Бесплатный фрагмент - Сфинкс

Cфинкс, не разгаданный до гроба,

О нем и ныне спорят вновь;

В любви его роптала злоба,

А в злобе теплилась любовь.

Дитя осьмнадцатого века,

Его страстей он жертвой был:

И презирал он человека,

И человечество любил»

П. А. Вяземский

«Караульный часовой чужих престолов против народов».

В. О. Ключевский

ГЛАВА 1. Павлова поросль

1.1. Особенности воспитания и формирование характеров

В понедельник в три четверти десятого утра 12 (23) декабря 1777 года совершилось великое событие, с нетерпением ожидавшееся двором и населением столицы. В Зим­нем дворце великая княгиня Мария Фёдоровна, вторая жена Павла, разрешилась от бремени сыном, которому императрица Екатерина дала имя Александр.

С нетерпением ожидая первенца, Павел готовился безраздельно отдать себя воспитанию сына. Однако, забыв о том горе, которое причинила ей императрица Елизавета, забрав её сына — Павла. Бабушка, считая сына и невестку неспособными воспитать будущего русского государя, сочла своим правом и обязанностью взять на себя заботы о внуке. Александр немедленно после рождения был изолирован от «дурного родительского влияния», и Екатерина стала заниматься им лично, совершенно иначе начала воспитывать внука, прямо противоположно тому, как по-бабьи растила её сына Елисавета Петровна. Павла держали в перетопленных комнатах, закутывали в несколько слоёв одеял, закрывая сверху ещё и мехом, поэтому он часто простужался от сквозняков, стал хилым здоровьем с робкой душой. С самых первых дней жизни Александра Павловича баюкали под гром пушечной пальбы — чтобы дитя было бесстрашным, отчего он почти оглох. (Причиной глухоты Александра Шильдер считал гул аракчеевских пушек в Гатчине). После того как его обмыли, она взяла ребенка на руки и передала на попечение генеральши Софьи Ивановны Бенкендорф (урождённой Левенштерн), назначенной главной воспитательницей Александра, воспитывавшей своих четырёх сыновей. Софья Ивановна овдовела в 1775 году. Её муж — генерал-лейтенант Иван Иванович Бенкендорф, отличившийся в нескольких войнах, скончался, будучи обер-комендантом города Ревель. Предполагалось, что Софья Ивановна будет воспитывать Александра до шести-семи лет.

Кормилицей новорожденного стала жена работника-садовника, англичанка Прасковья Ивановна, которая отличалась любовью к порядку, была опрятна, проста в обращении, любила своего воспитанника, а её муж — аккуратный и надёжный немец Гесслер — камердинером. Они ухаживали за мальчиком, пока его не передали в мужские руки новых воспитателей.

По случаю рождения и крестин (19 (20) или 20 (31) декабря по различным данным) первенца было проведено множество балов, фейерверков и маскарадов. Из писем Екатерины Гримму можно судить, с каким блеском проходили эти праздники.

Крёстной матерью Александра была сама императрица, а заочными восприемниками — император Священной Римской империи Иосиф II и прусский король Фридрих II Великий, что как бы уже тогда связало будущего императора духовными узами с монархами Австрии и Пруссии.

С первых дней его жизни она стала создавать стройную систему воспитания, используя собственные педагогические новации в духе передовых идей века Просвещения, с которой она охотно делилась со своими европейскими корреспондентами.

Екатерина растила царя полумира, владыку Евразии, героя Вселенной. Официально имя ему было дано в память Александра Невского, фактически — в честь Александра Македонского — под стать победоносным маршам бабушкиной империи. «Если родители не помешают, мой Александр вырастет выдающейся персоной», [18] — обещала она барону Гримму в письме от 28 марта 1784 года. Возможно, уже тогда Екатерина задумала сделать внука своим наследником вместо сына.

«Давъ имя Александра новорожденному внуку, Екате­рина вспомнила про Александра, упомянутаго у Вольтера, и съ этого начи­наетъ свои сообщения Гримму объ Александре Павловиче, которыя потомъ будутъ очень часто повторяться. Кстати заметить, что несомненная любовь Екатерины къ внукамъ служитъ психологическимъ опровержениемъ взводимой на нее клеветы, будто она ненавидела ихъ отца. Она только обуздывала его, къ чему, въ качестве матери и Государыни, имела и право, и обязанность». (из прим. к письму Екатерины к барону Гримму, Спб., 14 Декабря 1777) [18]

Из переписки Екатерины, продолжавшейся до самой её смерти и в которой она часто обращалась к Гримму с различными просьбами, можно почерпнуть множество подробностей, позволяющих узнать об особенностях воспитания и обучения Александра, его развитии во младенчестве, детстве и юности. Переписка была скорее бытовой, нежели государственной.

Екатерина в сентябрьском письме 1778 года своему двоюродному брату, шведскому королю Густаву III, и в своих записках описала свой метод воспитания младенца, которому шёл девятый месяц.

«Александр родился 12 (23) декабря 1777 года. Тотчас же после рождения я взяла ребёнка на руки и, после того как его обмыли, понесла его в другую комнату, в которой положила на подушку, покрывая его слегка, не дозволяя при том пеленать, иначе как показано на приложенной при сём кукле. Затем его положили в корзину, в которой находится кукла; это сделано, чтобы бабье не вздумало качать ребёнка.

Особенно заботились о чистом и свежем воздухе. Кровать Александра — он не знает ни люльки, ни качания — железная, без занавес; лежит он на кожаном матрасе, на который стелется одеяло; у него не более одной подушки и очень лёгкое английское покрывало.

В его комнате всегда говорят громко, даже тогда, когда он спит. Никакой шум над его комнатами или возле них не запрещён. Даже на бастионах Адмиралтейства напротив его окон стреляют из пушек, и вследствие всего того он не боится никакого шума. Особенное внимание обращается на то, чтобы температура в его покоях не превышала 14—15 градусов.

Каждое утро, зимою и летом, пока убирается его комната, ребёнка выносят в другую комнату, а между тем окна его спальни отворяются для обновления воздуха. Зимою, тотчас же после согревания комнаты, его вносят обратно в спальню.

Со времени его рождения его ежедневно купали. Сначала вода была едва тёплою; теперь же его моют комнатною водою.

Он до того любит купаться, что, как увидит воду, тотчас же кричит, желая погрузиться в неё. Его не приучили к тому, чтобы успокаивать не иначе как грудью, зато он привык к известному порядку: спать в назначенные часы, принимать грудь в известное время и т. п.

Как скоро только дозволила весенняя погода, Александра без чепчика вынесли на свежий воздух, мало-помалу он привык оставаться на воздухе и сидеть на траве или на песке, а в хорошую погоду и спать на воздухе в тени. Его положат на подушку, и он спит превосходно. Чулок он не знает и не терпел бы их, ему не надевают ничего, что могло бы быть лишнею тяжестью. Когда ему было четыре месяца, уже перестали постоянно носить его на руках и дали ему ковёр. Его клали на животик, и он с особенною радостью испытывал свои силы. Его одежда состоит из коротенькой рубашонки и вязаного широкого корсетика… Он не знает, что такое простуда, — большой, полный, свежий и весёлый; любит прыгать и почти никогда не кричит.

Недавно у него прорезался первый зубик; теперь ему без малого девять месяцев». [8]

После рождения второго ребенка — великого князя Константина Павловича 27 апреля (8 мая) 1779 года история повторилась. Тогда уже Екатериной был задуман греческий проект (завоевание Константинополя и раздел Турецкой империи), потому новорожденный и был назван Константином о чём можно было понять из памятной медали в честь его рождения. Когда они оба подросли и стали играть друг с другом, Константина перевели в комнату брата, и они стали неразлучны. Но любимцем бабушки остался Александр. Она всё больше старалась привязать его к себе: играла с ним, мастерила разные игрушки, и даже оставляла его рядом с собой во время занятий государственными делами, предоставляя ему делать всё, что он захочет. До семи лет братья находились под присмотром женщин, были неразлучны, дружили и бабушка старалась чтобы они просто любили друг друга. О слепой и безраздельной любви бабушки к Александру можно судить по письмам Екатерины к Гримму, в которых она практически в каждом письме упоминает о старшем внуке и реже — о Константине.

«Тут есть уже воля и нрав, и слышатся беспрестанно вопросы: „К чему?“, „Почему?“, „Зачем?“. Мальчику хочется всё узнавать основательно, и Бог весть, чего-чего он не знает. Он не любит даже играть с тем, кто знает меньше его, потому что такой не может удовлетворить нашим запросам. Сказанное бабушкой всего нам дороже, и мы ей больше всего верим. При этом в нас любезность и врождённая весёлость не без насмешливости, но обворожительная. Ей-ей, коли он не удастся, то я не знаю, что может удаться на этом свете. Тут будет успех физический и душевный, или я ничего в этом не смыслю, или белое должно обратиться в чёрное» (из письма Екатерины к барону Гримму, Спб., 7 сентября 1780, за полночь) [18]

«Шведский король и принцъ Прусский просили у меня и получили на обращикъ платье, въ какомъ Александръ ходилъ съ шестимесячнаго возраста своей жизни. Тутъ нечего завязывать, и ребенокъ почти не замечаетъ, что одеваютъ его. Ему за одинъ разъ всовываютъ руки и ноги въ эту одежду, и все готово. Тутъ выразилась моя гениальность, и оттого мне захотелось, чтобъ вы о томъ знали. На­до вамъ сказать, что оба мальчишки растутъ и отменно развивают­ся, и мои npieмы съ ними чудесно какъ удаются. Одинъ Богъ знаетъ, чего только старший изъ нихъ не делаетъ. Онъ складываетъ слова изъ буквъ, рисуетъ, пишетъ, копаетъ землю, фехтуетъ, ездитъ верхомъ, изъ одной игрушки делаетъ двадцать; у него чрезвычайное воображете, и нетъ конца его вопросамъ. Однажды захотелось ему узнать, отчего на свете есть люди, и зачемъ самъ онъ явился на свете или на земле. Въ голове этого мальчика признаки какой-то особенной глубины, и при этомъ онъ очень веселонравенъ. Вотъ от­чего я особенно забочусь, чтобы не направлять его никъ чему. Онъ дълаетъ что хочетъ, и ему не даютъ только дълать что нибудь вред­ное себъ и другимъ». ((из письма Екатерины к барону Гримму, Царское Село, 25 Апреля 1781) [18]

Несмотря на недовольство сына, Екатерина продолжала претворять в жизнь свой план воспитания. Екатерина считала важным не только умственное и нравственное развитие внуков (кроме музыки и поэзии, что на её взгляд было абсолютно излишним), но и на их физическое развитие. Она создала «Бабушкину азбуку» с большим количеством картинок, ставшую основой Русской азбуки и крайне популярной в стране. В ней она постепенно излагала понятные детям сведения, начиная от рождения младенца. Кроме того, включила туда рассказы и сказки, например, о царевиче Хлоре, русские пословицы, и, даже, выступила как историк, включив туда исторические очерки интересные детям, которые шестилетний Александр впитывал в себя. Он уже самостоятельно мыслил и научился делать выводы из услышанного.

Создала Екатерина и специальный курс древней отечественной истории. В первой части была изложена история от сотворения мира до 862 года, а вторая — доходила до 1224 года.

«Бабушка обратила внимание и на ближайшее окружение великих князей, — пишет Балязин в своей книге „Александр Благословенный“. — Они с младых ногтей слышали вокруг себя русскую, английскую, французскую и немецкую речь и уже с детства свободно говорили на четырёх языках. Преподавали детям также греческий язык и латынь». [1]

«Намедни Александръ, разговаривая со мною, началъ съ ковра, разостланнаго у меня въ комнатъ, и по прямой линии дошелъ до Фи­гуры земли, такъ что я принуждена была послать въ Эрмитажную библиотеку за глобусомъ. Овладевъ симъ последним, онъ принялся со всеусердиемъ путешествовать по земному шару и, если не оши­баюсь, въ какие нибудь полчаса узналъ почти столько же, сколько твердилъ мне покойный Вагнеръ въ продолжена несколькихъ летъ. Теперь мы за арифметикой и до тьхъ поръ не убеждаемся, что два и два составляютъ четыре, пока не сочтемъ сами. Этотъ мальчуганъ то и дело распрашиваетъ, любопытствуетъ, жадничаетъ узнать что нибудь для себя новое. Просто не надивлюсь! Онъ очень хорошо понимаетъ поньмецки и знаетъ довольно пофранцузски и поанглйски. Онъ болтаетъ какъ попугай, любитъ разсказывать, вести разговоръ, а когда начнутъ ему разсказывать, то весь обращается въ слухъ и внимание. Память у него отличная. При этомъ онъ дитя и совсемъ дитя, и скороспелъ разве только по своей внимательности». (из письма Екатерины к барону Гримму, Петербург, 11 декабря 1781) [18]

Она составила философский план по их воспитанию, и после скоропостижной смерти Софьи Ивановны Бенкендорф осенью 1783 года дети постепенно были переданы нескольким учителям и воспитателям. Отроками, в пятнадцать лет, мальчики перешли в мужские руки, после чего становились юношами. Очевидно, что Екатерина совершенно исключила какое бы то ни было влияние родителей на их детей. Общий надзор за поведением и здоровьем великих князей в сентябре 1783 года был назначен генерал-аншеф граф Николай Иванович Салтыков — типичный вельможа екатерининской школы, ранее состоявший гофмаршалом гатчинского двора цесаревича Павла, твердо знавший одно: как жить при дворе. Он делал, что говорила жена, подписывал, что подавал секретарь, который, по выражению Массона, должен был «предохранять великих князей от сквозного ветра и засорения желудка». [10] Будучи выходцем из старинного боярского рода, он с измальства был солдатом и унтер-офицером в лейб-гвардии Семёновского полка. В сферу его ответственности входило совершенствование мальчиков в науках и нравственности. Николай Иванович всячески старался смягчить сложные отношения между императрицей и Павлом с Марией Фёдоровной. Благодаря природному уму, осторожности и хитрости он сумел оставаться в добрых отношениях и с родителями августейших отроков, и с самой императрицей.

13 (24) марта 1784 года Екатерина вручила «главному приставнику» инструкцию о воспитании Александра и Константина, подчеркнув, что все эти качества Салтыков употребит «в служении, в котором по великой его важности будете руководимы единственно нами во всех случаях». [14]

Наставление касалось всех случаев жизни, начиная от сохранения здоровья, соблюдения гигиены, режима, игр, обучения и воспитания нравственных качеств ребёнка, кроме музыки и поэзии. Безусловно, Екатерину можно было бы назвать величайшим педагогом своего времени, если бы не полученный результат — её выросшие сын и внуки.

Методы и приёмы Екатерины, изложенные ею в специальной инструкции в 1784 году, Романовы использовали при воспитании всех своих сыновей.

18 (29) марта 1785 года Екатерина писала Гримму, что Александр, которому шёл восьмой год, обладает большими артистическими способностями. Лицедейство его значительно усовершенствовалось в дальнейшем, и уже невозможно было отделить ложь от правды в его словах и делах.

Ещё до систематических занятий историей, российской словесностью, математикой, физикой и прочими предметами Александр и Константин уже обладали некоторыми разнообразными сведениями, полученными ещё в доотроческую пору.

Граф Салтыков учил Александра салонным манерам и придворной гигиене. «Его учили, как чувствовать и держать себя, но не учили думать и действовать; не задавали ни научных, ни житейских вопросов, которые бы он разрешал сам, ошибаясь и поправляясь: ему на все давали готовые ответы — политические и нравственные догматы, которые не было нужды проверять и придумывать, а только оставалось затвердить и прочувствовать. Его не заставляли ломать голову, напрягаться, не воспитывали, а, как сухую губку, пропитывали дистиллированной политической и общечеловеческой моралью, насыщали лакомствами европейской мысли. Его не познакомили со школьным трудом, … который только, может быть, и дает школе воспитательное значение». [10]

Искренне любя внуков, Екатерина пыталась быть с ними строгой, но всячески заботилась не только об их обучении, но и о развлечениях. В марте 1782 года по её приказанию на половине внуков устроили качели; в марте 1783 года в садике напротив Эрмитажа были построены две деревянные, покрытые льдом горки.

Традицию «трудового воспитания» царственных детей ввела Екатерина. В апреле 1784 года она велела установить в Зимнем дворце небольшие столярные верстаки и один токарный станок для своих внуков.

«Если бы вы видели, как Александр копает землю, сеет горох, сажает капусту, ходит за плугом, боронует, потом весь в поту идёт мыться в ручье, после чего берёт свою сеть и с помощью Константина принимается за ловлю рыбы…

Чтобы отдохнуть, он отправляется к своему учителю чистописания или к тому, кто его учит рисовать. Тот и другой обучают его по методе образцовых училищ…» (из письма Екатерины к барону Гримму, Царское Село, 11июля 1783, въ 10 ч. утра).

