает перевернутый стул, ставит его на место. Садится. Жестом приглашает меня сесть напротив.

— Садись, Ромашка. Будем продавать твою душу.

Я сажусь. Стол между нами кажется линией фронта. Он выкладывает на стол ту самую папку. И ручку — тяжелую, дорогую, «Паркер».

— Я внес правки, — говорит он, открывая документ. — Пункт про долг перед третьими лицами расширен. Я закрываю и долг перед Резо, и перед банком. Итого — почти пять миллионов. Плюс содержание твоего отца в клинике.

Я молча киваю. Сумма огромная. Нереальная.

— Взамен, — продолжает он, постукивая пальцем по бумаге, — ты переезжаешь ко мне сегодня же. Вещей бери минимум. Я куплю тебе все, что нужно для образа. Твои джинсы и худи не подходят для невесты чемпиона.

— Мои джинсы отличные, — огрызаюсь я. — И я не собираюсь ходить в перьях и стразах.

— Ты будешь ходить в том, что скажет стилист. Это работа, Аня. Униформа. Ты же носишь фартук бариста? Вот и считай платья своей спецодеждой.

Я скриплю зубами. Логика у него железная.

— Дальше. Пункт пять. «Поведение на публике». Ты должна выглядеть влюбленной. Касания, взгляды, улыбки. Если журналисты заподозрят фальшь — контракт расторгается, и ты возвращаешь мне все деньги. Сразу.

— А если фальшь заподозрят из-за тебя? — уточняю я. — Если ты будешь смотреть на меня, как на пустое место?

Артем усмехается.

— Я хороший актер, детка. Я заставил полмира поверить, что я — машина для убийства. Заставить их поверить, что я хочу тебя, будет гораздо проще.

Я вспыхиваю.

— Ты хам.

— Я честный. Ты красивая.

Я читаю дальше. Глаза цепляются за строчки:

«Исполнитель обязуется не вступать в романтические и сексуальные связи с третьими лицами на время действия договора».

— А это ещё зачем? — я тычу пальцем в пункт. — Ревность?

— Имидж. Если мою невесту застукают «целующейся» с каким-нибудь хипстером в подворотне, я буду выглядеть рогоносцем. А Артем Морозов рогов не носит.

— Логично, — бурчу я. — А ты? Тебе можно… развлекаться?

Артем откидывается на спинку стула, изучая меня.

— В контракте этого нет. Но я не идиот. Я буду осторожен. Никаких публичных скандалов.

— Прекрасно. Значит ты будешь таскать в наш «семейный очаг» кого попало, а я должна буду варить им кофе утром?

Его глаза сужаются.

— В моем доме посторонних не будет. Это я тебе гарантирую.

Я дохожу до конца. Подпись. Рука дрожит. Если я подпишу это, я стану его собственностью на два месяца. Я буду жить с ним, есть с ним, врать с ним.

Но альтернатива — Золотой Зуб и инфаркт отца.

Я беру ручку.

— Одно условие, — говорю я, не глядя на него.

— Какое?

— Ты обещаешь, что будешь искать бутылку ликера не для галочки, а по-настоящему.

— Я держу слово, Ромашка. Мои люди уже мониторят черный рынок.

Я выдыхаю и ставлю подпись. Размашисто и резко, как будто перечеркиваю свою прошлую жизнь.

Артем забирает лист, проверяет подпись и удовлетворенно кивает, а потом забирает папку себе.

— Ну вот и все. Поздравляю. Теперь ты девушка самого ненавидимого боксера страны.

Он встает. Я тоже поднимаюсь, чувствуя странную пустоту внутри.

— Собирайся. Заедем к тебе за вещами и ко мне.

— Прямо сейчас?

— Я не люблю откладывать. К тому же… — он подходит ко мне вплотную. — Нам надо закрепить сделку.

— Мы подписали бумаги, — я делаю шаг назад, упираясь бедрами в стол.

— Бумаги — это для юристов, — он делает ещё шаг. Теперь он так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь пальто. — А нам нужно откалибровать химию. Завтра нас могут снять папарацци. Я должен знать, как ты реагируешь.

— Я реагирую рвотным рефлексом, — вру я, глядя ему на подбородок. Выше смотреть просто страшно.

— Проверим?

Он не спрашивает разрешения. Он просто действует. Одна его рука ложится мне талию, притягивая к себе рывком. Жестко. Властно. Мое тело ударяется о его твердый корпус. Вторая рука зарывается в мои волосы на затылке, фиксируя голову.

— Не дергайся, — шепчет он мне в губы. — Ты же актриса. Играй.

И он целует меня. Я ожидала чего угодно. Что это будет грубо, противно, слюняво. Что он попытается засунуть мне язык чуть ли не в глотку! Но это… Это взрыв.

Его губы твердые, горячие и требовательные. Он не просит, он берет. В этом поцелуе вкус дорогого коньяка, горького кофе и опасности. Сначала я стою столбом, сжав кулаки. Я хочу оттолкнуть его. Но потом…

Его рука на моей пояснице сжимается сильнее, пальцы практически впиваются в тело. Он слегка прикусывает мою нижнюю губу, и я невольно выдыхаю. Этот звук тонет в его рту.

Мозг отключается. Включаются инстинкты. Я вдруг понимаю, что отвечаю ему. Мои руки сами собой ползут вверх, по лацканам его пальто, цепляются за его плечи. Они твердые, как камень. У меня в глазах искрятся звездочки. Меня накрывает волной жара. Это неправильно. Это безумие. Я ненавижу его.

Но, черт возьми, как же он целуется!

Он меняет угол наклона головы, углубляя поцелуй. Его язык властно вторгается в мой рот, сплетаясь с моим. Это танец двух хищников. Я кусаю его в ответ, и он рычит — низко, вибрацией, которая отдается у меня в животе.

Это длится вечность. Или три секунды.

Он разрывает поцелуй так же резко, как начал.

Мы стоим, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Мои губы горят и припухли. Сердце колотится как сумасшедшее. Зрачки в его бирюзовых глазах — расширенные. Это удивление.

— Хм, — хрипло произносит он, проводя большим пальцем по моей мокрой губе. — А в контракте мы, кажется, погорячились с пунктом про отсутствие влечения.

Я с трудом восстанавливаю дыхание. Пытаюсь вернуть на лицо маску презрения, но получается плохо. Щеки пылают.

— Это была просто игра, — сиплю я. — Тест-драйв.

— Конечно, — он усмехается, но его взгляд серьезный, тяжелый и… в нем появился голод. — Только ты вцепилась в меня так, будто хотела оторвать кусок.

— Я защищалась!

— Ага, языком.

Он отходит, поправляя пальто. Вновь становится чрезвычайно собранным бизнесменом.

— Ладно, Ромашка. Тест пройден. Химия есть. Даже слишком много. Придется научиться ее контролировать, иначе мы сожжем декорации.

Он идет к выходу, не оборачиваясь.