«В эту минуту господа Александр и Константин очень заняты: они белят снаружи дом в Царском Селе под руководством шотландских штукатуров» (из письма Екатерины к барону Гримму, Царское Село, 10 августа 1785) [18]

Рано оторвав внуков от семьи, от матери, бабушка хотела воспитать их в правилах тогдашней философской педагогики, т. е. «по законам разума и природы, в принципах разумной и натуральной добродетели. Локк — высший авторитет, „Эмиль“ Руссо был тогда привилегированным учебником такой педагогики; оба требовали, чтобы воспитание давало человеку крепкий закал против физических и житейских невзгод». [10]

Главным воспитателем великих князей стал полковник швейцарец Фредерик Сезар де Лагарп — приверженец идей Просвещения, философ, швейцарский республиканец, «восторженный, хотя и осторожный поклонник отвлеченных идей французской просветительной философии, ходячая и очень говорливая либеральная книжка». [10] Он был довольно талантливым человеком, но не являлся педагогом, а лишь приложил некоторые усилия в освоении педагогической литературы эпохи Просвещения. Адвокат, энциклопедист, республиканец и либерал Лагарп, занимавший сначала скромную должность учителя французского языка, довольно быстро завоевал любовь Александра. Предполагается, что он проявил себя подав императрице 10 (11) июня 1784 года объёмную «Записку», написанную на основе её «Наставления», в которой изложил очерёдность и методы преподавания учебных предметов воспитанникам. Неудивительно, что взгляды Лагарпа и Екатерины совпали и из «кавалеров» он был произведён в наставники великих князей, по мнению Балязина «оказал исключительно сильное положительное влияние на Александра и сохранил это воздействие на протяжении всей его жизни». [1]

Лагарп, как истинный республиканец, читал великим князьям латинских и греческих классиков: Демосфена, Плутарха и Тацита; английских и французских историков и философов — Локка, Гиббона, Мабли, Руссо. Он прославлял могущество разума, благо человечества, природное равенство людей, свободу человека и справедливость, объяснял договорное происхождение государства, нелепость и вред деспотизма, гнусность рабства. Он считал, что будущий правитель не должен быть узким специалистом, но честным человеком и просвещённым гражданином. Он не говорил со своими учениками о реальной жизни, полемизируя с историческими фактами, учил не понимать, а презирать историю.

Ключевский писал, что «преподавание Лагарпа было для Александра эстетическим наслаждением; но в записках одного из русских воспитателей великих князей — Протасова мы встречаем не раз горькие жалобы на „праздность, медленность и лень“ Александра, на нелюбовь его к серьезным упражнениям, к тому, что воспитатель называет „прочным умствованием“». [10] С возрастом великие князья искренно привязались к идеалисту-республиканцу, с наслаждением слушали его уроки, но их обучение не было умственной работой. Благодаря такому обучению великий князь Александр рано стал мечтать о сельском уединении, а жизнь для него стала приятным времяпрепровождением, отметил Ключевский.

Окружающие по-разному относились к Лагарпу. Одни его чуть ли не боготворили, а другие считали, что он разлагающе влияет на великих князей.

Балязин в своей книге «Александр Благословленный» приводит слова Ф. Ф. Вигеля который считал воспитание Александра Лагарпом одной из величайших ошибок Екатерины, «ибо Лагарп „карманную республику свою поставил образцом будущему самодержцу величайшей империи в мире. Идеями, которые едва могут развиться и созреть в голове двадцатилетнего юноши, начинили мозг ребёнка. Но не разжевали их, можно сказать, не переваривши их, призвал он их себе на память в тот день, в который начал царствовать“». [1]

Кроме Лагарпа, учителем Закона Божьего и духовником наследников престола был назначен протоиерей Андрей Самборский, происходивший из бедного сельского украинского духовенства. По завершении обучения в Киевской духовной академии «за отличие в науках и добронравии» был послан в Англию «смотрителем» за группой молодых людей, обучающихся там разным наукам, в том числе агрономии. Он прожил там пятнадцать лет, исполняя должность священника в русской церкви в Лондоне. В 1780 году был отозван в Петербург с тем, чтобы стать настоятелем церкви Святой Софии в Царском Селе. Затем был назначен духовником к цесаревичу Павлу и его жене Марии Фёдоровне. Длительное проживание Самборского в протестантской стране не могло не наложить определённый отпечаток на его религиозность. Не будучи сама слишком набожной, государыня легко простила ему бритьё бороды и ношение светского костюма, но многих современников Самборский шокировал своим европеизмом и отступлением от православных канонов. У великих князей не было такого наставника, как Платон у их отца, поэтому неудивительно, что они не были столь религиозны, как их отец. Самборский серьезно отнёсся к своим новым обязанностям — как к духовному подвигу, но лишённый духа Православия, он не мог привить его и своим воспитанникам, поскольку понимал христианство лишь как либеральный гуманизм, что отвечало точке зрения просвещенных прелатов того времени. Его плоское морализаторство не затрагивало глубинных потребностей духа.

Генерал-майор Александр Яковлевич Протасов, состоявший при великом князе Александре в звании придворного кавалера (воспитателя), осуществлял постоянный надзор за поведением воспитанника и жил в соседней со спальней Александра комнате. В отличие от Самборского, Протасов был по-настоящему набожен и хранил дворянские предания и русские традиции, скептически относясь к западным модным веяниям. Он имел значительное влияние на Александра лишь до выхода того из отроческого возраста.

Ни Александр (до 1812 года), ни тем более, Константин, не отличались особой религиозностью и даже не имели личной Библии.

Сосед и друг Самборского по Петербургу, один из самых образованных офицеров лейб-гвардии Измайловского полка, Иван Матвеевич Муравьев-Апостол, уже в двадцать лет был взят в «кавалеры» к Александру и Константину. Он знал восемь иностранных языков, увлекался российской изящной словесностью и первым перевёл на русский язык «Школу злословия» Ричарда Бринсли Шеридана и пьесу Оливера Голдсмита «Ошибки, или Утро вечера мудренее»». Это расценивалось Павлом (в отличие от Екатерины) как одна из наиважнейших государственных задач в жизни сыновей. Став императором, Павел сделал двадцатишестилетнего Ивана Матвеевича действительным статским советником (генерал-майором) и отправил его посланником в Гамбург.

Кроме Муравьёва-Апостола, отца двух будущих декабристов — Сергея и Матвея, среди воспитателей великих князей был и двоюродный брат Ивана Матвеевича — двадцативосьмилетний выпускник Московского университета Михаил Никитич Муравьев. Образованный человек, писатель в либерально-политическом и сантиментально-дидактическом направлении, Михаил Никитич Муравьев был представлен Салтыкову и, с согласия Екатерины, преподавал Александру и Константину русскую словесность, отечественную историю и, кроме того, беседовал с ними по вопросам нравственной философии (этики и психологии), читал детям о любви к человечеству, о свободе мысли, о законе, и предлагал им переводить на русский язык тех же Руссо, Гиббона, Мабли, что было преждевременно для будущего русского самодержца в возрасте от 10 до 14 лет.

Преподавание Лагарпа и Муравьева не давало ни точного научного реального знания, ни логической выправки ума, ни даже привычки к умственной работе, считал Ключевский: «оно не вводило в окружающую действительность и не могло еще возбуждать и направлять серьезную мысль. Высокие идеи воспринимались 12-летним политиком и моралистом как политические и моральные сказки, наполнявшие детское воображение не детскими образами и волновавшие его незрелое сердце очень взрослыми чувствами». [10]

Довольно рано (с 1789 года) великие князья стали участвовать в собраниях в Малом Эрмитаже. Впервые Александр, которому шел тогда 12-й, а Константину — 10-й год, обедали в Александров день за кавалерским столом, а 12 (23) декабря 1789 года, «в день рождения Александра Павловича, також обедали за большим столом, и потом во все торжественные дни начали за оным обедать, а по воскресеньям и праздникам ходить к обедни в большую церковь». [7]

Уже в это же время Протасов отмечал: «Замечается в Александре Павловиче много остроумия и способностей, но совершенная лень и нерадение узнавать о вещах, и не только чтоб желать ведать о внутреннем положении дел, кои бы требовали некоторого посилия в познании, но даже удаление читать публичные ведомости и знать о происходящем в Европе. To-есть, действует в нем одно желание веселиться и быть в покое и праздности. Дурное положение для человека его состояния! Я все силы употребляю преобороть сии склонности». [7]

Когда мальчики подросли, им начали преподавать «взрослые предметы». Кроме Салтыкова, Лагарпа, Самборского и Муравьевых, с конца 1789 года двадцативосьмилетний академик, сын академика Петербургской академии наук, физика, астронома и картографа Иоганна Вольфганга Крафта, профессора математики в Сухопутном шляхетском корпусе с 1782 года, Вольфганг Людовик Крафт (Логин Юрьевич) обучал великих князей физике и математике и сам занимался, как и его отец, этими науками.

Учителями великих князей были также швейцарец, полковник Карл Массон. Академик Пётр Симон Паллас, родившийся в Берлине и обучавшийся в Германии, Голландии, Англии, преподавал им «натуральную историю» — ботанику, зоологию, природоведение, раскрывая перед мальчиками таинства взаимосвязей в природе живых существ и неживой природы на примерах окрестностей Царского Села, Павловска и Петербурга.

Согласно последнему отчёту Лагарпа от 22 декабря (2 января) 1791 г., представленному им Салтыкову, можно сделать некоторые выводы относительно характеров и наклонностей великих князей. В конце 1791 г. Александру Павловичу было 14 лет, великому князю Константину Павло­вичу ещё не исполнилось и 13. Лагарп учил их семь лет. Сначала — француз­скому языку, литературе и математике (арифметика и геометрия), позднее были к ним добавлены всеобщая география и история, затем статистика — изучение государственного хозяйства различных стран, философия. Трудно согласиться с мнением многих историков, что Лагарп внёс значительный вклад не только в обучение, но и в формирование личностей старших внуков Екатери­ны II. Возможно, в том, что касается формирования личностей, они и правы, но отсутствие стройной системы в выборе учебного материала с учётом возрастных особенностей обучаемых, не позволило Лагарпу сделать из них по-настоящему образованных людей. Впрочем, царственные отпрыски не смогли получить полноценное образование и потому, что их обучение было рано прекращено в силу их женитьбы и позже не возобновлялось.

Если Александр читал «очень внятно, произносит хорошо и бойко, когда не торопится, младший же (Константин) запинается более, нежели в его летах пристало. Тем не менее первостепенно важно было бы побороть то отвращение, какое он к чтению испытывает». [16] Александр был довольно грамотен, чего Лагарп не мог сказать о Константине.

«Сомнительно, чтобы Его Высочество великий князь Константин смог во всем за братом последовать, но, если придется ему учиться одному, приисканы ему будут занятия полезные». [16]

В своих записках Лагарп «о воспитании великих князей Александра и Константина Павловичей» (// Русская старина», Том 1. 1870» писал: «Я утверждаю, что в. кн. (Константин) был весьма нерадив, и не думаю, чтобы в этом случае потребовалось чье-либо удостоверение кроме моего; мне трудно было ошибаться в этом отношении, когда, повторяя 10, 20, 30 раз тоже самое объяснение, одну и туже мысль, я был так далек от цели, как будто я говорил в первый раз… В объяснение этой характеристики в. кн. Константина, должно прибавить, что он рос среди самых неблагоприятных педагогических условий. Императрица сосредоточивала, как известно, все симпатии свои и заботы на в. кн. Александре Павловиче; в. кн. Константин, в попечениях ее о воспитании внуков, отодвигался на второй план; эта неравномерность в распределении попечений и симпатий непременно должна была отразиться на всех окружающих». (17 СЕНТЯБРЯ 1789 ГОДА) [16]

Замечания Лагарпа относительно слабых успехов Константина могут быть объяснимы ещё и разницей в возрасте братьев (год и семь месяцев), в характерах, темпераментах, интересах, а также отсутствием индивидуального подхода к ученикам.

В конце отчёта Лагарп привёл не­сколько рекомендаций и рассуждений, относящихся в основном, к великому князю Констан­тину с его горячим и беспорядочным характером:

«1) Строго-настрого обязать Его Высочество содержать бумаги и книги учеб­ные в порядке.

2) Учебную комнату раз и навсегда от любых игрушек освободить, и пригро­зить отобрать навечно те, какие там все-таки окажутся.

3) Внушить Его Высочеству, что никто никогда и ни под каким предлогом его от исполнения того, что задано, не освободит, в особенности если задание это дано для исправления того, что прежде не было выучено, и до того, как будет оно выполнено, ни о каких отлагательствах и играх речи быть не может. Если Его Высочество увидит, что наказывает сам себя, не выполняя заданий в назначенное время, возьмет за правило их выполнять. Как бы горяч он ни был, покорится закону необходимости, и если будет знать наверное, что ничто и никто его от обязанностей не освободит, мера эта, я в том Вашему Сиятельству ручаюсь, успехом увенчается; если же ее не применить, очень боюсь, что никогда не обретет Его Высочество ни внимательности, ни усидчивости, ни прочных познаний». [16]

Отметил Лагарп и негативные черты Александра: «такие как лень, упрямство, нежелание делать над собой усилия, „актерская“ привычка нравиться всем и стремление постоянно получать похва­лу и проч.» [16] Несмотря на все старания Лагарпа он так и не смог изменить отрицательные черты своих воспитанников.

Судя по письму Александра Лагарпу, можно полагать, что в возрасте тринадцати лет он был ещё требователен к себе, серьёзен, совестлив и способен на глубокий самоанализ. «Вместо того чтобы поощрять и удваивать старания воспользоваться остающимися мне годами учения, я день ото дня становлюсь всё более нерадив, более неприлежен, более неспособен и с каждым днём всё более приближаюсь ко мне подобным, которые безумно считают себя совершенствами потому только, что они принцы. Полный самолюбия и лишённый соревнования, я чрезвычайно нечувствителен ко всему, что не задевает прямо самолюбия. Эгоист, лишь бы мне ни в чём не было недостатка, мне мало дела до других. Тщеславен, мне бы хотелось выказываться и блестеть за счёт ближнего, потому что я не чувствую в себе нужных сил для приобретения истинного достоинства. Тринадцати лет я такой же ребёнок, как в восемь, и, чем более я расту, тем более приближаюсь к нулю. Что из меня будет? Ничего, судя по наружности. Благоразумные люди, которые будут мне кланяться, станут из сострадания пожимать плечами, а может быть, будут приписывать своему отличному достоинству те внешние знаки уважения, которые будут оказывать моей особе. Так кадят идолу, смеясь над подобной комедией». (23 ноября 1790 года) [1]

В детстве на Александра в основном влияли Екатерина II и швейцарец-воспитатель Лагарп. Бабушка была живым примером царствования и управления народом, а Лагарп давал наиболее подходящие для роли монарха рецепты.

Со временем Александр узнал, что его дедушка был убит друзьями бабушки, с помощью которых она узурпировала его императорский трон, лишив отца престола в семь лет, а через два года после убийства дедушки, бабушка приказала убить и несчастного, слабоумного Ивана VI в Шлиссельбургской крепости. Иоанна Антоновича в полтора года заключила в тюрьму его прабабка Елизавета Петровна, поддерживаемая верными лейб-гвардейцами. Его прапрабабка — Екатерина I, мать Елизаветы Петровны, и при жизни, и особенно после смерти, немногими почиталась законной императрицей, потому что была не царского рода и, прежде чем сделаться любовницей царя Петра I, была не то скотницей, не то солдатской портомоей. Екатерина I была первой немкой в их роду, дедушка Пётр Фёдорович был русским лишь наполовину по матери, отец же его Павел Петрович, был русским на одну четверть из-за чистокровной немки, своей матери Екатерины II. В самом Александре русской крови осталась всего одна восьмая часть. Эти знания, возможно, способствовали постепенному развитию в нём внутреннего нигилизма (сомнение, либо абсолютное отрицание общепринятых ценностей, норм нравственности, культуры) и лицемерия.