— Идем. У тебя двадцать минут на сборы.

Я стою у стола, касаясь пальцами губ. Они все еще пульсируют. Вкус «Робусты» остался на моем языке. Горький. Терпкий. И пугающе сладкий.

Я попала. Конкретно попала. Не на контракт и не на деньги. А в капкан, который захлопнулся в тот момент, когда я ответила на этот поцелуй.

— Иду, — кричу я ему вслед, хватая сумку.

Выходя из кофейни, я вешаю табличку «Закрыто». Надолго.

Глава 6

Я чувствую себя сосиской в тесте. Очень дорогой, элитной сосиской, завернутой в дизайнерское тесто из шелка и кружев, которое стоит как почка моего отца.

Платье, которое выбрали стилисты Артема, — это преступление против анатомии. Оно нежно-пудрового цвета, в пол, с открытой спиной и разрезом до бедра. Красивое? Безумно. Удобное? Я не могу вдохнуть полной грудью, не могу широко шагать, и, кажется, если я чихну, то этот шедевр итальянской моды лопнет на моей заднице, опозорив меня перед всем бомондом Санкт-Петербурга.

— Не сутулься, — бурчит Артем, поправляя бабочку перед зеркалом в холле своего пентхауса.

Сам он выглядит… незаконно хорошо. Классический черный смокинг сидит на нем как влитой, подчеркивая ширину плеч. Белоснежная рубашка контрастирует со смуглой кожей. Если не знать, что этот человек зарабатывает на жизнь, выбивая людям зубы, его можно принять за лондонского брокера или наследного принца какой-нибудь маленькой, но гордой страны.

Принц Тьмы, разумеется.

— Я не сутулюсь, — огрызаюсь я, пытаясь привыкнуть к шпилькам высотой с Эйфелеву башню. — Я пытаюсь найти центр тяжести. Твои явно стилисты забыли, что у живых женщин есть органы, которым нужно место.

Артем поворачивается ко мне. Его взгляд скользит по моей фигуре. Медленно. Тягуче. Останавливается на декольте, где пульсирует жилка, спускается к бедру, которое мелькает в разрезе.

В его глазах вспыхивает голод, который я видела вчера после поцелуя.

— Выглядишь… убедительно, — сухо резюмирует он, но я вижу, как он сглатывает. — «Тургеневская барышня» с поправкой на современный разврат. То, что нужно.

— Спасибо, «Онегин» на стероидах, — фыркаю я. — Куда мы едем?

— Благотворительный вечер фонда «Сердце Севера». Аукцион, фуршет, скучные речи. Сбор средств на что-то там… кажется, на сохранение тюленей. Или детей. Я не вникал. Главное — там будет пресса, мои спонсоры и вся элита города.

Он подходит ко мне, берет мою руку и кладет себе на локоть.

— Правила помнишь?

— Улыбаться, кивать, смотреть на тебя как на божество, — отчеканиваю я. — Как на греческого бога.

— И молчать, Ромашка. Постарайся не открывать рот без команды. Твой сарказм — это оружие, а нам сегодня нужен мир.

***

Отель «Астория» встречает нас вспышками камер. Как только мы выходим из лимузина (да, он реально заказал лимузин, чертов позер!), на нас налетает стая фотографов.

— Артем! Артем, посмотрите сюда!

— Артем, кто ваша спутница?

— Это правда, что вы завершаете карьеру из-за скандала?

Артем мгновенно надевает маску. Легкая, уверенная полуулыбка, расслабленная поза. Он прижимает меня к себе чуть крепче, собственнически накрывая ладонью мою талию. Его пальцы обжигают даже через ткань платья.

— Это Анна, — бросает он журналистам на ходу. — Моя девушка. Прошу любить и жаловать. И да, без комментариев о карьере. Сегодня мы здесь ради тюленей.

Мы проходим внутрь. Золото, хрусталь, живая музыка. Густой запах дорогого парфюма. Дамы в бриллиантах, мужчины с часами по цене квартиры.

Я привыкла смотреть на сцену из зала, а не быть на ней. Тем не менее, я вспоминаю, что это тоже работа. Я управляю эмоциями. И, на самом деле, сегодня моя публика — один конкретный мужчина.

Мы берем шампанское. Артем ведет меня сквозь толпу, пожимая руки, кивая. Я вишу на его локте, изображая неземное счастье.

— Видишь вон того, с красным лицом?

— шепчу я ему на ухо, продолжая лучезарно улыбаться. — Похож на помидор, который вот-вот лопнет.

Артем косится на меня, пытаясь сохранить серьезное лицо.

— Это вице-губернатор. Тише ты.

— А та дама в перьях? — я киваю на женщину неопределенного возраста, похожую на ощипанного страуса. — Если она взмахнет руками, мы все взлетим. Это же опасно для авиации.

Артем давится шампанским. Кашляет, прикрывая рот кулаком.

— Аня, заткнись, — шипит он, но я вижу, как у него дрожат уголки губ. Ему смешно.

— Я просто поддерживаю светскую беседу, милый, — я провожу рукой по его лацкану, стряхивая невидимую пылинку. Для камер это выглядит как жест заботы. Но на самом деле, я проверяю, настоящий ли Морозов, раз мне так легко удалось его рассмешить? Он тут, все время рядом со мной, и его мышцы такие твердые…

— Ты невыносима, — шепчет он, наклоняясь ко мне. Со стороны кажется, что он хочет меня поцеловать. — Но ты права. Тут цирк.

— И мы в нем клоуны, — парирую я.

Мы подходим к группе мужчин, костюмы на которых смотрятся еще безупречнее, чем на остальных здесь. Это спонсоры. Представители того самого бренда спортивной одежды, который хотел разорвать контракт. Артем представляет меня. Я включаю режим «хорошая девочка».

— Анна, очень приятно. Артем так много о вас рассказывал, — лжет один из них, скользкий тип с бегающими глазками.

— Надеюсь, только хорошее, — я опускаю ресницы. — И даже это удивительно. Обычно Артем такой скромный. Он не любит говорить о чувствах.

— О, да. Наш чемпион — кремень. Но мы рады, что и он нашел ту, обнимая которую он может ощутить себя дома, успокоиться. Ему это нужно. Немного смирить агрессию.

— О, агрессия у него только на ринге, — воркую я, глядя на Артема. — Дома он как котенок! Любит, когда я чешу его за ушком.

Артем каменеет. Спонсоры ржут.

— Котенок? Артем, слышал? Тебя рассекретили.

Морозов сжимает мою талию так, что я чуть не пищу.

— Анна шутит, — цедит он. — У нее своеобразное чувство юмора.

— Кажется ты нашел сокровище, а, Артем? Потому что Анна возле нас находится менее пяти минут, а я уже обожаю ее и ее чувство юмора! — говорит мужчина в сером костюме так (главный спонсор, между прочим!), словно я не стою рядом с Артемом прямо сейчас. — Не то, что твоя предыдущая. Ледяная королева. Как ее… Илона?