Александр был чрезвычайно привлекательным ребенком и юношей, но условия, в которых шло его развитие, с самого начала неблагоприятно воздействовали на формирование его личности. Почти с самого рождения Александр был свидетелем очень сложных взаимоотношений между бабушкой, родителями и окружением. Сознание и его чувства рано раздвоились. Он был вынужден быть одним для отца и другим — для бабушки. В результате получения чисто либерального западноевропейского образования вместо православного и русского, он не смог осознать и понять исторического предназначения своего царства, что совершенно не годилось для наследника русского престола. В конечном итоге Александр вырастал мистиком, стремящимся к решению отвлеченных мировых проблем с явно предвзятым отношением к русскому народу и своей стране. Его жизнь при Екатерине II и отце не могла не сказаться на его характере в силу их взаимоотношений. Императрица, не считаясь с мнением родителей забрала его, что и надломило его восторженную и благородную натуру. Дети нечасто общались с родителями. Отношения Екатерины с сыном были довольно враждебными, особенно, если принять во внимание желание Екатерины устранить Павла от престола в пользу Александра. С одной стороны, он постоянно стремился угодить бабушке, угадывая её любые желания, а с другой — боялся своего вспыльчивого отца. В результате ни с кем из них он не мог быть искренним, и в конце концов вообще не мог ни с кем делиться своими впечатлениями и размышлениями, что очень рано сделало его скрытным, что не характерно для ребенка.

«Александру пришлось вращаться между двумя противоположными течениями, — говорил Ключевский на своей лекции, — стоять между двумя противоречиями и попасть в разлад с самим собой: в детстве — между бабушкой и родителями, в ранней молодости — между отцом и матерью, в учебной комнате — между атеистом Лагарпом и ортодоксальным Самборским, между несогласными наставниками, которые на нём, на его сознании и совести разыгрывали вражду своих вкусов и убеждений, наконец, на престоле, между конституционными идеалами и абсолютистскими привычками. … Его обвиняли в двоедушии, притворстве („северный Тальма, византийский грек“), в наклонности казаться, а не быть. … Великого князя не научили даже родному языку как следует: один современник говорит, что он до конца жизни не мог вести по-русски обстоятельного разговора о каком-нибудь сложном деле. Даже всё было сделано, чтобы затруднить великому князю знакомство с действительностью, которой он должен был управлять. Из воспитания своего великий князь вынес скрытность, внушавшую недоверие к нему, наклонность казаться и не быть [самим собой], скрытое презрение к людям… Еще в царствование Екатерины он признавался князю Чарторыйскому, что принимает сердечное участие во французской революции, ненавидит деспотизм во всяком его проявлении, любит свободу, которая должна принадлежать всякому, что наследственность власти он признает [как] несправедливое и нелепое установление, что верховная власть должна быть вверяема не по случайности рождения, а по голосу нации, которая сумеет выбрать наиболее достойного управлять ею. … великий князь не приучен был ни упорно трудиться, ни самостоятельно работать…» [9]

Образовательный и воспитательный процессы Александра Павловича практически закончились с его ранним браком в сентябре 1793 г., когда юному мужу шёл только 17-й год. Однако даже после увольнения со службы Лагарп, не имея возможности уехать из Петербурга до весны 1794 года, с разрешения Екатерины продолжил уроки с великим князем и даже с княгиней, его супругой. Адам Чарторыйский отмечал не только «парадоманию», благородство в сочетании с женственностью, но и мечтательность, приводящую к неосуществимым планам.

Детей не знакомили с действительностью, учили чувствовать, но не учили думать и действовать. Александр ничего не решал сам, получая готовые ответы на свои вопросы, он даже не смог толком выучить родной язык и писал с ошибками. Действительность его не интересовала, и ему ничего не оставалось, кроме как мечтать о сельской тиши и приятной жизни. Он не умел использовать полученные знания, проецируя их на действительную жизнь. Его «превратили в преждевременного политика и философа, едва начавшего развиваться студента преобразили в незрелого семьянина, а тихое течение семейной жизни и недоконченные учебные занятия прерывали развлечениями легкого эрмитажного общества, а потом казарменными тревогами, гатчинской дисциплиной. Это все было или не вовремя, или не то, что было нужно. … Он вращался между двумя противоположными течениями, стоял между двумя противоречиями и попал в разлад с самим собой. … Еще в царствование Екатерины он признавался князю Адаму34, что принимает сердечное участие во французской революции, ненавидит деспотизм во всяком его проявлении, любит свободу, которая должна принадлежать всякому, что наследственность власти он признает [как] несправедливое и нелепое установление, что верховная власть должна быть вверяема не по случайности рождения, а по голосу нации, которая сумеет выбрать наиболее достойного управлять ею». [9]

Ключевский не разделял распространённого мнения, будто Александр «благодаря хлопотам бабушки получил хорошее воспитание, он был воспитан хлопотливо, но не хорошо, и не хорошо именно потому, что слишком хлопотливо» [10].

Ключевский отметил пробелы, допущенные в воспитании великих князей. Особенно это относится к Александру. «Принуждённый говорить, что нравилось другим, он привык скрывать, что думал сам. Скрытность из необходимости превратилась в потребность». [10]

Интересно замечание Тучкова (Сергей Алексеевич, 1 [12] октября 1767; Санкт-Петербург — 3 [15] февраля 1839, Москва, генерал-лейтенант, сенатор из рода Тучковых. Масон, казначей кишинёвской ложи «Овидий». Даровитый поэт. Автор прототипа первой русской военной энциклопедии — «Военного словаря») в его «Записках» за 1766—1808 годы: о личности Александра «Природныя свойства человека, какою бы личиною ни старался онъ ихъ покрывать, рано или поздно проявляются. Еще при самомъ вступлении его на престолъ изъ нькоторыхъ его (Александра) поступковъ виденъ духъ неограниченнаго самовластья, мщения, злопамят­ности, недоверчивости, непостоянства въ обещанияхъ, обмановъ и желание наказывать выше законовъ. Но таковые его поступки оказывалъ онъ наиболее противъ однихъ военныхъ людей. Къ тому же старался онъ сколько можно менее оные делать извест­ными, и знали объ нихъ только ть, которые терпели, и свиде­тели ихъ несчастя. Поэтому-то и почитали многие его достойнымъ воспитанникомъ славнаго Лагарпа, покровителемъ просвещения и права человечества. Но потомъ всь узнали свою ошибку». (ТУЧКОВ С. А. ЗАПИСКИ, 1766—1808)

Однако, тот же Тучков, продолжил, что всё обстояло не столь однозначно: «Съ кончиной Императора Павла I последовало множество преобразований, какъ въ правительстве, такъ и въ войске. Хотя Император Александр и сказалъ въ манифесте своемъ, изданномъ при вступлении его на престолъ, что онъ во всемъ посльдуетъ по стопамъ великой Ека­терины, но политика, внутреннее правление государства и уст­ройство войскъ — все было переиначено. Всемъ известно, съ какимъ непостоянствомъ Александръ I следовалъ то внушениямъ английскаго кабинета, то воле Наполеона. Со стороны же правления показывалъ онъ въ начале великую склонность къ воль­ности и конституции, но и это была одна личина. Духъ его дес­потизма обнаруживался въ войске, что многие почитали сперва необходимымъ для сохранения дисциплины.…

Прежняя правительственные места, бывшия при Екатерине и Императоре Павле I, какъ то: сенатъ и разныя коллегии, достаточные для государства, оставлены Императоромъ Акександромъ I во всей ихъ полноте. Сверхъ же оныхъ прибавлены советы, министерства и разные отдельные комитеты, несравненно превосходящие числомъ членовъ, чиновниковъ…

При Павль I хотя утратилъ онъ много блеску и болье походилъ на сборище военныхъ людей, нежели на что иное, но со­хранялась нькотораго рода пышность, похожая на старинныя рыцарския времена. … Но при Александре дворъ его сдьлался почти совсьмъ похожъ на солдатскую казарму…

Императоръ Александръ показывалъ склонность къ мистическимъ книгамъ, обществамъ и особамъ, симъ занимавшимся. Пе­реводы на росский языкъ творений Эккартсгаузена и другихъ подобныхъ, при всей его бережливости, щедро награждались. Но и это, мнь кажется, было въ немъ не иное что, какъ духъ подражания. Онъ подражалъ въ томъ отчасти Наполеону и занялъ у него… эполеты, тамбуръ-мажоръ и другия подобныя ме­лочи.

Здесь не могу умолчать и объ открывшейся еще въ характере Александра I черте жестокости и злопамятства. Эти качества его простирались даже на такихъ людей, которыхъ онъ вовсе не зналъ и которые ни въ чемъ предъ нимъ не были виновны. А также нужно упомянуть и объ особой его склонности и внутреннемъ удовольствии продолжать, сколько можно, несчастья чело­века.» (ТУЧКОВ С. А. ЗАПИСКИ, 1766—1808)

Александру была близка екатерининская идеология эпохи «На­каза», но он не испытывал личной преданности памяти о бабке-императрице и её царствованию вызывавшему в нём суровое осуждение. Разлад Александра с петербургской средой, и лагарповские уроки «добродетели», нашли поддержку в его связях с «малым», гатчинским двором. Родители сумели вернуть влияние на сына, пусть и без прямой интимной близости между ними.

1.2. Братья и сёстры

Родители не смели вмешиваться в воспитание сыновей. Им рекомендовалось разводить цветы в Павловске. До переезда в Гатчину Павел Петрович2 ежедневно виделся с матерью-императрицей3 и допускался «в совет императрицы». Несмотря на все постигающие его невзгоды, Павел Петрович наслаждался тихим супружеским счастьем, и Мария Фёдоровна1 служила ему опорой. Счастливый их брак отличался многочадием. К 1790 году они были родителями двух сыно­вей и четырех дочерей. «Право, сударыня, ты мастерица детей на светъ производить», — писала однажды Екатерина Марии Фёдоровне. (https://merezhkovski.ru/proizved/aleksandr22.php?ysclid=m2achedutt21453141).

Мария Фёдоровна родила девять детей, а всего за двадцать два года супружеской жизни — десять. В Константине15 преобладала голштинская наследственность, по отцу и деду, а в Александре4— вюртембергская — по матери, как и в младших Павловичах.

Для Екатерины3, как и для любой царственной семьи, было очень важно иметь как можно больше внуков. Екатерина не допускала самостоятельных инициатив со стороны родителей и при свиданиях со старшими внуками, зато остальные дети позднее были отданы на их попечение. Бабушка отпустила вожжи после женитьбы внуков, поскольку считала, что их уже ничего не испортит, и позволила им бывать у отца, где они полюбили военные порядки Гатчины, приучились к смотрам и стали последователями своего отца в военном деле.

Единственно, что огорчало Екатерину, — это рождение при её жизни только трёх мальчиков, которые обеспечивали запас прочности отечественного престола. Больше всех она любила великого князя Александра Павловича (12 (23) декабря 1777 года) — за кротость, красоту, доброту, ласковость. Константин (27 апреля (8 мая) 1779 года) отличался резвостью, предприимчивостью и был похож на Павла Петровича. Он, как и его отец, не был красавцем, но стройным молодцем. Николай (25 июня (6 июля) 1796 года).

25 июня (6 июля) 1796 года прогремели пушечные выстрелы, возвещавшие о рождении сына — Николая. Мария Фёдоровна лежала в Царском Селе. Екатерина была возле неё всю ночь, не спала и радовалась, что у неё стало одним внуком больше.

Новорожденного великого князя окрестили 6 (17) июля в церкви Царскосельского дворца. Крёстными родителями были Александр Павлович и великая княжна Александра Павловна, которая заменила приболевшую императрицу, некоторое время наблюдавшую за обрядом с хоров. Бабушка и отец принимали поздравления от всего двора. В тот же день были даны парадный обед, а вечером — бал. Великий князь Николай Павлович остался, по заведённому обычаю, на попечении бабушки, которая почти каждый день (до своей смерти) его навещала.

Шесть девочек: Александра (29 июля (9 августа) 1783 года); Елена (13 (24) декабря 1784 года) такая же очаровательная и прекрасная; Мария (4 (15) февраля 1786 года) — если не такая красавица, то столь привлекательная, добрая, на которую смотрели как на ангела; Екатерина (10 (21) мая 1788 года); Ольга (11 (22) июля 1792 года), умершая в возрасте трёх лет (15 (26) января 1795) и Анна (7 (18) января 1795 года), позволили укрепить международные связи с дружественными странами, куда их выдали замуж. Последний ребёнок — порфирородный (дитя царского рода) Михаил — родился уже после смерти Екатерины 28 января (8 февраля) 1798 года. Все дети жили на втором этаже юго-западного ризалита Зимнего дворца.

Императрица летом, в основном, жила в Царском Селе со своим ближайшим окружением, внуками, внучками и собачками, а государь Павел Петрович с супругой — в Павловске.

Мария Фёдоровна оставила изображение своих де­тей — их профильные портреты. Екатерина так охарактеризовала внуков своему корреспонденту Гримму8: «Г-нъ Александръ, телесно, сердечно и умственно — редкий образецъ красоты, доброты и смышле­ности. Онъ живъ и основателенъ, скоръ и обдумчивъ, съ глубокими, своебытно-простыми идеями, и всякое дело у него спорится, словно онъ векъ имъ занимался. Онъ великъ и силенъ для своего возраста, и притомъ гибокъ и легокъ. Словомъ, мальчикъ этотъ соединяетъ въ себе множество противоположностей, отчего отменно любимъ окру­жающими. Сверстники легко сходятся съ нимъ въ понятияхъ и охотно за нимъ следуютъ. Одного боюсь: женщинъ; потому что за нимъ будутъ гоняться, и нельзя чтобъ этого не было, такъ какъ у него наружность самая завлекательная. Впрочемъ онъ не знаетъ, что прекрасенъ и до сихъ поръ не придаетъ значения своей красоте. Вы понимаете, что отнюдь нежелательно сделать изъ него Фата. Кроме того, онъ очень сведущъ для своихъ летъ: говоритъ на четырехъ языкахъ, основательно знакомъ со всеобщей историей, любитъ чтение и никогда не бываетъ празденъ. Онъ охотно предается всякимъ удовольствиямъ своего возраста. Когда я съ нимъ заговорю о чемъ нибудь дельномъ, онъ понимаетъ, слушаетъ и отвечаетъ съ одинакимъ удовольствиемъ; заставлю я его играть въ жмурки, онъ и на это готовъ. Все имъ довольны, и я также. Воспитатель его Лагарпъ20 находитъ, что онъ — личность замечательная. Теперь онъ занимается математикой, которая ему также легко дается, какъ и все прочее.

Второе место на эстампе занимаетъ Константин. Живость его характера иногда переходить въ дерзость; но онъ очень уменъ, и сердце у него предоброе. У него все выражается порывами, и ньтъ въ характере той последовательности, какою отличается старший брать; но онъ заставитъ говорить о себе. Владьетъ онъ также че­тырьмя языками, но вместо Английскаго, на которомъ говорить старший, онъ изучилъ все диалекты Греческаго. … Я чрезвычайно люблю беседовать съ Константиномъ; онъ очень воинственъ по природе и более всего любить морское дело. … Вообще личность радующая.

Третий портретъ представляетъ девицу Александру. До шести летъ она ничемъ не отличалась особеннымъ, но года полтора тому назадъ вдругъ сделала удивительные успехи: похорошела, выросла и приняла такую осанку, что кажется старше своихъ летъ. Говоритъ на четырехъ языкахъ, хорошо пишетъ и рисуетъ, играетъ на кла­весине, поетъ, танцуетъ, учится безъ труда и выказываетъ большую кротость характера. Меня она любить более всехъ на свете, и я думаю, что она готова кинуться въ огонь, чтобъ только понравиться мне или хоть на минуту привлечь мое внимание.

Четвертая головка — Елена. Она, кажется, будетъ красавицей въ полномъ смысле слова: у ней необыкновенно правильный черты ли­ца; она стройна, легка, ловка и грациозна отъ природы; характеръ у ней очень живой и шаловливый, сердце доброе. Все сестры любятъ ее за ея веселый нравъ. Вотъ все, чтб можно о ней сказать.

Пятая головка — Mapия. Ей бы следовало быть мальчикомъ: приви­тая натуральная оспа ее совсемъ изуродовала, все черты огрубели. Она сущий драгунъ, ничего не боится, у нея и наклонности, и игры мужския; не знаю, что изъ нея выйдетъ. Обыкновенно она ходитъ подпершись кулаками въ бока: это ея любимая привычка.

Шестой только два года. О ней еще нечего говорить: она слишкомъ мала и далеко не то, что были братья и сестры въ ея лета. Она толста, бела, глазки у нея хорошеньше, и сидитъ она целый день въ углу съ своими игрушками, болтаетъ безъ умолку, но не говоритъ ничего достойнаго замечания». (из письма Екатерины к барону Гримму, 18 сентября 1790) [18]

11 (22) июля 1792 года Мария Фёдоровна разрешилась от бремени дочерью Ольгой.

Успехи сестёр великих князей, благодаря их старшей воспитательнице Ливен, были столь значительны, что Екатерина пожаловала её в статс-дамы, а Павел, став императором, наградил её орденом Екатерины первого класса, подарил полторы тысячи душ и возвёл в графское достоинство.

Головина так аттестовала великого князя Константина: «У него запальчивый характер, но не гордый; все его поступки носят отпечаток тирании, но лишены энергии. Он дурен своей слабостью и наказывает только тогда, когда чувствует себя более сильным. Его ум производил бы приятное впечатление, если бы можно было забыть про его сердце. Но все-таки у него бывают моменты великодушия; он похож на цикуту, которая одновременно является и лекарством, и ядом». [5]

Младшие дети Павла Петровича воспитывались родителями и у Александра не возникло особой близости с ними.

Неудачное обручение Александры Павловны не слишком затронуло Александра в силу его молодости. Великая княжна Александра Павловна, по воле августейших родителей и в соответствии с требованиями политики, в конечном итоге, сочеталась браком с Иосифом, палатином венгерским, эрцгерцо­гом австрийским (19 (30) октября 1799 г.). Несмотря на нетерпимость австрийского кабинета, поскольку после неудавшегося заговора 1795 г. в православной Венгрии, она в глазах австрийского правительства сделалась как бы опаль­ной страной. Вопрос о смене веры Александры Павловны не поднимался. Бракосочетание эрц­герцога-палатина с православной княжной было ра­достной вестью для её единоверцев — австрийских подданных, ко­торые видели в ней свою покровительницу и защитницу православной церкви от нападок австрийского — Венского двора. Россия была в то время спасительницей Австрии, благодаря Суворову, и этот брак был уступкой России со стороны Австрии, поскольку упрочивал её союз с Россией. Духовником и спутником Александры Павловны в Венгрию был назначен священник А. А. Самборский24. Обещания Австрии относительно полной свободы вероисповедания палатины оказались ложными. Венгерский примас кардинал Батиани с иезуитами старались всячески совратить великую княгиню в католицизм, замедляя устройство православной церкви в Офене, резиденции палатина. Досталось и отцу Самборскому, которого прелаты оклеветали, об­виняя его в неуважении к католической церкви и в мятежных замыслах против правительства. Александра Павловна скончалась в половине шестого утра 4 (16) марта 1801 года после тяжёлых родов.

Так получилось, что договорённость о браке великой княжны Елены была достигнута одновременно с договорённостью о браке великой княжны Александры. Женихи приехали в Россию. Помолвка великой княжны Елены Павловны состоялась 5 (16) мая 1799 года, в Павловске, а 12 (23) октября 1799 года состоялась её свадьба с наследным принцем Мекленбург-Шверинским. Пышные торжества продолжались более месяца, и только накануне нового, 1800 года, по первому санному пути, молодая герцогиня Елена отправилась на новую родину, где её ожидали с большим нетерпением, ибо были наслышаны о её красоте и кротком нраве. Она скончалась поздно вечером 24 сентября (6 октября) 1803 года.

Великая княжна Мария Павловна с раннего детства отличалась от своих сестёр резвостью и «мальчишескими» привычками. Это была любимица отца, прямая, искренняя и волевая девочка. В апреле 1795 года Екатерина писала: «…Сарти (итальянский композитор и дирижёр Джузеппе Сарти) говорит, что у неё замечательный музыкальный талант, и, кроме того, она очень умна, имеются способности ко всему и будет со временем преразумная девица. Она любит чтение и, как говорит генеральша Ливен, проводит за книгой целые часы… Притом она очень весёлого, живого нрава и танцует как ангел». (https://информа.рус/павел-1/семья/дети/мария/)

Следы от оспы на лице не слишком портили её в юности. Уже в четырнадцать лет, в 1800 году, её мать задумалась о замужестве дочери, и 22 июля (3 августа) 1803 года в Петербург приехал старший сын владетельного герцога Саксен-Веймарского герцогства и принцессы Луизы-Августы Гессен-Дармштадтской (1757—1830) — наследный Саксен-Веймарский принц Карл Фридрих, который прожил в России почти год. Карл Фридрих приходился родным племянником первой супруги отца Марии Павловны — императора Павла I цесаревны Наталии Алексеевны и двоюродным братом императрицы Елизаветы Алексеевны35. Бракосочетание Карла Фридриха и Марии Павловны состоялось 23 июля (4 августа) 1804 года в Санкт-Петербурге, через девять месяцев после помолвки 1 января 1804 года, а через три месяца после роскошной свадьбы, они покинули Санкт-Петербург.

Екатерина Павловна была любимой сестрой Александра. Их связывали дружеские, и, возможно, не только, отношения на протяжении всей её жизни. Они оставались друзьями до самой смерти Екатерины Павловны 9 (21) января 1819 года. Более подробно о ней будет рассказано ниже.

С Анной Павловной особой близости у монарха не возникло, быть может потому, что она довольно рано вышла замуж, стала принцессой Оранской и уехала из России (позже Анна сделалась королевой Нидерландов). Умерла 1 (13) марта 1865 года.

Николай Павлович был моложе Константина почти на 18 лет, а Александра — на 20, что, естественно, не предполагало близких отношений между ними. Старшие братья не воспринимали его всерьез, снисходительно называя его «добрым малым». Николаю была уготована должность главного инспектора русской армии по инженерной части и чин дивизионного генерала, и он не должен был стать претендентом на престол. Он никогда не испытывал особой привязанности к старшим братьям. Особенно он был зол на Александра за то недвусмысленное положение, в которое тот его поставил после своей смерти, не оставив однозначного указа о преемственности власти, и за его бездейственное отношение к готовящемуся при жизни государственному перевороту, тем более что основной причиной Декабрьского восстания была недальновидная политика государя.

Последним ребенком Павла и Марии Фёдоровны был Михаил Павлович. Он был младше Александра на 21 год и годился ему в сыновья. Михаил рос живым, активным и любознательным ребенком, был близок с братом Николаем — их разделяло всего два года — и с братом Константином, несмотря на разницу в возрасте в 19 лет. Великий князь Михаил Павлович был честным и преданным человеком и всей душой отдался военному делу.

1.3. Женитьбы великих князей

Основной причиной раздора между Екатериной3 и велико­княжеской четой были дети, особенно великий князь Александр Павлович4, которого Екатерина предполагала объявить наследником престола после его женитьбы, чем и объясняется его ранний брак. Чтобы оградить внука от сильных физических желаний, ночных грёз (отмечено Протасовым22 с мая 1791 года), частых бесед с хорошенькими женщинами и их тлетворного влияния, императрица решила подумать о его женитьбе, связывая её с далеко идущими планами. Чрезвычайная чувственность Александра легко объяснима нравами екатерининского двора с бесконечными фаворитами Екатерины.

Между Царским Селом и Гатчиной закончилось детство Александра на пятнадцатом году его жизни. Он получил довольно отрывочные знания в ряде наук, научился лицедействовать, скрывать свои подлинные чувства и даже интриговать. Ещё в 1783 году предусмотрительная бабушка получила от баденского поверенного в делах Коха характеристику на маленьких дочерей наследного принца Баден-Дурлахского и помнила о маленькой Луизе. В 1791 году блестящий придворный и дипломат, старший сын фельдмаршала графа П. А. Румянцева-Задунайского, Николай Петрович Румянцев, чрезвычайный посланник и полномочный министр на сейме германских княжеств во Франкфурте-на-Майне, по поручению императрицы под предлогом обычного визита посетил Карлсруэ с целью увидеть дочерей наследного принца Баден-Дурлахского, обратив особое внимание на двух принцесс: Луизу-Августу35 и Фредерику-Доротею.

31 октября (11 ноября) 1792 года сёстры, тринадцатилетняя Луиза и одиннадцатилетняя Фредерика, прибыли в Петербург. Через три дня Павел Петрович2 и Мария Фёдоровна1 познакомились с будущей невестой сына. Они специально приехали из Гат­чины и провели в Петербурге три дня. Принцессы произвели на Марию Фёдоровну приятное впечатление. Павел был очень любезен, а Мария Фёдоровна осыпала Луизу ласковыми словами и приняла её как дочь.

Черты лица довольно высокой принцессы Луизы были очень хороши и соразмерны её летам. Она отличалась счастливым лицом, величественной приятностью и большим ростом. Её движения и манеры имели нечто особо привлекательное, что было весьма приятно окружающим. В ней был виден разум, скромность и пристойность во всём, а доброта её души и честность были написаны на лице. Она была настолько умна, что сумела обласкать всех окружающих.

Знакомя принцесс с молодыми великими князьями, Екатерина объяснила, что она вызвала их с целью воспитать при своём дворе, так как знакома с их матерью, поскольку французы заняли их родину. Она была в восторге от того, что Александр нашёл старшую35 очень красивой, ибо именно её Екатерина предназначала для старшего внука и сама была очарована ею. Ей казалось, что Луиза была очень похожа на неё, когда она приехала в Россию. Екатерина с той поры особенно привязалась к юной принцессе, удвоила свою нежность к Александру и занялась проектом немедленной передачи им престола. Луиза сразу полюбила жениха, охотно учила русский язык и греческие догматы. Младшая сестра — Фредерика, пробыв в Петербурге десять месяцев, в августе 1793 года вернулась на берега Рейна, в Карлсруэ, осыпанная подарками и пенсией. Воспитатель Александра — пожилой и педантичный А. Я. Протасов записал в своих дневниковых записках, что «Александр Павлович обходился с принцессою старшею весьма стыдливо, но приметна была в нём большая тревога, и с того дня, полагаю я, начались первые его к ней чувства». [7] Он дал краткое описание Луизы: «Черты лица её очень хороши и соразмерны её летам, ибо в будущем январе ей минет только 14 лет. Физиогномия пресчастливая; она имеет величественную приятность, рост большой; все её движения и привычки имеют нечто особо привлекательное; она не только ходит, но и бегает — как я при играх приметил — весьма приятно. В ней виден разум, скромность и пристойность во всем её поведении; доброта души её написана на глазах, равно и честность. Все её движения доказывают великую осторожность и благонравие; она столько умна, что нашлась со всеми, ибо всех женщин, которые ей представлялись, умела обласкать, или лучше сказать, всех обоего пола людей, её видевших, к себе привлекла. Я не ошибусь наперед предузнать, что несколько лет, когда черты её лица прийдут в совершенство, она будет красавица. Её светлость имеет в нраве много сходства с Александром Павловичем». [7] Луиза, будучи образованной, была замечательным рассказчиком, а Александр, благодаря её начитанности, был в курсе всех литературных новинок.

После получения в январе 1793 года официального согласия родителей Луизы на брак с великим князем Александром, по традиции, она была провозглашена великой княгиней в большой церкви Зимнего дворца. Несмотря на то, что принцесса практически ещё не доросла для брака, свадьба была назначена на октябрь. Сразу приступили к убранству покоев для молодых, расположенных в угловой части Зимнего дворца: один угол был обращён к набережной реки Невы, а другой — к Адмиралтейству. В комнатах поставили зеркала и обили драгоценными обоями, выполненными из лионской белой материи с каймой, вышитой большими розами; колонны алькова, двери и обшивки стен были из розового стекла, оправленного в позолоченную бронзу, под ними просвечивали «белые барельефы из резного камня, простирающиеся как будто бы в пространство за пределы комнаты». (https://golnk.ru/MB8KK) Опочивальня представляла собой образец изящества и роскоши.

Весна прошла в учёбе. Церемония перехода принцессы 9 (20) мая 1793 года в православную веру, после миропомазания Луизы, наречённой Елизаветой Алексеевной, в память об императрице, избравшей Екатерину. 21 мая (1 июня) под звон колоколов, не смолкавших весь день, совершилось её обручение с Александром. Обряд совершил Митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Гавриил. Обручение праздновалось с необыкновенной пышностью и торжественностью. Государыня поднялась на эстраду в сопровождении прелестной молодой четы, чтобы посвятить её Богу и народу, и сама подавала кольца молодым. Принцесса была хороша в розовом платье, вышитом большими белыми розами, с белой юбкой, вышитой такими же, но розовыми цветами, без единого бриллианта в распущенных русых волосах — настоящая Психея! Посередине дворцовой церкви она громко произнесла символ веры. Великий князь со взрослой прической был одет в костюм из серебряной парчи, вышитый серебром. Александр, записал Протасов, в течение всего обряда «сохранил всю должную к сему происшествию благопристойность, при особливом душевном удовольствии, сопровожденном кротостию и смиренномудрием». [7] Потом был дан парадный обед, на котором Екатерина, Павел Петрович, Мария Фёдоровна, Александр и Елизавета Алексеевна восседали за одним столом под большим балдахином. Это были последние счастливые дни Екатерины. Увенчанная золотом и бриллиантами, она обедала на троне, возвышавшемся над окружающими, с удовольствием обозревая громадное собрание представителей всех национальностей у своих ног. Город был иллюминирован, а вечером во дворце был дан бал. После того, как великая княгиня перешла в свои покои, императрица прислала ей великолепные драгоценные подарки. Особенно хорошо было ожерелье, из семи солитёров, снятых с эполет Потемкина и возвращённых вместе с другими принадлежавшими ему драгоценностями в казну. Впрочем, подарки не особенно интересовали Елизавету.

Принцесса обладала хорошим вкусом. Для неё, воспитанной при дворе, где достоинство манер обосновывалось её душевными качествами, а гибкий ум опережал её возраст, домашняя жизнь представлялась особо значимой. Великий князь, питая к ней уважение, был несколько обижен её превосходством, а его невеста испытывала некоторую неловкость при мысли о предстоящей связи с ребенком.

Александр, будучи только на год старше своей невесты, ещё не обладал выработанностью ума, характера и некоторыми навыками интимной жизни, несмотря на то, что уже лет в двенадцать достиг половой зрелости. Екатерина поручила одной из придворных дам посвятить Александра в тайны любовных отношений молодожёнов. Юношу переполняли платонические чувства, и грубая физиология не вызвала у великого князя ожидаемой реакции. Преждевременный первый сексуальный опыт скорее повредил ему, чем чему-нибудь научил.

В Царском Селе, куда вслед за императрицей в середине мая 1793 года приехали новобрачные, для них был создан особый двор; гофмаршалом его стал полковник граф Николай Головин, гофмейстериной — графиня Е. П. Шувалова. Александру предоставили трёх камергеров и трёх камер-юнкеров, а Елизавете Алексеевне — такое же число статс-дам. Такого количества придворных у цесаревича Павла Петровича никогда не было. По такому случаю Протасову пожаловали десять тысяч рублей, а Лагарпу не дали ничего.

Поскольку до последнего момента было неясно, будут ли присутствовать на брачной церемонии родители жениха, все переговоры о браке велись за спиной Павла, и он только отрывками и случайно узнавал подробности о предстоящем бракосочетании. Будучи до глубины души возмущённым и оскорблённым пренебрежением, которым его удостоили, отец уехал в Гатчину и не собирался возвращаться в Петербург. Мария Фёдоровна была в отчаянии. Он даже не хотел присутствовать на бракосочетании, однако, благодаря стараниям Марии Фёдоровны и с помощью Екатерины Ивановны Нелидовой (12 [23] декабря 1756 (по др. данным, 1758) — 2 [14] января 1839, камер-фрейлина, фаворитка Павла I; одна из первых выпускниц Смольного института. Двоюродная тётка многолетней возлюбленной Николая I — Варвары Аркадьевны Нелидовой. https://ru.wikipedia.org/wiki/Нелидова,_Екатерина_Ивановна) удалось уговорить Павла переменить решение, и семейный разрыв был предотвращён. В середине августа из Царского Села императрица переехала в Таврический дворец, следом приехали в столицу Павел Петрович, Мария Фёдоровна с детьми и началась лихорадочная подготовка к торжествам. Две недели со 2 (13) сентября 1793 года праздновали мир с Турцией.

Ещё будучи женихом, он начал понемногу манкировать занятиями. Его непристойным забавам была свидетельницей будущая супруга. Великий князь, упиваясь своей независимостью и самостоятельностью, развлекался с братом и парикмахером, ездил на вахтпарады к отцу в Гатчину, пил вино и забыл про прежнюю учтивость к своей жене. «Весьма боюсь, — говорил приближенный цесаревича Ф. Ф. Ростопчин, — не повредила бы женитьба великому князю: он так молод, а жена его так хороша собою». Протасов со вздохом отметил, что после свадьбы великий князь «отстал нечувствительно от всякого рода упражнений… от всякого прочного умствования». [7]

Протасов пытался поговорить с ним наедине, но нагонял на него скуку, и его ученик уклонялся, уходя из кабинета в комнаты вели­кой княгини, куда Протасов не мог после­довать.