Лицо Артема мгновенно меняется. Становится жестким, закрытым.

— Не будем о прошлом, Борис Петрович.

И тут, словно по закону жанра, из толпы материализуется Прошлое.

— Вспоминаешь меня, Артем? Я польщена.

Я оборачиваюсь. К нам плывет (именно плывет, не касаясь пола) женщина. Высокая, статная брюнетка в красном платье, которое держится, вероятно, на честном слове и на законах физики. Идеальное лицо, идеальная укладка, идеальная грудь, идеальные губы «бант» с идеальным тоном алой помады. Слишком идеальная.

Кажется, это и есть та самая модель, которая часто мелькала в одних строчках с Морозовым. Его бывшая.

Однако, она смотрит на Артема, как на свою собственность, которую она временно дала поносить другой. Причем на меня она не смотрит вообще. Я для нее — пустое место, предмет интерьера.

— Привет, Илона, — холодно бросает Артем. Я чувствую, как напряглись все его мышцы. Расстались они явно не на хорошей ноте. Морозов словно превратился в камень, при виде нее. Эдакая Горгона-Медуза?

— Слышала, у тебя проблемы, милый, — ее голос сладкий, как патока, в которой тонут мухи. — Спонсоры, пресса… Говорят, ты стал неуправляемым. Жаль. Я всегда говорила, что тебе нужен жесткий поводок.

Она наконец переводит взгляд на меня. Сканирует. Сверху вниз. И в ее глазах я вижу неприкрытое презрение.

— А это кто? — она брезгливо морщит носик. — Твоя новая… ассистентка? Или это благотворительность? Взял девочку из приюта на вечер?

Вокруг нас образуется вакуум. Разговоры стихают. Люди чувствуют запах крови. Спонсоры замерли, ожидая реакции.

Артем делает вдох, собираясь ответить грубостью. Я знаю этот вдох. Сейчас он пошлет ее, и скандал будет обеспечен. План рухнет.

Я опережаю его.

Я отпускаю руку Артема, делаю полшага вперед и улыбаюсь. Конечно же, не той сладенькой улыбкой, что раньше. А той, удовлетворенно-саркастичной, когда я точно знаю, что актер на сцене облажался, и если бы не я — тишина бы его уничтожила

— Здравствуйте, Илона, — говорю я уверенным голосом. — Я — Анна, невеста Артема. И нет, я не из приюта. Хотя, судя по вашему платью, благотворительность нужна вам. Ткани явно не хватило. Кризис в индустрии моды?

В толпе кто-то хрюкает от смеха. Илона вспыхивает, ее идеальное лицо идет пятнами.

— Что ты сказала, пигалица? — шипит она. — Ты хоть знаешь, кто я? Я лицо обложки «Vogue»! А ты кто? Бариста? Официантка? От тебя пахнет дешевым кофе и метро.

Удар ниже пояса. Больно. Но я не показываю вида.

— Лучше пахнуть кофе и метро, чем силиконом и завистью, — спокойно отвечаю я и беру Артема под руку, прижимаясь к нему всем телом. Демонстративно. — И по поводу «неуправляемости». Артем не собака, чтобы сажать его на поводок, как вы выразились. Он мужчина. Сильный, сложный. Видимо, вам такие не по зубам. Вам бы кого попроще. Пуделя, например. Его можно стричь и красить. А льва нужно любить.

Тишина. Мертвая тишина.

Илона открывает и закрывает рот, как рыба, выброшенная на берег. Она не привыкла к отпору. Она привыкла, что все падают ниц перед ее статусом.

— Лев? — наконец выдавливает она ядовито. — Скорее, цепной пес. Смотри, детка, как бы он не откусил тебе руку.

— Не волнуйтесь, — я смотрю на Артема снизу вверх, и в моих глазах сейчас нет игры. — Он кусает только тех, кто этого заслуживает. А меня он… бережет. Правда, милый?

Артем смотрит на меня. В его глазах — шок пополам с восхищением. Он хоть и видел, как я язвлю, но сейчас — словно не ожидал, что «Ромашка» вдруг отрастит такие клыки.

— Правда, — хрипло говорит он. И, к моему удивлению, наклоняется и целует меня в висок. Нежно. — Идем, Аня. Здесь стало слишком душно.

Он разворачивает меня, и мы уходим. Гордо, под взгляды толпы. Спонсоры смотрят нам вслед с одобрением.

— Ну ты даешь, — шепчет Артем, когда мы отходим на безопасное расстояние. — «Силикон и зависть». Жестоко.

— Она первая начала, — я выдыхаю, чувствуя, как дрожат колени. Адреналин отступает.

Артем останавливается. Заводит меня в нишу за колонной, где нас не видно. Его глаза горят. Он прижимает меня к мрамору и проводит рукой по моей щеке.

— Ты защищала меня. Зачем? В контракте этого нет.

— Я не люблю, когда обижают моих… работодателей, — пытаюсь отшутиться я, но голос дрожит. — Это плохо для бизнеса.

— Врешь, — шепчет он, наклоняясь ниже. — Ты снова врешь, Ромашка.

Между нами снова искрит. Напряжение такое, что воздух трещит.

— Может и вру, — шепчу я, глядя на его губы. — Ты же сам сказал: я клакер, я продаю фальшь.

— А мне кажется, — он касается своим лбом моего, — что сейчас ты была настоящей. И это… чертовски заводит.

Он хочет меня поцеловать. Я вижу это. Я хочу этого.

Но тут из зала доносится голос ведущего: дамы и господа! Начинаем аукцион! Первый лот — уникальная инкрустированная жемчугом бутылка малиново-ежевичного ликера Шамбор.

Меня словно ледяной водой облили. Я замираю. Артем тоже.

— Инкрустированная бутылка ликера? — шепчу я.

Мы переглядываемся, и, не сговариваясь, бросаемся обратно в зал. На сцене, в свете софитов, стоит она. Наша бутылка ликера из серванта. Та самая. Я не могу разглядеть, осталась ли в ней флешка, но…

— Стартовая цена — пятьсот тысяч рублей! — объявляет ведущий.

— Черт, — выдыхает Артем. — Кажется, мы нашли твою пропажу.

— У меня нет пятисот тысяч! — паникую я.

Артем хватает меня за руку. Его лицо становится жестким, как перед боем.

— Зато у меня есть. Держись, Ромашка. Сейчас будет денежная баталия.

Артем подмигивает мне и поднимает табличку с цифрами.

— Миллион!

Зал ахает. И я тоже. Илона, стоящая неподалеку, сужает глаза и тоже поднимает табличку.

— Миллион двести!

Она делает это назло. Она видит, как мы напряглись. Артем поворачивается ко мне.

— Она хочет войны? — усмехается он. — Она ее получит!

— Два миллиона! — рычит он на весь зал.

Илона поднимает табличку снова.

— Три миллиона.