Накануне свадьбы несколько часов великого князя наставляла жена одного из его дядек, и племянница камерфрау императрицы Перекусихиной — Торсукова. 28 сентября (9 октября) 1793 года в восемь часов утра после пяти пушечных выстрелов с Петропавловской крепости все гвардейские полки под началом генерал-аншефа графа Ивана Петровича Салтыкова выстроились на площади перед Зимним дворцом и на прилегающих к ней улицах. В этот день состоялось бракосочетание шестнадцатилетнего Александра и четырнадцатилетней Елизаветы Алексеевны. Без четверти час после двадцати одного выстрела с бастионов Адмиралтейской крепости началось торжественное шествие из внутренних апартаментов императрицы в большую церковь Зимнего дворца. Впереди — Александр в кафтане серебряного глазета с бриллиантовыми пуговицами и алмазными знаками ордена святого Андрея Первозванного и Елизавета Алексеевна в платье из той же материи в жемчугах и бриллиантах. Следом шли Екатерина и Павел Петрович с хмурым видом и супругой. Отношения матери с сыном окончательно расстроились. Павел Петрович на свадьбе вёл себя безукоризненно и сохранял трогательное и внимательное отношение к Елизавете, несмотря на то, что она была племянницей его первой жены, Натальи Алексеевны.

В день свадьбы после большого обеда и вечернего бала императрица, великий князь Павел и великая княгиня Мария отвели новобрачных в их покои. Многочисленные праздники следовали один за другим. В октябре произошло красивое зрелище по поводу приезда турецкого посланника. Аудиенция, данная императрицей, была величественна. На балах по случаю бракосочета­ния, которые давали многие знатные особы, Александр Павлович проявлял много детскости и упражнялся в разговорах с молодыми модниками. «В церкви Зимнего дворца сделали возвышение, чтобы всем была видна церемония брака. Жених и невеста вызвали всеобщее умиление своей красотой. Обер-камергер Шувалов и князь Безбородко держали венцы. После свершения брака Великий Князь и Княгиня спустились, держась за руку. Великий Князь преклонил колено перед Императрицей, чтобы поблагодарить её, она подняла, обняла и поцеловала его, плача. Потом они подошли к Великому Князю-отцу и Великой Княгине и поцеловали их; последние также благодарили Императрицу. Великий Князь Павел был глубоко растроган, что удивило всех. Он любил тогда свою невестку с нежностью отца. Граф Ростопчин, долгое время пользовавшийся расположением Павла I, рассказал, что, когда однажды в Гатчине говорили о Великой Княгине, Великий Князь Павел с живостью сказал: „Надо отправиться в Рим, чтобы найти вторую Елизавету“». [5]

«Обеденный столъ для ЕЯ ИМПЕРАТОР­СКАГО, ВЕЛИЧЕСТВА приуготовленъ на троне подъ балдахиномъ въ галлереи и где при томъ поставлены украшенные померанцовыми и лимонными плодоносными деревья­ми и ананасами два фигурные стола, вдоль галлереи: по правую сторону отъ трона, для Статсъ-дамъ, фрейлинъ и дамъ первыхъ че­тырехъ классовъ, а по левую для кавалеровъ техъ же классовъ; когда же при техъ столахъ изготовлено и кушанье на нихъ постав­лено было… Столъ сервированъ былъ на троне золотымъ сервизомъ, фарфоровая посуда и та­релки употреблены японския, посуда же хру­стальная золоченая. Прочие же столы сервированы серебромъ (неразборчиво) французскимъ, фарфоръ саксонский цветной, а посуда хрустальная шлифованная, а за оными двумя фигурными столами на пра­вой стороне сидело дамъ 68, а на левой кавалеровъ 75, всего 143 персоны, во услугахъ же за оными всеми персонами находи­лись ливрейные служители. Стулья на троне поставлены были: для ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА зеленый бархатный съ гербомъ на отвале, для Ихъ Высочествъ такиe же бархатные, обложены въ два ряда золотымъ гасомъ. За фигурными столами стулья были краснаго дерева съ зелеными штофными подушками. Въ продолжении стола въ галлереь же на хорахъ играла камерная вокальная и инстру­ментальная музыка, съ хоромъ придворныхъ пьвчихъ. … Въ вечеру, въ 5 часовъ, ко Двору ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА съеха­лись знатныя Российскя обоего пола персо­ны, господа чужестранные Министры и знатное дворянство и собирались въ новомъ большомъ заль для бала. … После бала, который кончился въ 7 часовъ вечера, ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕ­СТВО изволила препровождать Новобрачныхъ въ те уготовленные для Ихъ пребывашя покои, и куда за ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВОМЪ по­следовали Ихъ Высочества Государь Цесаревичъ, Государыня Великая Княгиня, Государь Великий Князь Константинъ Павловичъ». (ТОРЖЕСТВО БРАКОСОЧЕТАНИЯ В. К. АЛЕКСАНДРА ПАВЛОВИЧА. 1793. ttps://vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XVIII/1780—1800/)

Со дня бракосочетания по 11 (22) октября продолжались обеды и балы. Лагарпа наградили десятью тысячами рублей. Однако, брак не не стал счастливым. Александр сразу же окунулся в «порочную» атмосферу уже своего двора, в котором окружение молодых начало грызню за «близость к телу» великокняжеской четы. Великий князь немедленно предался неприличным для наследника престола забавам.

Обязанностью шестнадцатилетнего мужа по-прежнему оставалось ученье, но весь пыл Александра уходил на другие занятия. Свадьба изменила жизнь Александра. На первых порах почти ни о каких учителях и наставниках не могло идти и речи для женатого мужчины. Александр оставил все свои юношеские занятия, переменил окружение, но сохранил старую привязанность — к плац-парадам, разводам, фрунту. Появились новые дела, затеи и развлечения.

Честный и прямодушный Протасов писал о первых месяцах после женитьбы Александра: «Он прилепился к детским мелочам, а паче военным, подражал брату, шалил непрестанно с прислужниками в своём кабинете весьма непристойно. Причина сему — ранняя женитьба и что уверили его высочество, будто уже можно располагать самому собою… Сколько ни твердил я до окончания сего года, что праздность есть источник всех злых дел, а между тем лень и нерадение совершенный делают ему вред. Вот так, к сожалению, окончился 16-й год и наступил 17-й». [7]

Единственным учителем, продолжавшим занятия с Александром, но со дня на день ожидавшим своего увольнения, был Лагарп.

Гофмейстерина великой княгини графиня Шувалова, имея довольно приятное обхождение, являлась к молодым, будучи пронырливой и недобродетельной, подражала французским щеголихам, не считала зазорным любой обман, изо всех сил старалась развратить супругов, в больших собраниях показать его ревнивым, осуждая его воспитание и замечая жене все ошибки мужа, учила её спорить с ним.

В 1793 году Елизавета, спустя лишь несколько месяцев после свадьбы, писала матери56: «Вы спрашиваете, нравится ли мне по-настоящему великий князь. Да, он мне нравится. Когда-то он мне нравился до безумия». Но люди постепенно узнают друг друга лучше, продолжила великая княгиня, со временем они начинают замечать ничтожные мелочи: «…воистину мелочи, о которых можно говорить сообразно вкусам, и есть у него кое-что из этих мелочей, которые мне не по вкусу и которые ослабили мое чрезмерное чувство любви». (https://golnk.ru/2g2E8)

Графиня В. Н. Головина47, ставшая едва ли не ближайшей подругой великой княгини Елизаветы Алексеевны, оставила в мемуарах многочисленные упоминания о жизни молодой четы в Зимнем дворце. Она с восторгом отзывалась о принцессе Луизе (Елизавете Алексеевне), ставшей супругой Александра Павловича. «Я была поражена очаровательной прелестью принцессы Луизы. Такое же впечатление вынесли все, видевшие ее раньше меня. Я особенно привязалась к принцессе. Ее молодость и нежность внушали мне живое участие к ней и нечто вроде боязни за нее… Императрица, назначив меня в штат принцессы, тем самым, казалось, разрешала мне проявить искреннее усердие, которое далеко не было официальным. … Принцесса Луиза, ставшая его супругой, соединяла невыразимую прелесть и грацию со сдержанностью и тактичностью, довольно редкими в четырнадцать лет. … Ее ум, мягкий и тонкий, с крайней быстротой схватывал все, что могло его украсить, как пчела, которая умеет достать мед из самых ядовитых растений. В ее разговоре отражалась свежесть ее юности, и к этому она присоединяла большую правильность понятий. Мне никогда не надоедало ни слушать ее, ни изучать ее душу, в которой так мало пошлости, душу, предвещавшую все добродетели, но также заключавшую в себе и все опасные стороны характера. Ее доверие ко мне, возрастая со дня на день, все более оправдывало мои чувства к ней. Ее слава от этого становилась для меня дороже и драгоценнее. … Еще такая молодая, она умела сдерживать свою печаль. Эта сила, так редко встречаемая, вызвала ложное представление об ее характере у лиц, которые были недостойны понять ее. Ее считали холодной и нечувствительной». [5] Две дочери Мария и Елизавета, несмотря на спорность отцовства, были признаны Александром Павловичем.

Великая княгиня-мать всё более и более завидовала дружбе императрицы и своей невестки, хотя их отношения не были непринуждёнными со стороны великой княгини.

Бабушка до того была очарована своим старшим внуком, что не замечала многих его несовершенств, а его близорукость, унаследованная от матери в шестнадцать лет, некоторая глухота и привычка горбиться были единственными недостатками любимого внука. Первое упоминание о глухоте левого уха Александра, согласно записи, в дневнике «кавалера» А. Я. Протасова, относится к 18 (29) мая 1794 года. Александр считал, что её причиной стала близость к батарее на одних из артиллерийских учений. Екатерина не замечала в нём недоверия к людям, скрытности и лицемерия, которые развились в нём из-за противостояния между отцом и бабушкой и необходимости лавировать между ними, большим и малым двором.

Уже с 1791 года императрица не скрывала от ближнего круга свои намерения относительно передачи престола Александру и писала «Сперва мы женим Александра, а там со временем и коронуем его со всеми церемониями, и будут при том всякие торжества и всевозможные народные празднества». (из письма Екатерины к барону Гримму, Спб., 14-го августа 1792, въ 7 часовъ утра). [18]

По свидетельству Лагарпа, речь о лишении престола по кончине Екатерины всеми нелюбимого Павла Петровича в пользу старшего внука, Александра Павловича, шла с конца 1793 года. «Доброжелатели», с одной стороны внушали эту мысль Павлу, а с другой — обращали внимание Екатерины на «неблагонамеренность» Лагарпа. Он слыл тогда ярым республиканцем. Загово­рщики надеялись «вовлечь Лагарпа в предприятие, имевшее целью избавить Россию от нового Тиберия. По их мнению, цель оправдывала средства. В случае провала (с воцарением) Павла Петровича, они надеялись, что Лагарп будет изгнан за участие в заговоре, а они останутся ни при чём. Они полагали, что только Лагарп сможет оказать влияние на великого князя Александра Павловича и подготовить его к трону». (https://golnk.ru/d9OBY)

18 (29) октября 1793 года Екатерина потребовала Лагарпа к себе и в двухчасовом разговоре, мимоходом коснулась будущности России. Лагарп разуверил её в том, что он знает об её тайне, но стал осторожен и являлся ко двору лишь для занятий с учениками. Обращение к Лагарпу с просьбой выступить в качестве посредника между ней и Александром в этом вопросе привело лишь к беседе Лагарпа с Павлом. Он постарался сохранить добрые отношения между Павлом Петровичем и его сыновьями. Прежде чем уехать, добродетельный Лагарп открылся Александру и попытался установить дружеские отношения между отцом и сыном, будучи убеждённым в безнравственности замысла Екатерины. Он знал о мечте Павла о троне и слышал слова Александра о его нежелании царствовать, поскольку ему по душе жизнь партикулярного человека, но не императора. Лагарп, будучи возмущённым затеянной интригой, хотел предостеречь Павла Петровича, для чего с трудом добился свидания с ним. Тот около трёх лет не говорил с Лагарпом ни слова и даже отворачивался от него при встрече. Не открывая Павлу Петровичу своих предполо­жений, Лагарп перед своим отъездом, сумел убедить его в необходимости изменить обращение с детьми, развеял сомнения относительно привязанности к нему сыновей, призвал стать их другом и общаться с ними лично, а не через третьих лиц. Павел Петрович понял Лагарпа и поблагодарил за добрые советы, которым обещал следовать.

В начале 1794 года, несмотря на занятия с Лагарпом, учёба была заброшена, зато Александр по старой привычке продолжил так активно заниматься театром, что оставлял великую княгиню одну. Наконец спектакль был поставлен, и 23 марта (3 апреля) 1794 года Александр Павлович показывал представление балета Дидона, с куклами и машинками, где присутствовали младший брат, супруга, Протасов и графиня Шувалова.

К концу 1794 года все занятия с великими князьями прекратились, о чём Салтыков17 объявил Лагарпу поздней осенью, так как Александр был женат, а Константин поступил в гвардию. В мае 1795 года Лагарп уехал из России.

Результатом разговоров Лагарпа с Павлом Петровичем и Александром явились более частые поездки Александра с братом в Гатчину, куда они стали ездить не только в пятницу вечером для присутствия на субботнем вахтпараде.

Через год после бракосочетания великого князя Александра Павловича императрица объявила Совету о намерении устранить сына своего Павла от престола, ссылаясь на его нрав и неспособность. Совет уже готов был покориться желанию Екатерины, но их остановил граф Вален­тин Платонович Мусин-Пушкин, сказав, что нрав и инстинкты наследника, когда он станет императором, могут перемениться. Это остановило намерение Екатерины объявить наследником своего внука Александра. Граф Безбородко добавил, что её решение приведёт к худым последствиям, поскольку народ считает Павла Петровича наследником. Их мнение заставило Екатерину на время отложить своё решение.

К концу жизни Екатерины II в Зимнем дворце постепенно перестали давать грандиозные балы, но зимой 1794/95 годов «часто бывали маленькие балы и спектакли в Эрмитаже, а также иной раз и в Тронной зале». [5]

Женив Александра, бабушка решила женить и недоросля Константина15, проводившего досуг в нелепейших забавах: то он ловил крысу и, почти удавив её, забивал полудохлую в ствол небольшой пушки и стрелял куда попало. В окрестностях Царского Села он любил ловить молодых баб или девок, приставать к ним, и не получив желаемого, кусал или щипал их. Естественным желанием Екатерины было подобрать ему подходящую жену. Десять невест, приезжавших в Петербург, не удовлетворили вкусу и запросам Екатерины. Несостоявшиеся невесты уезжали с богатыми подарками. Осенью 1795 года импе­ратрица пригласила в Петербург Саксен-Кобургскую принцессу Августу с тремя дочерьми.

Известный ценитель красоты, Безбородко, так описал трёх принцесс: «Все три очень изрядны и притомъ очень хорошъ тонъ. Большая черноволосая была бы весьма хороша, если бы ея ротъ ответствовалъ верхней части лица; средняя весьма видная внешне, но в физиономии имеетъ много гер­манизма, а третьей только наступил 15 год, довольно видна и приятнее других. Я думаю только, что она скоро толстеть станет». (https://www.rulit.me/books/nikolaj-i-read-236620-19.html) Придворные острили насчёт старомодности и безвкусицы платьев принцесс. Их представили после того, как был обновлён их гардероб.

Герцогиня Кобургская не сумела снискать любовь государыни. Её величество редко виделась с ней в интимном кругу, и по истечении трёх недель великого князя Константина, который вовсе не хотел жениться, стали торопить сделать выбор, посоветовав младшую из трех принцесс, пятнадцатилетнюю Юлиану-Генриетту-Ульрику — маленькую брюнетку, находчивую и умную, с чувством собственного достоинства и покладистым характером. 24 октября (4 ноября) 1795 года Константин сделал предложение матери Юлианы, а на следующий день состоялась помолвка. 7 (18) ноября герцогиня с двумя дочерьми покинули Петербурга, «осыпанные» бриллиантами и со 160 000 рублей.

После отъезда матери и сестёр Юлиану передали под строгий, очень непривычный надзор остзейской баронессы Шарлотты Карловны Ливен46, гувернантке великих княжон. Её разместили вместе с сёстрами Александра и Константина, обучали русскому языку и основам православия. 2 (13) февраля принцесса приняла православие и получила имя Анна Фёдоровна. Юлиана была красива, романтична, но лишена грации, плохо воспитана и образована. 3 (14) февраля 1796 года состоялось её обручение, а 15 (26) февраля 1796 года, не имея ещё 17 лет, Кон­стантин вступил в супружество. Главой штата нового молодого двора, состоявшего из шестнадцати придворных, назначили гофмаршала князя Бориса Голицына.

Ещё будучи женихом, в середине зимы великий князь Константин ежедневно приходил с барабаном и трубой завтракать к своей невесте в десять часов утра и заставлял её играть на клавесине военные марши, что было пародией на изъявление любви. Она заслуживала большего счастья, чем сулил ей буйный нрав её супруга. Он позволял себе ломать ей руки, кусать, и это была лишь прелюдия к их дальнейшей жизни. Ужасное поведение великого князя Константина сбивало её с толку. Анна Фёдоровна утешалась общением с великим князем Александром и великой княгиней Елизаветой, которая отдавала ей всё своё свободное время. Они стали подругами.

«Эта бедная молодая принцесса вовсе не казалась довольна судьбой, ожидавшей её. Едва просватанная за Великого Князя Константина, она подвергалась грубостям с его стороны и нежности, тоже очень походившей на дурное обращение». [5]

Массон18 в своих секретных записках сравнивает двух братьев: «Чернь, которая всегда судит по ложным впечатлениям, замечая в великом князе Александре сдержанность и осторожность, принятые ею за гордость, прилепилась сначала к его младшему брату Константину. Этот молодой великий князь не име­ет такой любезной и пленительной наружности, как его брат, но в нем больше смелости и живости: взбалмошность у него занимает место ума, а шалопайство — любви к народу. … В нем были, однако, зароды­ши духовной и сердечной доброты, которыми пренебрегли его первые наставники; полковник Лагарп тщетно старался их развить, искореняя заглушавшие их сорня­ки. Было бы весьма полезно, если бы они возродились, и Константин, когда до­стигнет более сознательного возраста, сам пытался бы их вырастить. Несмотря на свою невыдержанность, он наделен способностями, кои могли бы сделаться со временем блестящими качествами, потому что он мужествен, щедр и охотно вы­ручает своих друзей. Его энергия неистощима, а свойственная ему откровенность редко встречается в принце. Впрочем, он достойный сын своего отца: те же стран­ности и вспышки, та же жестокость, то же буйство. Он никогда не приобретет столько образования и ума, но обещает когда-нибудь сравняться с ним и даже превзойти его в искусстве заставлять двигаться дюжину бедных автоматов. Кто бы мог вообразить, что молодой семнадцатилетний принц, живой и сильный, кото­рый только что женился на юной и прекрасной девушке, проснется после первой брачной ночи в пять часов утра, спустится на площадь перед дворцом и там с по­мощью палочных ударов будет муштровать двоих солдат из своей охраны? Так поступил великий князь Константин. Не знаю, обещает ли эта воинственная ярость хорошего генерала, но она наверняка служит доказательством того, что он никуда не годный супруг». (ШАРЛЬ МАССОН. «СЕКРЕТНЫЕ ЗАПИСКИ О РОССИИ ВРЕМЕНИ ЦАРСТВОВАНИЯ ЕКАТЕРИНЫ II И ПАВЛА I. ГЛАВА ПЯТАЯ)

В июле 1796 года на одном из воскресных балов госпожа Ливен, сообщила государыне о проступке великого князя Константина, который жестоко обошёлся с одним из гусаров. Доверенный камердинер подтвердил сообщение Ливен. Головина написала, что этот поступок был совершенной новостью для государыни (конечно же она слукавила, ибо Екатерина прекрасно знала, на что был способен её внук). Тем не менее, у Екатерины случилось нечто вроде удара. Государыня распорядилась посадить его под арест и написала о происшествии великому князю Павлу с просьбой наказать своего сына, что он и сделал. «На следующее воскресенье государыня, хотя и не совсем хорошо себя чувствовала, приказала Великому Князю Александру дать у себя бал. Позвали Великую Княгиню Анну, которую Великий Князь Константин не хотел отпускать от себя; едва она пробыла на балу полчаса, как он послал за ней, и она уехала почти со слезами». [5]

Уже тогда предсказывали, что супруга Константина Павловича не будет с ним счастлива. После гибели Павла великая княгиня Анна Фёдоровна рассталась с мужем и уехала в Германию.

Женитьба великого князя Константина прошла гораздо скромнее, но во время пребывания принцесс Кобургских в Петербурге было много праздников и балов.

Около 9000 солдат и офицеров выстроились на Дворцовой площади и на прилегающих к ней улицах. При венчании над головой жениха венец держал Иван Иванович Шувалов61, а над невестой — Платон Зубов.

День свадьбы был ознаменован большим балом и иллюминацией в городе. Головина в своих записках сообщала, что их отвезли в Мраморный дворец, находившийся недалеко от Государыни, на берегу Невы, который был подарен императрицей великому князю Константину, и вокруг которого две недели продолжалось народное гулянье. Предполагали, что молодых поселят в Шепелевском дворце, примыкавшем к Зимнему, но его поведение на свободе, показало необходимость строгого надзора за ним и государыня разместила их в боковых апартаментах Эрмитажа.

Венчание ничего не изменило в поведении великого князя. Он по-прежнему развлекался стрельбой из пушек живыми крысами в присутствии жены на «учениях» в манеже; Анна Фёдоровна падала в обморок, а великий князь веселился.

Несчастная великая княгиня рыдала дни и ночи, но самое худшее ожидало её впереди. В личной жизни Константин Павлович вёл себя как типичный балбес-фельдфебель. Связи со шлюхами самого низкого пошиба довели до заражения венерической болезнью не только его, но и жену. Княгиня ненавидела своего мужа-садиста, была готова умереть от стыда и позора и не видела выхода. Будучи запуганной и сломленной, она боялась жаловаться Павлу Петровичу. Теперь братья стали дружить семьями, что несколько скрашивало жизнь Анны Фёдоровны. Александр Павлович и его жена Елизавета Алексеевна сочувствовали Анне, но были не в состоянии ей помочь. О разводе Анна Фёдоровна могла только мечтать. Рождение мёртвого ребёнка в Михайловском замке за восемь дней до убийства Павла, которое очень опечалило государя, ничего не изменило в личной жизни Анны Фёдоровны.

Новые придворные, появившиеся в окружении двух великих княгинь, стали весьма энергично влиять на течение дел. Шарлотта Карловна опекала при дворе молодую остзейскую баронессу Юлиану Шеппинг — в замужестве фон дер Пален. Благодаря этой статс-даме Елизаветы Алексеевны её муж был вызван в Петербург, стал командиром конной гвардии, заняв в последующем и более важные посты. Она способствовала возвышению её мужа — Палена, сыгравшего впоследствии роковую роль в жизни императора Павла.

Князья Чарторыйские принадлежали к древнему и влиятельнейшему роду в Речи Посполитой. Разделы Польши разбили их мечты о глубоких государственных преобразованиях Польши с помощью Австрии, Англии и, даже, России. При третьем, окончательном разделе русское правительство конфисковало их имения. После начала переговоров князя Адама-Казимира (1734–1823) об условиях снятия секвестра Екатерина II предложила ему отдать на службу в Петербург двух его сыновей Адама34 и Константина. Адам-Казимир понимал, что его дети станут заложниками в России, но предоставил им самим принять решение. Братья принадлежали к знатнейшему русскому, но ополячившемуся роду и склонялись к неприятию русских, поскольку считали их виновниками в несчастиях своей родины. Младший — Константин с французскими манерами, был очень оживлённым и горячим молодым человеком. Старший — Адам, предполагаемый сын князя Репнина, с серьезным лицом страстного человека и выразительным взглядом, искусно владел пером, был умён, изящен, сдержан, молчалив, добр и полезен друзьям, но холоден. Он никогда не терял самообладания и был вежлив даже при неприятном разговоре. Во время польской революции он служил в литовской армии и стремился к политическому возрождению родины. Адам всё-таки приехал в Петербург с братом в начале мая 1794 года в надежде вернуть секвестированные Екатериной имения их отца, участника противороссийского движения. Императрица отличала их ради отца, поляка, одного из замечательнейших представителей своей страны. После покорения Поль­ши братья, ставшие по сути полупленниками императрицы, с лета 1795 года были вынуждены поступить на службу при дворах двух великих князей. Стараясь покорить Казимира Чарторыйского, она хорошо обращалась с его сыновьями и через несколько месяцев после их приезда назначила камергерами. Они вращались в высшем свете Петербурга и пользовались вниманием двора. Александр Павлович, познакомившись с молодым красивым польским аристократом, нашёл в нём близкого по духу человека, с которым подружился и отводил душу в беседах, невозможных в его окружении. Так завязалась его длительная дружба с расположенным к нему князем Адамом Чарторыйским.

Летом 1796 года большой двор переехал в Царское Село. 12 (23) июня Александр разместился со своим малым двором в специально построенном для него бабушкой по проекту архитектора Дж. Кваренги очень понравившемся Александру и Елизавете Александровском дворце, в некотором удалении от помпезного Екатерининского дворца. Перед красивым дворцом был разбит палисадник, примыкавший к Английскому саду. Во внутренние апартаменты нужно было пройти через цветник, окруженный железной решеткой с маленькой дверью. Уместно заметить, что именно Александровский дворец был любимым домом семьи последнего русского царя Николая II (1868–1918), а после Февральской революции 1917 года семья царственных страстотерпцев пребывала здесь под арестом пять месяцев.

Адам Чарторыйский, будучи адъютантом великого князя Александра, общался с ним ежедневно. Но помимо должности, возникла тесная дружеская привязанность. Расположение великого князя Александра к братьям Чарторыйским превратило их из заложников в друзей князя. Александр Павлович сразу близко сошёлся с князем Адамом и неожиданно сделал его интимным поверенным, называл его «другом» и вёл с ним многочасовые задушевные беседы. Он полюбил братьев, и очень тесно сблизился с ними и молодым графом Строгановым, другом Адама и своим другом детства.

Сын от второго брака графа А. С. Строганова, галломана, с Е. П. Трубецкой, дочерью князя П. Н. Трубецкого, получив прекрасное домашнее образование, благодаря просвещённому либералу-гувернёру Жильберу Ромму, члену Конвента и поклоннику Руссо, по желанию отца Павел Александрович отправился с Жильбером в Париж в разгар революции. Они дружили с якобинцами, посещали заседания Национального собрания, а молодой граф сошёлся с первой куртизанкой Парижа, знаменитой Теруан де Мерикур, содержавшей революционный салон. Слухи о недостойном поведении и якобинских взглядах молодого Строганова дошли до Петербурга, и Екатерина II в 1790 году вернула Павла Александровича к родителям. Некоторое время молодой Строганов жил в деревне у матери, графини Екатерины Петровны, давно разошедшейся с мужем. Он остепенился и женился на умной и образованной княжне Софье Владимировне Голицыной, но оставался записным либералом. Корнет лейб-гвардии Конного полка в 1791 году стал поручиком лейб-гвардии Преображенского полка, императрица назначила его камер-юнкером, а Павел в 1798 году — действительным камергером.

Вечерами Александр приводил князя в свои апартаменты, где они за ужином приятно беседовали ещё несколько часов.

«Я возымел к нему безграничную привязанность, — писал впоследствии князь Адам, — и чувство, внушённое им мне в эту первую минуту, пережило даже постепенное разрушение возбуждённых им надежд; позже оно устояло против всех ударов, нанесённых ему самим же Александром, и никогда не погасло, несмотря на множество причин и на все печальные разочарования, которые могли бы разрушить его». (Записки кн. Адама Чарторыйского. 1795—1805. «Русская Старина», июнь 1906 г.)

Великие княгини всё более сближались друг с другом, несмотря на то, что великий князь Константин не допускал никакого сближения кого бы то ни было с его женой, бывшей полной противоположностью великой княгине Елизавете.

Братья жили своей жизнью, а на глазах В. Н. Головиной начался роман жены Александра и его ближайшего друга — князя Адама. Мемуаристка вспоминала: «Общество молодых людей, окружавших Великого Князя, вовлекло его в предосудительные связи. Князь Адам Чарторижский, ободренный особой дружбой Великого Князя, находясь вблизи от Великой Княгини Елизаветы, не мог ее видеть, не испытывая чувства, которое уважение, принципы и благодарность должны бы были подавить в самом начале». [5]

Вопрос о передаче Александру престола Екатерина откладывала более двух лет. Она принимала живое участие во всех семейных горестях и радостях великокняжеской четы, но, естественно, была недовольна сближением Але­ксандра Павловича с родителями. Императрица прибегла к содействию Марии Фёдоровны тотчас после крещения Николая Павловича в Царском Селе, когда великий князь-отец уехал в Павловск, а великая княгиня Мария Фёдоровна оставалась в Царском Селе до 3 (14) августа 1796 года. Пользуясь отсутствием Павла Петровича, императрица потребовала от Марии Фёдоровны подписать бумагу с требованием к цесаревичу отречься от престола в пользу великого князя Александра Павловича, в которой предлагала ей письменно удостоверить её собственное согласие на ожидаемый акт отречения. Мария Фёдоровна наотрез отказалась исполнить желание Екате­рины, условилась с Александром Павловичем о дальнейших действиях против домогательств импе­ратрицы и уехала к мужу, оставив новорожденного по заведённому обычаю, на попечении бабушки. Она скрыла предложение государыни от своего супруга, что в дальнейшем после кончины императрицы повлияло на добрые отношения к ней Павла. Салтыков17 и Лагарп20 в своё время также уклонились от предложения Екатерины, которая была убеждена в неспособности Павла к управлению империей.

13 (24) августа 1796 года молодой шведский король Густав IV (под именем графа Гаги) прибыл в Петербург с целью женитьбы на великой княжне Александре Павловне39. Его сопровождали дядя-регент, герцог Зюдерманландский, и многочисленная свита. Герцог Зюдерманландский был не слишком рад предстоящему браку, чего не скажешь о невесте и её родных. Обручение 11 (22) сентября не состоялось по причине бездействия князя Зубова и графа Моркова, которые не удосужились перенести на бумагу условия брачного договора и скрепить их подписями, и тем самым не довели столь важное дело до конца. Им и в голову не могло прийти, что «маленький королёк» осмелится так поступить с самодержавной государыней всея России. Густав отказался от женитьбы на великой княжне, поскольку, будучи рьяным лютеранином не согласился с отказом невесты сменить веру, не желая иметь жену — еретичку. Скандал разразился на глазах всего высшего петербургского общества, императрицы и Митрополита Гавриила, который должен был совершить обряд обручения в большой придворной церкви Зимнего дворца. С Екатериной случился первый легкий приступ паралича. Александр, как и всё окружение, был возмущен оскорблением.

После неудачного обручения Александры Екате­рина поняла, что удар может повториться и возможна близкая смерть, и потому решила поторопиться. 16 (27) сентября 1796 года императрица лично объяснилась по этому вопросу с великим князем Алексан­дром Павловичем. Она объяснила внуку государственную необходимость задуманного, на что Александр попросил время на размышление, 23 сентября (4 октября) в письме к Аракчееву именовал отца «императорскимъ величествомъ», а 24 сентября (5 октября) 1796 года ответил бабушке уклончивым письмом, (уцелевшим в бумагах князя Зубова), которое свидетельствует о том, что Екатерина передала ему все документы, необходимые для объявления его наследником престола.

«Ваше императорское величество, я никогда не буду въ состоянии достаточно выразить свою благодарность за то до­верие, которымъ ваше величество соблаговолили почтить меня, и за ту доброту, съ которой изволили дать собственноручное пояснение къ осталь­ным бумагам. Я надеюсь, что ваше величество, судя по усердию моему заслужить неоцененное благоволение ваше, убедитесь, что я вполне чувствую все значение оказанной милости. Действительно, даже своею кровью я не въ состоянии отплатить за все то, что вы соблаговолили уже и еще желаете сделать для меня. Эти бумаги съ полною очевид­ностью подтверждают, все соображения, который вашему величеству благоугодно было недавно сообщить мне, и который, если мне позволено будетъ высказать это, какъ нельзя более справедливы. Еще разъ по­вергая къ стонамъ вашего императорскаго величества чувства моей жи­вейшей благодарности, осмеливаюсь быть съ глубочайшим благоговениемъ и самою неизменною преданностью.

Вашего императорскаго величества всенижай­ший, всепокорнейший подданный и внукъ Александръ». (Отрывок из письма Александра I к императрице Екатерине II, написанного 24 сентября 1796 года. https://litresp.ru/chitat/ru/К/kizevetter-aleksandr-aleksandrovich/istoricheskie-silueti/9)

Однако, Екатерина была уверена в согласии внука на новый порядок престолонаследия и готовилась всенародно объявить своё решение, о чём было известно в обществе, отмечает Балязин. «Уже не только при дворе, но и среди жителей Петербурга распространились слухи о готовящейся „коронной перемене“ и объявлении высочайшего манифеста о назначении великого князя Александра Павловича наследником престола». [1] Предполагали, что манифест обнародуют или 24 ноября (5 декабря) 1796 года — в день тезоименитства Екатерины II, или 1 (12) января 1797 года. Сохранилось предание, что бумаги по этому предмету были подписаны важнейшими государ­ственными сановниками; называли: Безбородко, Суворова49, Румянцева-Задунайского53, Зубова и других. Предполагали, что Павла Петро­вича удалят в замок Лоде.