Черт, если флешка все еще внутри — на счету лежит в разы меньше денег! Это безумие.

Но Илона не знает про флешку. Она просто хочет унизить нас.

Артем смотрит на нее, потом на меня. В его глазах — азарт игрока.

— Пять, — говорит он тихо, но так, что слышат все. — Пять миллионов.

Зал затихает. Илона медлит…

Глава 7

Пять миллионов рублей. Я держу на коленях бутылку ликера Шамбор, и она жжет мне ноги через ткань платья, как кусок радиоактивного урана.

В салоне гелендвагена тихо. Только ровное дыхание Артема. Он ведет машину расслабленно, одной рукой, словно мы возвращаемся не с аукциона, где он выложил состояние за безделушку, а из супермаркета, куда мы ездили за недостающими ингредиентами для салата.

Я смотрю на его профиль. В свете фонарей его лицо кажется высеченным из гранита. Ни тени сожаления. Ни капли сомнения.

— Ты псих, — нарушаю я тишину. Мой голос звучит глухо. — Пять миллионов, Морозов. Она того не стоит. Даже с учетом того, что внутри.

Артем не поворачивается.

— Я платил не за бутылку, Ромашка. Я платил за победу. Илона должна была понять, что со мной нельзя играть. Это была инвестиция в репутацию. «Морозов идет до конца» — вот заголовок, который мне нужен завтра.

— Дорогой заголовок, — бормочу я, поглаживая холодное стекло. За окном опять идет снег. — Отдам тебе все, что достану со счета.

Артем ничего на это не отвечает, достает телефон и отправляет голосовое:

«Сергей, срочно: все, что есть по инкрустированным бутылкам „Шамбор“, дизайнер Дональд Ридж. Проверь черный рынок, форумы, подпольные аукционы. У меня подозрение, что это не единичный экземпляр».

Артем смотрит на меня.

— У меня хорошая команда, Ромашка. И они работают быстро. Особенно, когда я плачу им как за спасение мира.

Мы подъезжаем к элитному жилому комплексу на Крестовском острове.

Охрана, шлагбаумы, подземный паркинг, где пол чище, чем столы в некоторых ресторанах.

Мы поднимаемся на лифте на последний этаж.

Квартира Артема — это берлога. Очень дорогая, стильная, но абсолютно нежилая берлога. Бетон, стекло, темное дерево. Минимум мебели, максимум пространства. Здесь нет ни одной личной вещи — ни фотографий, ни сувениров, ни разбросанных носков. Идеальный порядок, от которого веет холодом.

— Располагайся, — он кидает ключи на столик. — Твоя комната направо по коридору. Ванная — там же. Кухню сама найдешь, по запаху кофе.

Но мне не до экскурсий. Я ставлю бутылку на стеклянный стол в гостиной. Руки дрожат. Сейчас. Момент истины.

— Давай, — говорит Артем, подходя сзади. Он снимает пиджак, бросает его на диван. Остается в белой рубашке, расстегивает верхние пуговицы. — Вскрывай свою копилку.

Я аккуратно откручиваю дно. Оно поддается с трудом, и даже немного крошится. Мое сердце колотится, потому что там должна быть металлическая флешка цвета фуксии. Я это точно знаю. Но там ничего нет.

Артем подходит ближе, хмурится.

— Дай сюда.

Он забирает у меня бутылку. Щурит глаз, оглядывая потайное двойное дно. Потом медленно ставит бутылку на стол. И смотрит на меня. В его взгляде — странная смесь жалости и… разочарования?

— Пусто, Аня.

— Нет, — я мотаю головой. — Не может быть. И даже не говори, что мой отец мог сам забрать флешку ещё до… Он не мог!

Земля уходит из-под ног. Я оседаю на дизайнерский диван, который стоит как крыло самолета. Пусто. Значит ли это, что тот, кто украл бутылку, охотился только за флешкой? То есть вор знал, что на флешке доступ? То есть, этот человек должен понимать, как им воспользоваться? Боже, да по меркам этого «богатого» мира, у нас на счету были гроши! Какой же бред. Мог ли папа соврать мне? Вдруг он сам воспользовался доступом, а потом выставил бутылку на аукцион?

Слезы, которые я сдерживала весь вечер, прорывают плотину. Я закрываю лицо руками. Пять миллионов. Артем потратил пять миллионов на пустышку.

Я чувствую, как диван прогибается под весом. Артем садится рядом. Не прикасается, но его тепло греет мой бок.

— Эй, — он говорит непривычно мягко, без издевки. — Отставить сырость. Испортишь макияж, а он денег стоит.

— Я все верну, — всхлипываю я. — Я отработаю. Буду мыть полы в твоем спортзале. Я…

— Заткнись, — спокойно обрывает он. — Ты уже отрабатываешь. Контракт в силе. Деньги за бутылку — это мои риски. Я же сказал: я покупал победу над бывшей. Я ее получил.

Я поднимаю на него заплаканные глаза. Тушь, наверное, течет ручьями. Я выгляжу как панда.

Артем смотрит на меня и вдруг усмехается. Протягивает руку и большим пальцем стирает черную дорожку с моей щеки.

— Ты сейчас похожа на Джокера после хорошей вечеринки. Иди спать, Ромашка. Утро вечера мудренее. Завтра разберемся, кто спер твои фантики.

— Ты не злишься?

— Я зол, но не на тебя, — он встает, снова превращаясь в неприступную скалу. — Ты — попала в сложную ситуацию. Иди. Завтра подъем в семь. У меня режим.

***

Я просыпаюсь от странного звука. Ритмичного, глухого. Тух-тух-тух. Тух-тух-тух.

Комната залита серым питерским светом. Огромная кровать, на которой можно разместить гарем, кажется пустыней. Я путаюсь в одеяле, нащупываю телефон.

Семь тридцать.

Я выбираюсь из постели. На мне — футболка Артема, которую он мне великодушно кинул вчера («В кружевах спать холодно, а пижаму тебе привезут завтра). Она пахнет им. Простым мылом и чем-то неуловимо мужским. Этот запах въелся в подушку, в мои волосы.

Это раздражает. Это будоражит.

Я выхожу в коридор, идя на звук. Он доносится из комнаты, которую я вчера приняла за кабинет. Дверь приоткрыта. Это мини-спортзал. Турник, стойка с весами, беговая дорожка, «велосипед» и… боксерская груша.

Артем там. Он не видит меня. Он работает.

На нем только спортивные штаны. Торс обнажен. Я забываю как дышать. «Робуста» во всей красе.

Его спина — это карта мышц. Широчайшие ходят ходуном при каждом ударе. Пот блестит на смуглой коже, стекая по позвоночнику. Татуировка — черный дракон — ползет от лопатки к шее.

Он бьет грушу серией. Левый, левый, правый боковой. Удары такие мощные, что тяжелый мешок отлетает, звеня цепями. Бах. Бах. Бах.