Боханов пишет, что уже будучи отроком, Александр постоянно письменно клялся Екатерине в любви, бесконечно повторял, что «целует её ножки и ручки», но никогда её не любил. Он настолько вжился в образ услужливого, преданного, любящего человека, что когда по воле Екатерины женился в 1793 году, получал разрешение на первый поцелуй у императрицы! Вообще, он никого не любил и, после вступления на престол, терпеть не мог разговоров о своей бабушке. Зато отца он боялся.

Шильдер6 сомневался в искренности Александра, который согласился с императрицей по поводу заявленных ею предпо­ложений, чтобы не огорчать её и не ухудшить её здоровье. В переговорах по делу о престолонаследии Александр проявил обычную свою «уклончивость, которую Екате­рина подметила в нём ещё с детства». [25] Желая мира и спокойствия, Александр решил сохранить за отцом право наследования. В то время он ещё не был готов к царствованию; одна мысль об этом, по его выражению, приводила его в содрогание. Тогда судьба избавила его от столь трудного выбора. Шильдер привёл слова Александра, переданные ему каким-то лицом: «Если верно, что хотят, посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться отъ, такой несправедливости. Мы съ женою спасемся въ Америку, будемъ тамъ свободны и счастливы, и про насъ больше не услышатъ». [25]

В конечном итоге, несмотря на горячую любовь, Екатерина II оказала плохую услугу Александру Павловичу и России. Она хотела воспитать его сильным, умным и благородным человеком, желая воплотить в нём идеальный образ будущего правителя, который прогремит в истории своими славными делами. Но по факту воспитание оказалось совсем не идеальным: он долго не мог сносно изъясняться по-русски, а Евангелие открыл первый раз в жизни только в 1812 году, накануне вторжения в Россию Наполеона.

1.4. Старшие сыновья в Гатчине и Павловске

Мать3 Павла2 при всей его великой тяге к воинской службе не допускала сына к реальным боевым действиям, поэтому ему ничего не оставалось, как в своём гатчинском «войске» заниматься лишь строевыми учениями, манёврами, разводами, смотрами и парадами. Идеалом Павла стала не обученная реальному бою, а парадная армия, умеющая только безукоризненно чётко маршировать и одномоментно выполнять регламентированные приёмы с оружием.

С 1795 года в летнее время старшие братья жили на Каменном острове или в Павловске и четыре раза в неделю с шести часов утра до часу дня занимались там учениями, манёврами и парадами, где каждый командовал там батальоном своего имени.

Фрунт, выправка и парадомания стали идеалом и для великих князей, что не могло не сказаться в дальнейшем в наполеоновских войнах.

По пятницам великие князья уезжали в Гатчину для присутствия на субботнем параде. Гатчинская закваска осталась в Александре4 и тогда, когда он стал императором и до конца жизни он считал шагистику главным делом в армии.

Он был чрезвычайно ласков и вежлив со всеми, ровен и дружелюбен в отношениях с мужчинами, особенно очарователен с дамами и девицами, но уже тогда почти во всём ему была свойственна некоторая двойственность, скрытность и осторожность. Современники считали, что виной тому была жизнь великого князя при двух особых мирах — дворах бабушки и отца с различным нравственным укладом, что и привело его к постоянному раздвоению, двуличию и лицемерию.

Возможно, Александр стал бы серьёзнее с летами, если бы не его ранняя женитьба в 1793 году, которая прервала обучение и дальнейшее развитие личности. «В голове великого князя русская действительность не укладывалась с героическими образами и политическими идеалами чувствительного республиканца и русского действительного статского советника Муравьева26. Где Греция, Рим, свобода, республика и какое место занимала… Россия с ее невзрачным прошлым и настоящим?» [10] Действительность для него ничего не значила и была лишь неразумным стихийным явлением. С таким пониманием политических идей Александр вступил в действительную жизнь. В Гатчине он сталкивался с жесткими, бесцеремонными казарменными нравами и с казарменным непечатным лексиконом, а вечером, по возвращении в Петербург, являлся в Эрмитаж к избранному обществу Екатерины. «Здесь говорили только о самых важных политических делах, вели самые остроумные беседы, шутили самые изящные шутки, смотрели лучшие французские пьесы и грешные дела и чувства облекали в самые опрятные прикрытия. Вращаясь между двумя столь различными дворами, Александр должен был жить на два ума, держать два парадных обличия, кроме третьего — будничного, домашнего, двойной прибор манер, чувств и мыслей. … Принужденный говорить, что нравилось другим, он привык скрывать, что думал сам. Скрытность из необходимости превратилась в потребность». [10]

Валишевский писал, что Екатерина допустила ошибку, помешав сыну самому заниматься воспитанием своих сыновей. Несмотря на то, что сама пострадала когда-то, став жертвой злоупотребления властью со стороны Елизаветы, она пожелала отнять у Павла его сыновей, полагая, что сумеет воспитать их лучше. Кобеко предположил, что это было вызвано желанием Екатерины отвлечь детей от солдатства. Если он прав, то очевиден недосмотр бабушки, которая снисходительно отнеслась к влиянию князя Ивана Михайловича Долгорукова (1764 — 1823, российский государственный деятель, поэт, мемуарист, драматург, актёр-любитель; тайный советник (1802—1812)), часто выступающего на гатчинских театральных подмостках и обучающего нескольких солдатских детей военной экзерциции для забавы малолетних Александра и Константина15 Павловичей. Он неоднократно возил их летом в Царское Село и жил там по неделе, занимаясь толпой этих ребят, для развлечения порфирородных детей. Константину Павловичу всегда доставляло большое удовольствие быть поставленным с солдатскими ребя­тишками в одну шеренгу и учиться маршировать.

Из Константина делали воина: в 1794 году ему дали пятнадцать человек гренадёров, которых он поместил в своём доме в Царском Селе и занимался с ними целыми днями. Военное ремесло вскружило ему голову, и он стал даже иногда же­стоко обращаться с солдатами своей роты. К таким занятиям его направлял отец, хваливший его вкусы и выражавший ему своё расположение, будучи недовольным отличием в воспитании Ека­терины его старшего сына. Понимая в военной службе только повиновение, молодой Константин Павлович утверждал, что офицер есть не иное, как машина, и что всё, что приказывает начальник своему подчинённому, должно быть исполнено, хотя бы то было и жестоко.

Живость его характера, достигавшая, по выражению Ека­терины, дерзости, часто ставила его воспитателей, которые иногда страдали от его выходок, переходивших пределы приличия, в тупик. Заочное его обращение с родителями было далеко от почтитель­ности. Ростопчин59 рассказывал, что Екатерина не стеснялась просить Константина Павловича пародировать фронтовые манеры отца, что изрядно веселило окружающих.

Независимо от военных упражнений, сближавших Александра с отцом, который открыто осуждал правление матери, и установившегося между ними доверия, к чему стремился добродетельный Лагарп20, Александр окончательно научился во всём осуждать Екатерину и порицать её внутреннюю и внешнюю политику. Скорее всего, ненормальная семей­ная обстановка повлияла на взгляды юного Александра.

После женитьбы Александр слегка растерялся, ибо ему пришлось делать выбор между большим и малым дворами, поскольку отец и бабушка мешали ему определиться с действительностью. В Гатчине полдня он погружался в казарменные нравы, командуя одним из гатчинских батальонов, а в столице, сняв непопулярную грязную гатчинскую форму, являлся в Эрмитаж в модном светском костюме. Для него это не составляло труда, ибо вместе с одеждой он легко менял гатчинский, не всегда приличный лексикон на изящные французские каламбуры и вечерние беседы с Екатериной о правах человека, французской конституции и причинах революции. Бабушка не одобряла воинских занятий внуков. Не замечала она и отвращения Александра к Зубову, особенно когда около полуночи, после карточной игры, зевающий фаворит следовал за бабушкой в её спальню, а утром, спросонья не смущаясь, выходил в приёмную в распахнутом халате.

Александр лукавил в письме Лагарпу о своём преображении и ранних занятиях по плану наставника. Не имея привычки упорно трудиться, он надолго отрывался от занятий при первой же возможности. Он ещё не научился объективно смотреть на жизнь.

Екатерина не смогла занять его делом, а гатчинские обязанности, которые Александр выполнял ревностно и с удовольствием, разнообразили его времяпрепровождение. По привычке ласкаясь к бабушке, он тем не менее, он изо всех сил старался угодить отцу своей службой. Хотя его служба сводилась лишь к пунктуальному исполнению мелочей и пристрастию к парадомании — специфической болезни государей, от которой он не избавился до конца жизни, Александр с гордостью писал Лагарпу осенью 1796 года: «Нынешнее лето я действительно могу сказать, что служил». (https://golnk.ru/RA15l)

Вряд ли Шильдер6 был прав, считая, что гатчинские порядки причинили Александру непоправимое зло, привив ему увлечение фрунтом, «мелкостями» военной службы, солдатской выправкой, поскольку впоследствии Александр пере­щеголял в военном деле даже своего брата Констан­тина и довел в своё царствование выправку до небывалого совершен­ства. Кроме того, Шильдер полагал вредным сближение в Гатчине Александра с Алексеем Андреевичем Аракчеевым79. Гатчинская школа фактически подготовила Александра к его будущей деятельности и сформировала личный характер и убеждения.

В то время, когда Екатерина мечтала о возведении Александра на престол, в его уме зарождалась мысль о суете земного величия. Уже в 1796 году он охарактеризовал приближённых Екатерины и, как ему тогда казалось, ясно формулировал эту мысль. «Мое положение меня вовсе не удовлетворяетъ, говорилъ онъ. Оно слишкомъ блистательнъ для моего характера, которому нравятся исключительно тишина и спокойствие. Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий разъ страдаю, когда долженъ являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемыхъ другими на каждомъ шагу, для получения внешнихъ отличий, не стоющихъ, въ моихъ глазахъ, меднаго гроша. Я чувствую себя несчастнымъ въ обществе такихъ людей, которыхъ не желалъ бы иметь у себя и ла­кеями; а между тьмъ, они занимаютъ здесь высшия места, какъ, напр. кн. 3…, П…, Б…, оба гр. С…, М… и множе­ство другихъ, которыхъ не стоитъ даже называть и которые, будучи надменны съ низшими, пресмыкаются предъ тьмъ, ко­го боятся. Однимъ словомъ, я сознаю, что не рожденъ для того высокаго сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначеннаго мне въ будущемъ, отъ котораго я далъ себе клятву отказаться тьмъ или другимъ образомъ. Я обсудилъ этотъ предметъ со всьхъ сторонъ и не замедлилъ прид­ти къ настоящему моему решению. Въ нашихъ дьлахъ господствуетъ неимоверный безпорядокъ; грабитъ со всьхъ сто­ронъ; все части управляются дурно; порядокъ, кажется, изгнанъ отовсюду, а империя, не смотря на то, стремится лишь къ расширению своихъ пределовъ. При такомъ ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государствомъ, а темъ более исправить укоренившияся въ немъ злоупотребления; это выше силъ не только человека, одареннаго, подоб­но мне, обыкновенными способностями, но даже и гения, а я постоянно держался правила, что лучше совсемъ не брать­ся за дело, чемъ исполнять его дурно. Следуя этому пра­вилу, я и принялъ то решение, о которомъ сказалъ выше. Мой планъ состоятъ въ томъ, чтобы, по отречении отъ это­го труднаго поприща (я не могу еще положительно назна­чить срокъ этого отречения), поселиться съ женою на берегахъ Рейна, где буду жить спокойно частнымъ человекомъ, полагая мое счастье въ обществе друзей и въ изучении при­роды». (Письмо к В. П. Кочубею от 10 мая 1796 года. https://golnk.ru/nywgz)

Наиболее определённо Александр высказал это Лагарпу в письме к нему от 21 февраля (4 марта) 1796 года, когда любимого наставника уже не было рядом с ним: «Как часто я вспоминаю о вас и обо всём, что вы мне говорили, когда мы были все вместе! Но это не могло изменить принятого мною решения отказаться со временем от занимаемого мною звания. Оно с каждым днём становится для меня всё более невыносимым по всему тому, что делается вокруг меня. Непостижимо, что происходит: все грабят, почти не встречаешь честного человека, это ужасно…» Он заканчивает это письмо словами: «Я же, хотя и военный, жажду мира и спокойствия и охотно уступлю своё звание за ферму подле вашей или, по крайней мере, в окрестностях. Жена разделяет мои чувства, и я в восхищении, что она держится моих правил». (https://golnk.ru/Vke8E)

Многие историки, даже зная о двуличности и, подозреваю, ханжестве Александра, считают искренним его намерение отречься от престола. Скорее всего, поначалу это был лишь юношеский романтизм (чего только не придумаешь в девятнадцать лет), поскольку у него ещё не сформировалось его собственное представление о правильной жизни. В течение жизни при разных обстоятельствах эта мысль часто приходила Александру в голову, что случалось лишь в критические моменты, когда он не знал, что делать и на что решиться. Разве что изменялись места задуманного пребывания и форма ухода от власти.

Александр многое порицал, ненавидя деспотизм, в политике бабушки и в России, и в расчленённой, покорённой Польше. Политика противоречила его понятиям о свободе.

1.5. Александр в царствование Павла I

В последний раз окружение видело Екатерину3 живой, хотя и не совсем здоровой, в воскресенье, 2 (13) ноября 1796 года на большом обеде. Утром 5 (16) ноября, гуляя по набережной и остановившись у дома Чарторыйских34, Александр4 был оповещён дворцовым скороходом о срочном требовании генерал-аншефа Салтыкова17 к себе без объяснения причины. В Зимнем дворце Александр узнал, что бабушка поражена апоплексическим ударом (инсультом) и лишилась речи. Павел I2 прибыл из Гатчины в Зимний в девятом часу вечера. Александр и Константин15 встретили его уже одетыми в гатчинскую форму. Екатерина была ещё жива, когда Павел распорядился опечатать её бумаги. Безбородко62 передал ему манифест о престолонаследии Александра, который Павел сжёг в камине. В день своей коронации Павел отблагодарил Безбородко, даровав ему титул светлейшего князя, чин канцлера, 30 000 десятин земли и 6 000 крепостных душ.

Балязин16 отмечает, что одним из первых из Гатчины примчался в фельдъегерской тележке, без шинели, в одном мундире оруженосец, гатчинский губернатор полковник Алексей Андреевич Аракчеев79. Он так торопился, что запачкал свою рубашку грязным снегом, и Александр дал ему свою чистую рубашку. (Аракчеев всю жизнь хранил её и завещал похоронить себя в этой рубашке). Здесь же, почти у самого одра Екатерины, Павел подвел к Александру своего любимца и соединил их руки со словами: «Будьте друзьями и помогайте мне!» [1] С этой поры началась дружба Александра с Аракчеевым.

Когда Екатерина ещё не испустила дух и неподвижно лежала в проходной зале, во дворце стали появляться гатчинские любимцы Павла. Не самый заметный при Большом дворе — камергер Ростопчин59 (с 1792 года) уже отдавал распоряжения. По мнению Кизеветтера, граф Ростопчин резко выделялся из круга современников даром сосредоточивать около себя столкно­вения противоположных суждений. Ближайшие лица Екатерины задумались о своем будущем.

Екатерина скончалась после тридцатишестичасовой агонии в 21 час. 45 мин. 6 (17) ноября 1796 года, и уже через час генерал-прокурор граф Самойлов огласил в придворной церкви манифест об её кончине и вступлении Павла I на престол. Александр был объявлен наследником престола и в этот же день был назначен военным губернатором Петербурга.

Затем без промедления началась присяга. Первыми присягнули Мария Фёдоровна1, Александр и Константин с жёнами. «От присяги их высочества подходили к государю императору с коленопреклонением и лобызали десницу вселюбезнейшего своего родителя». [22] В ночь на 7 (18) ноября к присяге были приведены все гвардейские полки в своих полковых дворах. Ещё до этого присягнули «все сановники, оказавшиеся в Петербурге, а также Сенат, Синод и генералитет». [1]

Александр и Константин были назначены шефами в Семёновский и в Конный полки, шефом Преображенского полка был сам царь.