Он двигается невероятно быстро для такого огромного человека. Это танец. Смертельный, завораживающий танец. Он выдыхает с каждым ударом — резкое, хищное «тс-с».

Я стою в дверях, в его футболке, босая, растрепанная, и чувствую себя вуайеристкой. Внизу живота разливается горячая, тягучая волна. Мое тело предательски реагирует на эту демонстрацию силы. Я вспоминаю вчерашний поцелуй в кофейне. Как эти руки держали меня. Как эти мышцы прижимались ко мне.

Черт. В контракте не сказано, что делать, если твой фиктивный жених выглядит как мечта нимфоманки.

Вдруг Артем замирает. Не оборачиваясь, он перехватывает мешок руками, останавливая его раскачивание.

— Нравится вид? — спрашивает он хриплым голосом, тяжело дыша.

Я вздрагиваю. Попалась. Надо атаковать. Лучшая защита — нападение.

— Пытаюсь понять, есть ли у тебя кнопка «выкл», — я прислоняюсь к косяку, скрещивая руки на груди. — Ты шумишь. Люди спят вообще-то.

Он поворачивается. Вытирает пот со лба предплечьем. Его грудь вздымается. Кубики пресса такие четкие, что об них можно стирать белье.

Он окидывает меня взглядом. Его глаза задерживаются на голых ногах, потом поднимаются к футболке, которая сползла с одного плеча.

— Мой дом — мой режим, — он подходит к бутылке с водой, делает жадный глоток. — А ты в моей футболке выглядишь… как трофей.

— Размечтался, — фыркаю я. — Где здесь кофе? Нормальный кофе, а не протеиновая жижа, которую ты пьешь.

— На кухне. Машина стоит полмиллиона, но я не умею ей пользоваться. Дерзай, бариста.

Я разворачиваюсь и иду на кухню, чувствуя его взгляд спиной. Он прожигает футболку насквозь.

На кухне я нахожу монстра — профессиональную кофемашину La Marzocco, которая стоит здесь явно для интерьера, потому что с нее даже пленку не сняли. Рядом — пакеты с элитным зерном.

Хоть в чем-то у него есть вкус.

Пока машина греется, я открываю холодильник. Пустота. Два десятка яиц, упаковка сельдерея, стейки и батарея бутылок с минералкой. Мрак.

— Ты чем питаешься? — спрашиваю я, когда Артем заходит на кухню.

Он уже накинул полотенце на шею, но все еще без футболки. От него идет жар.

— Белок и клетчатка, — он достает яйца. — Будешь омлет?

— Я буду круассан. Или сырник.

— Здесь такого не держат. Сахар — это яд. Тесто — это смерть.

— Скука — это ты, — парирую я, настраивая помол.

Мы готовим молча. Он жарит свои яйца, я колдую над кофе. Это странное, почти семейное утро. Если бы не напряжение, висящие в воздухе.

— Сегодня приедут пиарщики, — говорит он, садясь за стол с тарелкой. — Будем прорабатывать легенду. Как познакомились, первый поцелуй, любимая поза… шучу.

Я ставлю перед ним чашку эспрессо.

— Попробуй, может станешь добрее.

Он делает глоток. Прикрывает глаза.

— Черт. Ты ведьма. Почему у меня так не получается?

— Потому что ты давишь на кнопку с той же силой, с какой бьешь людей. Кофе любит нежность.

— Нежность… — он задумчиво смотрит на меня поверх чашки. — Ладно. Я в душ. Через час будь готова.

Он уходит, оставляя чашку пустой.

Я остаюсь одна. Пью свой капучино, и гляжу в панорамное окно. В стекле отражается мое бледное лицо, синяки под глазами.

«Ты думаешь, я слепой? Он смотрит на тебя, как на вещь!»

Слова отца жгут изнутри. Я достаю телефон. Ни пропущенных, ни новых сообщений. Он не звонил, не писал. После вчерашнего «спектакля» в «Астории» я отправила ему короткое: «Все хорошо. Держись там». Ответа не было.

Собравшись с духом, я набираю номер клиники (какие-то «Березки», надо загуглить на досуге), который взяла у Артема, и прошу соединить с палатой Павла Андреевича Ромашкина.

— Анюта? — его голос звучит устало, но уже без вчерашней хрипоты. — Ты где? Все в порядке?

— Все нормально, пап. Я… у него. В квартире. Как ты себя чувствуешь?

На том конце повисает молчание.

— Чувствую себя «тестем», — наконец произносит он с горькой иронией. — Представляешь? «Папа Ромашкин», «тесть чемпиона». Смешно, да?

— Пап, не надо так…

— А как надо, Аня? — он не повышает голоса, но в нем явно чувствуется упрек. — Благодарить? За то, что купил мою дочь? Я видел новости. Красивая парочка. «Яростный „Робуста“ и его нежная невеста». Цирк.

— Это не так! — шепчу я, но он меня перебивает.

— Я знаю, что не так. Я знаю, тебя, Ань. Ты смотришь на Артема с вызовом, а не с влюбленностью. По-крайней мере, тогда, в кофейне. И это меня успокаивает. Или… это уже изменилось?

Этот вопрос ударяет меня прямо в сердце. Я не знаю, что ответить. Воспоминание о вчерашнем поцелуе обжигает щеки.

— Это сложно, — честно говорю я. — Но контракт есть контракт. Я должна играть.

— А где заканчивается эта игра, дочка? — спрашивает он мягко. — Я боюсь, что ты забудешь.

— Я не забуду. Я не забуду, с чего все это началось и зачем я это делаю. Чтобы спасти тебя и наше дело.

— Наше дело, — отец тяжело вздыхает. — Ради которого ты теперь живешь с волком. Хорошее дело.

— Перестань… — мой голос дрожит. — Просто… поправляйся, хорошо? Я все контролирую.

— Ладно, ладно, — сдается он, услышав слезы в моем голосе. — Контролируй. Только помни: какие бы деньги он не заплатил, какие бы красивые слова ни говорил — он из другого мира. Там свои правила. В них нет места таким, как мы. Береги себя. Если что — звони. Всегда, как захочется.

— Я буду звонить. Часто, — обещаю я ему, вешаю трубку и тут же чувствую себя ужасно одинокой.

Отец, единственный родной человек, теперь где-то там, и между нами теперь лежит не только его больное сердце, но и этот чудовищный контракт, который сделал меня чужой в его глазах.

В этом акте самоуничижения мой взгляд вдруг случайно падает на стол, где Артем бросил вчера свои вещи. Ключи, бумажник и сложенный вчетверо лист бумаги. Он выпал из кармана пиджака, когда Артем его снимал.

Я знаю, что читать чужие письма нельзя. Но… Я все равно разворачиваю листок. Это распечатка электронного письма. Зачем распечатывать электронные письма? Письмо от некоего «S.V». Дата — три дня назад. То есть, вероятно, примерно за день до того, как пропала бутылка?

Текст короткий:

«Артем, вопрос с помещением на Невском решается. Старик упрямый, но у него есть слабые места. Долги по оборудованию мы уже выкупили через третьих лиц. По поводу его личных активов: наводка подтвердилась. В квартире есть антиквариат, дизайнерские уникальные вещи. Если надавить — отдаст сам. Если нет — есть другие методы изъятия. Ребята готовы зайти в адрес, когда дома никого не будет».

У меня темнеет в глазах. Чашка выскальзывает из рук, с грохотом падает и разбивается о плитку. Коричневая лужа расползается по белому полу.

«Ребята готовы зайти в адрес…»

«Методы изъятия…»

Это он. Это он все подстроил. Он не просто выкупил долг, он организовал кражу! Чтобы загнать нас в угол. Чтобы лишить меня выбора. Чтобы заставить отца сломаться, а меня — приползти к нему.

И бутылка оказалась на аукционе не случайно. Это был «спектакль». Он купил ее у себя сам, переложив деньги из одного кармана в другой! А пять миллионов… это просто цифры для отвода глаз.

Меня начинает трясти.

Вот почему бутылка пустая. Потому что его люди забрали флешку раньше!

Из коридора слышится шум воды. Артем в душе. Смывает пот. Я смотрю на дверь ванной. Получается, я живу с вором? С мошенником? С человеком, который уничтожил мою семью ради помещения под бар и обеления репутации.

Я хватаю со стола нож для масла. Рука сжимает рукоятку так, что белеют костяшки. Я не знаю, что я сделаю. Но я точно не буду варить ему кофе.

Я иду в сторону ванной. Тихо, как кошка. Дверь не заперта. Ну держись, «Робуста».

Глава 8

В ванной стоит туман. Густой, влажный пар, пахнущий океаном, солью. Дорогим гелем для душа. Зеркало запотело, но это к лучшему. Оно скрывает мое искаженное яростью лицо.

Шум воды заглушает мои шаги, хотя я уже и не стараюсь красться. Я иду убивать. Ну, или как минимум — калечить.

Сквозь матовое стекло душевой кабины виден силуэт. Огромный, размытый контур горы. Он стоит под струями воды, откинув голову назад, упираясь руками в стену. Беззащитный? Черта с два. Такие, как он, не бывают беззащитными даже во сне.

Я распахиваю стеклянную дверь рывком.

— Ты! — кричу я, и мой голос срывается на визг. — Вор! Ублюдок!

Я замахиваюсь. Это глупо, я знаю. У меня в руке столовый нож с закругленным концом, которым можно разве что масло на хлеб намазать или перепилить стейк за полчаса. Но мне плевать. Я хочу, чтобы ему стало больно. Или страшно.

Артем реагирует быстрее, чем я успеваю моргнуть. Он не пугается, не закрывается руками. Он просто разворачивается, и его мокрая рука выстреливает вперед, перехватывая мое запястье в воздухе.

Резко. Жестко.

Меня дергает вперед, я поскальзываюсь на мокрой плитке и влетаю прямо в кабину, под горячие струи воды. Прямо в него.

Вода мгновенно пропитывает мою футболку (его футболку!), волосы липнут к лицу. Нож со звоном падает на поддон.

— Ты совсем с ума сошла? — перекрикивает он шум воды.

Он держит мои руки, прижимая их к своей груди. Мы стоим под душем вдвоем. Я — в одежде, он — без одежды.

Мой взгляд невольно скользит туда… и словно ошпарившись, отводится в сторону, а следом — обратно вверх, возвращаясь к его глазам. В них — настоящая бирюзовая буря. Разъяренные.

— Отпусти! — я пытаюсь вырваться. — Ты все подстроил! Я нашла письмо! Это ты приказал своим людям обокрасть нас!

Артем сжимает меня так, что я вздрагиваю.

— Ты о чем? Какое еще письмо?

— От S.V.! — громко говорю я ему в лицо, глотая воду. — «Ребята готовы зайти в адрес»! «Методы изъятия»! Это твоих рук дело! Для чего тебе эта проклятая бутылка? Флешка? На счету все равно не было нужной суммы, чтобы покрыть долги! Ты… ты жестокий человек! Ты просто хотел сломить моего отца, чтобы он отдал помещение без боя!

Артем замирает. Вода стекает по его лицу, по мощной шее, по шрамам на груди. Он смотрит на меня, и в его глазах ярость сменяется пониманием.

Он одним движением выключает воду. Мы стоим в тишине, которую нарушает теперь мое тяжелое дыхание и звук капель, падающих с нас на пол.

— Вылезай, — командует он ледяным тоном.

— Не буду я…

— Вылезай! — рявкает он так, что я пулей вылетаю из кабины.

Он выходит следом, не стесняясь своей наготы. Спокойно берет полотенце, обматывает бедра. Поднимает с пола мокрый, скомканный листок — распечатку того самого письма, которую я сжимала в кулаке вместе с ножом.

Разглаживает его на столешнице у раковины. Читает.

Я стою, дрожа от холода и адреналина, готовая снова кинуться на него.

— Дура, — выносит вердикт он, поворачиваясь ко мне.

— Что?!

— S.V. — это Сергей Воронов. Мой начальник службы безопасности, — Артем тычет пальцем в бумагу. — «Методы изъятия» — это, в первую очередь, юридический термин. Это означает прислать судебных приставов с исполнительным листом. «Зайти в адрес» — это опись имущества, Аня. По закону.

— Ты врешь, — шепчу я, но уверенность начинает таять. — Там написано «надавить». Там написано «когда никого не будет дома»!

— Надавить психологически! Припугнуть судом! — он делает шаг ко мне, нависая скалой. — Я веду бизнес жестко, да. Я акула, но я — не домушник. Я не посылаю своих людей воровать бутылки с ликером у стариков. Пусть хоть они трижды дизайнерские. Я не давал отмашек на эту записку. Мне это нахрен не нужно, когда я могу все сделать законно.

— Но бутылка пропала именно тогда!

— Совпадение, — отрезает он. — Но я допускаю, что кто-то из моих людей мог проявить «инициативу», не поставив меня в известность. Оставим этому варианту право на существование. Если это так — я закопаю этого идиота. Я не приказывал никому ничего воровать.

Он смотрит мне прямо в глаза. Открыто. В его взгляде нет лжи. Есть злость, усталость, но не ложь. Я умею чувствовать фальшь, и это не она.

Я опускаю плечи. Нож валяется в душе. Я стою мокрая, жалкая, в прилипшей к телу футболке, которая теперь просвечивает, не оставляя простора для фантазии.

Артем опускает взгляд на мою грудь. Его ноздри раздуваются. В тесной ванной вдруг становится невыносимо жарко, несмотря на остывающий воздух.

— Прикройся, — хрипло говорит он, кидая мне второе полотенце. — А то я забуду про пункт восемь один.

Я ловлю полотенце, прижимаю к груди.

— Я тебе не верю, — говорю я, но уже без прежней злости. — Пока не верю.

— Твое право, — он отворачивается к зеркалу, вытирая лицо. — Тебе мама не говорила, кстати, что нельзя кидаться на людей с ножом? Что у тебя вообще было в голове в этот момент? И что ты хотела сделать ножом для масла? Размазать меня по хлебушку?

— Моя мама умерла в аварии, — жестко парирую я. — Я подумала, что раз ты мне лжешь — моя жизнь не в безопасности. А лучшая защита, как известно — нападение.

— На будущее, Ромашка: не приходи с ножом для масла к человеку, который голыми руками справляется с противником. Можешь пораниться.

— Куда мне деть эту энергию? — спрашиваю я в пустоту. — Она меня сейчас буквально переполняет.

Артем смотрит на меня через отражение в зеркале.

— Переполняет? В некотором смысле — это хорошо. Злость — это топливо.

Он разворачивается.

— Марш в комнату. Надень спортивную форму. Я купил тебе комплект. Жду в зале через пять минут.

— Зачем?

— Поработаем над твоей физической формой. Или хотя бы научим бить так, чтобы не сломать себе запястье при первом же замахе.

***

Спортзал в его квартире — это место силы и упорства. Здесь пахнет резиной и железом. Я стою в обтягивающих леггинсах и спортивном топе. Артем, уже в сухих шортах и майке бинтует мне руки.

Это неожиданно откровенный процесс.

Он стоит передо мной, держа мою ладонь. Его грубые пальцы ловко наматывают эластичную ленту, фиксируя каждый сустав.

— Не сжимай пальцы, расслабь, — командует он тихо.

Его дыхание касается моего лба. Я чувствую тепло его тела. Он сосредоточен, серьезен, и почему-то сейчас напоминает не боксера, а врача или скульптора.

— Запястье должно быть жестким. Иначе вывихнешь. Вот так.

Он заканчивает бинтовать, проверяет плотность.

— Теперь встань в стойку. Левая нога вперед. Правая чуть сзади, на носке. Колени мягкие. Ты не столб, Аня. Ты пружина.

Я встаю, копируя его позу.

Он обходит меня вокруг. Тычет пальцем мне в поясницу.

— Не прогибайся. Собери пресс. Жопу не отклячивай, это не тверк, а бокс.

— Хам, — выдыхаю я.

— Тренер, — поправляет он. — Руки выше. Закрой подбородок. Это твоя кнопка «выкл». Пропустишь сюда — свет погаснет.

Он встает напротив меня. Надевает лапы.

— Бей. Прямой левый. Джеб.

Я бью. Неуклюже, слабо.

— Плохо, — констатирует он. — Ты бьешь рукой. А надо бить телом. Импульс идет от ноги. Толкнись пяткой, поверни бедро, вложи плечо. Представь, что твоя рука — это камень на веревке. Выбрось его.

Он подходит сзади. Кладет свои огромные руки мне на талию. Меня прошибает током.

— Вот здесь, — он поворачивает мои бедра. — Чувствуешь скручивание?

— Я чувствую, что ты меня лапаешь, — шепчу я, теряя концентрацию.

— Я корректирую твою биомеханику, — его голос звучит прямо над моим ухом, вибрируя в позвоночнике. — Отключи девочку, Ромашка. Включи бойца. Представь, что перед тобой тот, кого ты ненавидишь. Илона. Бандиты. Или я. Особенно я.

— С чего ты взял, что я ненавижу Илону?

Я чуть поворачиваюсь и смотрю на Артема. Его глаза блестят, и он лукаво улыбается.

— Я не слепой. И могу трезво оценивать ситуацию.

— Чтобы ты понимал, после этих слов я точно представляю тебя, — киваю я. — О да.

— Ромашка-а, — порицательно цокает он, а потом рявкает: — Бей! — отскакивает и подставляет лапу.

Я закрываю глаза на секунду, вспоминаю письмо, бутылку без флешки, ухмылку Илоны. Внутри поднимается темная волна.

Я толкаюсь ногой, скручиваю корпус и выбрасываю руку. Хлоп.

Звук удара получается звонким, плотным. Лапа в руке Артема дергается.

— Неплохо, — его глаза загораются. — Еще! Джеб, джеб, кросс! Левой, левой, правой!

Я начинаю бить. Хлоп. Хлоп. Бах.

С каждым ударом из меня выходит яд. Выходит страх за отца. Выходит обида. Я бью по лапам, но вижу перед собой все свои проблемы и разбиваю их в пыль.

Артем двигается вокруг меня, заставляя работать ногами.

— Дыши! Выдох на ударе! Тс-с! Тс-с! Не закрывай глаза! Смотри на цель!

Мы работаем десять минут. Двадцать. С меня льет пот. Мышцы горят огнём. Кажется, я сейчас выплюну легкие. Но я не могу остановиться. Это затягивает.

В какой-то момент я увлекаюсь. Артем делает обманное движение, я проваливаюсь вперед, теряя равновесие. Он ловит меня. Одной рукой перехватывает за талию, другой прижимает к себе, чтобы я не упала.

Мы замираем. Я вишу в его руках, прижатая спиной к его груди. Мое сердце бьется так сильно, что кажется, резонирует с его сердцем.

Мы оба тяжело дышим… Запах пота, адреналина и… взаимного напряжения.

— У тебя хороший хук, — говорит он мне хрипло в макушку. — Для той, кто просто хлопает в ладошки.

Я поворачиваю голову. Наши лица снова опасно близко.

— Я представляла, что бью тебя по печени, — шепчу я.

— Похвально.

— Буду знать.

Он не отпускает меня. Его рука на моем животе (прямо поверх мокрого от пота топа) задерживается на мгновение. И в этом жесте чувствуется что-то большее, чем тренировка.

Я должна вырываться и напомнить про контракт. Но я стою, замерев, и позволяю этому моменту длиться.

— Почему ты такой… злой? — спрашиваю я тихо. — Почему тебя называют «Робуста»? Дело ведь не только в стиле боя.

Артем замирает. Его рука останавливается. Он медленно разжимает объятия и отходит. Садится на скамью, размазывает бинты. Магия момента разрушена, но осталось странное послевкусие откровенности.

— Робуста — это сорт, который выживает там, где арабика дохнет, — говорит он, глядя в пол. — Он неприхотливый. Жесткий. В нем в два раза больше кофеина и горечи.

Он поднимает на меня взгляд. Впервые я в нем вижу что-то похожее на глубокую, застарелую боль.

— Меня предали, Аня. Люди, которым я доверял больше, чем себе. Три года назад. Я потерял все — семью, деньги, титул. Моя жена (не Илона, естественно, а женщина, что была до нее) ушла к моему лучшему другу, прихватив со счетов все, что могла.

Я молчу, шокированная. В прессе об этом не писали.

— Я поднялся со дна, — продолжает он жестко. — Вернул титул. Заработал новые миллионы. Но я усвоил урок: никому нельзя верить. Если ты мягкий — тебя выпьют и выбросят. Если ты горький — тебя будут бояться и уважать.

Он встает, подходит ко мне. Теперь я вижу не просто машину для убийства, а человека, покрытого шрамами — и снаружи, и внутри.

— Я проверил тебя, Ромашка, — признается он. — Я пробил всю твою подноготную до седьмого колена. Не чтобы уничтожить, а потому, что я думал, что ты подсадная утка. Что тебя подослали конкуренты, чтобы снова меня подставить. Слишком уж ты красиво появилась: бедная девочка, злой боксер, скандал…

— И что? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Убедился?

— Убедился, — он берет мою руку, подносит к своим губам, но не целует. Замирает на секунду, смотря мне прямо в глаза, а потом прижимается щекой к моим забинтованным костяшкам. — Ты настоящая. И ты тоже с шипами. Это редкость.

— И что теперь? — спрашиваю я, чувствуя, как все внутри переворачивается от этого жеста.

— Теперь мы в одной лодке, — он отпускает мою руку. — Я не крал твою бутылку, Аня. Но я найду того, кто это сделал. Это дело чести.

— А что если это был кто-то из твоих? — вспоминаю я фразу про «инициативу».

Артем мрачнеет.

— Тогда молись за него. Потому что я его уничтожу.

В этот момент в дверь звонят. Настойчиво. Тревожно.

Артем напрягается.

— Жди здесь.

Он выходит. Я слышу, как он открывает дверь. Слышу голоса.

И вдруг — грохот. Звук падающего тела.

— Артем?! — я срываю с себя перчатки и бегу в коридор.

На пороге стоят люди в форме. ОМОН. Маски, автоматы.

Артем лежит на полу лицом вниз, руки за головой. На нем сидит боец, прижимая дуло к затылку.

— Стоять! — орет второй, наводя автомат на меня. — Лицом к стене!

— Что происходит? — кричу я.

В квартиру заходит человек в штатском.

Щуплый.

— Гражданин Морозов, — говорит он. — Говорят, вы тут незаконно храните предметы, имеющие особую ценность? Статья сто шестьдесят четыре, сто девяносто один уголовного кодекса…

Я смотрю на Артема. Он поднимает голову. Его взгляд встречается с моим. В нем нет страха. В нем — холодная ярость.

Следователь кивает бойцам.

— Грузите его. А девчонку… — он смотрит на меня. — Девчонку тоже берите. Как соучастницу. Разберемся в отделе, кто она такая и что тут делает.

Глава 9

Меня ведут по длинному коридору с обшарпанными стенами, выкрашенными в тоскливый серо-зеленый цвет. Руки не в наручниках (спасибо и на том), но за спиной сопит конвоир, который явно не прочь подтолкнуть меня дубинкой, если я замешкаюсь.

Артема увели в другую сторону еще на входе. Я видела его мельком: спокойный, сосредоточенный, с тем самым взглядом, полным жидкого огня, который обычно пугает соперников на ринге. Но здесь не ринг. Здесь правила пишут те, у кого погоны.

В нос бьет смесь неприятных запахов: хлорки, табачного дыма, дешевого растворимого кофе и человеческого страха. Этот запах въедается в поры, оседает на языке горьким налетом. Значит, вот как пахнет в полицейских участках?

Меня заводят в кабинет. Железный стол, привинченный к полу стул, лампа, бьющая в глаза. Классика жанра. За столом сидит тот самый щуплый следователь, майор Кротов.

— Садитесь, гражданка Ромашкина, — он кивает на стул. — Или как вас лучше называть?

Одно хорошо. Если он задаёт такой вопрос, вероятно он — «хороший» полицейский. Я сажусь. Спина прямая, ноги скрещены. Внутри меня трясет, как осиновый лист в ураган, но внешне я — Снежная Королева. Я вспоминаю уроки в театральном. «Если тебе страшно — играй скуку. Если больно — играй смех».

— Я невеста Артема Морозова, — поправляю я ледяным тоном. — И я требую адвоката.

Кротов усмехается.

— Адвокат будет. Всему свое время, Анечка. Он едет. А пока он в пробке, сначала давай с тобой по-хорошему поговорим, по душам. Ты же умная девочка, видно.

Он откидывается на спинку стула и складывает руки на животе.

— Ситуация, сама понимаешь, патовая. У нас информация, что в квартире Морозова обнаружен предмет, имеющий отношение к хищению. Краже, говоря по-простому. Инкрустированная бутылка. Дизайнерская штучка.

Сердце у меня уходит в пятки, но на лице этому отразиться я не позволяю. Только невинно хлопаю ресницами.

— Эта бутылка была законно куплена гражданином Морозовым вчера вечером на благотворительном аукционе, при многочисленных свидетелях. Вы можете проверить.

— О, мы проверим, — Кротов улыбается тонкими губами. — Но вот какая закавыка. По нашим данным, точно такая же бутылка была похищена несколько дней назад из квартиры по адресу… — он делает театральную паузу, достает блокнот, — … да, вот, Невский проспект, сорок два. Хозяин — некий Павел Ромашкин. Твой отец, если я не ошибаюсь?

Внутри все холодеет. Они знают, они связали все в одну цепь.

— Может быть, твой отец сам выставил бутылку на аукцион? Она была застрахована от кражи? Или, может, вы сами с Артемом выставили ее? А сам предмет хищения — то, что было внутри — уже благополучно обналичено?

Он что, намекает, что мы с Артемом могли сами украсть бутылку у отца, чтобы забрать деньги, а бутылку потом «найти» и отмыть через аукцион?

— Это абсурд, — хрипло говорю я. — Зачем нам это?

— А вот это, Анечка, самый интересный вопрос! — Кротов оживляется и придвигается к столу. — Зачем чемпиону мира, у которого и так миллионы, воровать какую-то старую бутылку? А вот зачем: чтобы поставить твоего папу на колени. Чтобы у него не было даже этого жалкого запаса на черный день. Чтобы ты, милая, оказалась в абсолютной зависимости от своего жениха. Красиво, да? Классическая схема давления. Сначала долги выкупает, потом последние гроши отнимает. Полный контроль.

Он говорил это с таким искренним отеческим участием, что я на секунду чуть сама не поверила в эту версию. Ведь эта была практически та же самая теория, из-за которой я взялась за нож для масла, но теперь поданная с точки зрения «защитника правопорядка».

— Артем не мог этого сделать, — выдыхаю я, но в моих словах уже нет прежней уверенности.

— Не мог? — Кротов усмехается. — Сотрудничай с нами, — перешел он на дружеский тон, ощутив мои сомнения. — Расскажи, как было на самом деле. Может, он тебя заставил? Пригрозил отцом? Мы тебя вытащим. Тебе же что, двадцать лет? Вся жизнь впереди. Не губи ее из-за этого качка. Он тебе не пара. Он тебя сожрет и не поперхнется.