В первых приказах появились ранее неизвестные лица: полковник Аракчеев и камердинер Кутайсов. Государь был рассудителен, осмотрителен, решителен и никого не пугал. Он начал амнистировать арестованных и ссыльных.

С 7 (18) ноября 1796 года император в Петербурге стал жить, как прежде в Гатчине. Александр, будучи полковником лейб-гвардии Семёновского полка, фактически исполнял обязан­ности унтер-офицера. В девятом часу Павел Петрович совершил первый верховой выезд по городу в сопровождении цесаревича Александра Павловича. Ежедневные вахтпарады (церемониальные разводы войск) проводились в присутствии Павла и его сыновей в новых мундирах, в которых они напоминали старые портреты немецких офицеров, вышедших из своих рамок, как с издёвкой писал Саблуков, и стали на долгие годы важным занятием русских самодержцев.

После пышных похорон Петра III33 и Екатерины Великой Павел разобрался с виновниками гибели отца и воцарения матери и поселился вместе с семьёй в Зимнем дворце. В половине восьмого 10 (21) ноября в Петербург вошли гатчинские войска, что крайне обрадовало императора Павла, который в сопровождении наследника и свиты встречал их верхом за Обуховским мостом и возвратился в Зимний дворец во главе своего войска. Тут же гатчинцев распределили по гвардейским полкам, чтобы они стали образцом для подражания.

Первым заданием отца-императора Александру вместе с комендантом Петербургского гарнизона Аракчеевым и двумя офицерами, было расставить у ворот Зимнего дворца будки для часовых на манер гатчинских.

Совершенно изменился образ жизни Александра: «Не было установленного распорядка дня, время проходило в настороженном ожидании. Еще до рассвета Александр Павлович был в приёмной императора, а часто случалось, что до этого он уже проводил не меньше часа в казармах своего полка. Развод и учение занимали все утро. Александр даже обедал наедине с женой, лишь изредка с одним или двумя посторонними лицами. После обеда следовали вновь или посещения казарм, или осмотр караулов, или исполнение приказаний государя. В семь часов вечера нужно было снова отправляться в приемную его величества и ждать там, хотя император иногда появлялся лишь к девяти часам, к самому ужину. После ужина Александр отправлялся к императору с рапортом, а Елисавета35, в ожидании его возвращения, присутствовала при ночном туалете императрицы, которая удерживала ее у себя, пока великий князь, освободившись, не приходил к матери пожелать ей спокойной ночи и отвести жену к себе». [5]

Начиная с первого дня царствования Павла Петровича до отъезда двора на коронацию в марте 1797 года, государь ежедневно отдавал при пароле наследнику приказы, которые подписывались цесаревичем и скреплялись Аракчеевым. По-разному отнеслись люди к новому царствованию: простой народ, уставший от тяжёлой жизни при Екатерине, радовался; пессимисты называли новое время затмением свыше; поклонниками Павла были лишь гатчинцы, но большее число критиков Екатерины надеялись на возрождение. Больше всего современников удивляло отсутствие казней.

В день Св. Пасхи, 5 (16) апреля 1797 года, по совершении чина коронования, после обедни, причастия и благодарственного молебна «Император приказал прочесть громким голосом у подножия возвышенияфамильный акт о престолонаследии по прямой линии в мужском колене, составлен­ный им вместе со своей супругой ещё в 1788 году… Избираем Наследником, по праву естественному, после смерти Моей, Павла, Сына нашего большего, Александра». [17] Здесь же он впервые официально назвал себя главой церкви.

Император Павел в день коронации огласил ещё три указа: «об императорской фамилии, установление о российских императорских орденах и манифест о трёхдневной работе помещичьих крестьян» (https://golnk.ru/lgWd3) в пользу помещика и о не принуждении крестьян к работе в воскрес­ные дни.

Кроме того, в этот день коронации было издано более 200 указов, в т. ч., «о пожаловании разным лицам чиновного и придворного мира земель и угодий с крестьянами, чинов и титулов княжеского, графского и баронского достоинства». (https://golnk.ru/xXGqN) Коронация сопровождалась раздачей чинов, орденов. Было роздано более 82 000 крестьян.

Император Павел был противником разделов польских областей70 и сразу после воцарения он освободил польских пленных, содержавшихся в Петербурге с 1794 года.

Пробыв в Москве чуть больше месяца после коронации, Павел 3 (14) мая 1797 года вместе со старшими сыновьями отправился в большое путешествие по во многом незнакомой для них стране: Смоленск, Орша, Могилёв, Минск, Ковно, Гродно, Вильно, Митава (ныне Елгава в Латвии), Рига и Нарва. Они вернулись в Павловск 2 (13) июня 1797 года.

Весной 1798 года они с отцом вновь отправились познавать отечество: через Москву они проехали десять городов, в том числе Новгород, Тверь, Владимир, Нижний Новгород и вторично Москву. Из Казани путешественники возвратились в Петербург через Ярославль, минуя Москву. Император почти не обижал сыновей, уделяя им много внимания. Повсюду он прежде всего учинял смотры войскам, на которых наводил ужас. Всё увиденное произвело на Александра сильное, пусть и очень безрадостное, впечатление, но, несмотря на это, Александр в дальнейшем стал заядлым путешественником.

В первые годы нового царствования Александр пользовался полным доверием отца, был беспредельно загружен, но, тем не менее, строго наказывая цесаревича за служебные мелочи, Павел более трех лет не допускал его к значительным государственным делам. Помимо должности военного губернатора Санкт-Петербурга и шефства над лейб-гвардии Семеновским полком, Александр исполнял обязанности инспектора по кавалерии и пехоте Санкт-Петербургской и Финляндской дивизий. С 1 (12) января 1798 года он стал председателем военного департамента и Комиссии по снабжению резиденции припасами, которая была учреждена согласно Уставу Санкт-Петербурга 12 (23) сентября 1798 года (упразднена в 1802 году, вскоре после восшествия на престол императора Александра I) и занималась всеми вопросами городского управления и городского хозяйства, сбором городских налогов и строительством зданий под непосредственным контролем императора.

Рабочий день Александра Павловича начинался в семь часов с рапорта императору. Показателем лояльности в глазах Павла было точное и неукоснительное исполнение служебных обязанностей, особенно касающихся военной службы. Несмотря на служебные успехи Александра, Павел был чрезвычайно строг к сыну за малейшие ошибки в рапорте или какие-либо упущения по службе. Александр не привык к такому обращению, особенно, если принять во внимание бабушкину к нему мягкость. После очередного разноса великий князь выходил из кабинета государя бледный, с трясущимися руками. Молодость, робкий характер великого князя Александра, отсутствие какого-либо опыта государственного управления, а также его близорукость и глухота стоили ему многих бессонных ночей. Александр смертельно боялся отца, был вынужден искать покровительство на стороне, и без особого труда нашёл себе помощника и советника в лице бесконечно преданного семье Аракчеева, дружба с которым продолжалась почти до самой смерти Александра.

Неукоснительное исполнение наследником своих многочисленных служебных обязанностей, особенно военных, стало в глазах отца показателем его лояльности. По настоятельной просьбе наследника, он не только с готовностью «хорошенько» муштровал вверенные Александру войска, но фактически, взял на себя почти все его обязанности и не оставлял его своими советами, о чём можно судить по их переписке. Александр — А. А. Аракчееву: «Я получил бездну дел, из которых те, на которые я не знаю, какие делать решения, к тебе посылаю, почитая лучше спросить хорошего совета, нежели наделать вздору»; «Прости мне, друг мой, что я тебя беспокою, но я молод, и мне нужны весьма еще советы; итак, я надеюсь, что ты ими меня не оставишь»; «Смотри ради Бога за семеновскими». (16. Переписка с князем Александром Павловичем (Аракчеев). https://golnk.ru/aBrW0)

При нездоровьи Аракчеева Александр далеко не бескорыстно писал: «Друг мой, Алексей Андреевич, искренне сожалею, что ты нездоров, а особливо что ты кровью харкал. Ради Бога побереги себя, если не для себя, то по крайней мере для меня. Мне отменно приятно видеть твои расположения ко мне. Я думаю, что ты не сомневаешься в моем и знаешь, сколько я тебя люблю чистосердечно». (40. Переписка с князем Александром Павловичем (Аракчеев). (https://golnk.ru/bQvqB) Однако даже помощь Аракчеева не всегда спасала Александра от гнева отца и в 1797 году он сообщил Аракчееву, что думает об отставке. В одном из писем он жаловался своему другу: «Завтра у нас маневры. Бог знает, как пойдет. Я сомневаюсь, чтобы хорошо было. Я хромой. В проклятой фальшивой тревоге помял опять ту ногу, которая была уже помята в Москве, и только что могу на лошади сидеть, а ходить способу нет; итак, я с постели на лошадь, а с лошади на постель». (35. Переписка с князем Александром Павловичем (Аракчеев). https://golnk.ru/3AdqW)

Кипучая государственная деятельность Павла принесла много полезного стране. Троицкий отмечает, что он издал 2179 законодательных актов, т. е. в среднем до 42 в месяц (для сравнения: Пётр Великий издавал их меньше 8 в месяц, Екатерина Великая — 12), и это меньше чем за 4,5 года царствования. Хотя многие указы Павла, касающиеся досадных мелочей (запрет ношения очков, круглых шляп, бакенбардов и пр.), нанесли ему значительный имиджевый ущерб. Изданный им в день своей коронации, 5 (16) апреля 1797 года, манифест о трёхдневной работе помещичьих крестьян затронул святое — крепостное право. Если для Великороссии при почти ежедневной барщине это означало смягчение помещичьего гнета, что привело русских помещиков к дружному саботажу указа, то на Украине при двухдневной барщине помещики очень обрадовались.

Отмена Павлом порядка записи дворянских детей на военную службу чуть ли не со дня рождения, заведённого Екатериной (ни для кого не было секретом, что только в лейб-гвардии Преображенского полка насчитывалось несколько тысяч детей), возмутила дворян, ибо на второй день по воцарении он уволил младенцев и недорослей «за неявкою» при смотре всех записанных и номинально числившихся в гвардии.

Можно поспорить с мнением Троицкого о том, что военная реформа Павла была неудачной, ибо недовольство и озлобление военной оппозиции в основном объясняется тем, что нарушенный им привычный порядок сделал некомфортной жизнь офицеров. Он начал с милосердия, освободив всех из Тайной экспедиции (политический розыск), амнистировав А. Н. Радищева (Александр Николаевич, 1749 — 1802, русский прозаик, поэт, философ, де-факто руководитель Петербургской таможни, участник Комиссии по составлению законов при Александре I. Стал наиболее известен благодаря своему основному произведению «Путешествие из Петербурга в Москву», которое издал анонимно в июне 1790 года) и Н. И. Новикова (1744 — 1818, русский просветитель, журналист, издатель, критик и общественный деятель, собиратель древностей, одна из крупнейших фигур эпохи Просвещения в России. Организатор издания многотомной Древней российской вивлиофики, включающей редкие памятники из истории Древней Руси, а также стал известен как инициатор составления крупнейшего русского рукописного собрания алхимической литературы, известного как Герметическая библиотека), то с 1 (12) января 1797 года обрушился на всех недовольных, в основном, на дворян. «Тайная экспедиция рассмотрела 721 дело, в среднем 180 в год — в семь раз больше, чем при Екатерине (862 дела за 35 лет). Недовольных военной реформой Павел изгонял, невзирая на их чины и заслуги: 7 фельдмаршалов (включая Румянцева и Суворова), 333 генерала и 2260 офицеров были уволены.» [27] Естественно, что после дворянских вольностей Екатерины, дворяне восприняли павловские репрессии как надругательство. Особенно их возмутил царский указ от 3 (14) января 1797 года, по которому «благородное сословие» лишалось екатерининской привилегии 1785 года — свободы от телесных наказаний. Современники и историки, начиная с Н. М. Карамзина, возмущались «тиранией» Павла, тем не менее он опирался на дворянство, ради чего раздарил своим приближенным 600 000 государственных крестьян, а 28 апреля (9 мая) 1798 года исключил из военной службы всех офицеров-недворян и запретил представлять лиц недворянского происхождения даже к младшему офицерскому чину. Просто Павел считал, что государство жизнеспособно только при жёстком авторитарном режиме.

Цесаревич приветствовал «первые шаги» отца, включая и военную реформу, но был шокирован «последующими событиями», то есть репрессиями против дворян, поскольку Александру были привычны дворянские привилегии.

Как уже упоминалось, князь Чарторыйский34, который был своим в доме старого графа Александра Сергеевича Строганова74, не утратившего своей веселости и в старости, помог получить повышения графу Строганову (обер-камергеру и начальнику академии художеств), члену совета, князю Але­ксею Куракину и барону Будбергу после бракосочетания великой княгини Марии Павловны41. Несмотря на природ­ный ум, весьма непоследовательный и легкомысленный, старый граф сохранил молодую душу, но на 70-м году жизни, не принимал участия в делах правления. В совет А. С. Строганов попал благодаря влиянию сво­его сына, графа Павла Строганова. Александр возобновил дружеские контакты со своим другом детства Павлом Строгановым73, вернувшимся из-за границы. Галломан, прирождённый придворный куртизан Строганов большую часть жизни, провел в Париже в обществе Гримма, Гольбаха, Д'Аламбера и с удовольствием посещал дамские литературные салоны известных дам эпохи Людовика XV (официальное прозвище Возлюбленный (фр. Le Bien Aimé; 15 февраля 1710 — 10 мая 1774, король Франции c 1 сентября 1715 года из династии Бурбонов. Его царствование — одно из самых длительных в мировой истории (58 лет) https://ru.wikipedia.org/wiki/Людовик_XV). Павлу Строганову было комфортно при трёх царствованиях.

В доме старого Строганова Чарторыйский близко сошелся с его сыном, графом Павлом Александровичем, и с воспитанником и любимцем семьи Николаем Николаевичем Новосильцевым, который по требованию императрицы в начале 1791 года благополучно доставил его в столицу. Его независимость, ум, начитанность, проницательность, увлечение политической экономией и правом позволили ему стать третьим членом тайного интимного кружка Александра. Усидчивость в работе не мешала Новосильцеву наслаждаться плотскими утехами. В 1783 году он закончил учёбу в Пажеском корпусе и был выпущен капитаном лейб-гренадерского полка. С 1785 года — секунд-майор, затем воевал со шведами, с 1789 года — полковник. Будучи в отставке Николай Николаевич с 1796 года жил в Лондоне, где слушал лекции по физике, математике и медицине.

В июне 1798 года Павел I отозвал 24-летнего чрезвычайного посланника в Константинополе Виктора Павловича Кочубея84, племянника по матери бездетного князя Безбородко62 (ставшего графом после вступления на престол Павла I), и определил к наследнику, «чтобы он был у великого князя то, что у меня князь Безбородко» (https://golnk.ru/G2JrJ). Кочубей84, друг юности Александра, вошедший в его кружок, после окончания частного пансиона в Санкт-Петербурге в 1776 году был записан на службу в лейб-гвардии Преображенский полк. После непродолжительной службы дядя определил его на дипломатическую стезю. Заканчивал образование Кочубей за границей. С 1784 года он служил в русской миссии в Швеции, а затем племянник был отправлен в Лондон на выучку к искусному дипломату графу Семену Романовичу Воронцову. Там он занимался и политическими науками. Вопреки желанию императора женить его на своей фаворитке Анне Лопухиной, Кочубей женился на Марии Васильчиковой, дочери камергера В. С. Васильчикова. По смерти Безбородко император Павел I уволил В. П. Кочубея со службы.

Кроме этой четвёрки, Александр дружил с молодыми князями: камер-юнкером Александром Николаевичем Голицыным и адъютантом наследника в Семеновском гвардейском полку, благоразумным Петром Михайловичем Волконским, который, не обладая особыми способностями, был всегда ровен и не боялся высказывать своего мнения. Его точность и аккуратность в исполнении служебных обязанностей ценились Павлом и были необходимы Александру. Благодаря Александру Волконский сделал блестящую служебную карьеру.

Голицын нравился Александру за его общительность и некоторую артистичность. Он был убежденным эпикурейцем (учение о том, что высшим благом для человека является наслаждение. Удовольствие и спокойствие — это благо, страдание и боль — это зло), поклонником Екатерины и мечтал быть её любовником. В дальнейшем он ударился в мистицизм.

По сути дела, создание интимного тайного кружка, пусть и стараниями Чарторыйского, недолго просуществовавшего, было ничем иным, как началом заговора против отца. Если ранее Александр декларировал своё желание отказаться от престола, то с конца весны 1797 года, критикуя Павла I, он стал задумываться о собственном видении власти и средствах правления. Отношение Павла к старшему сыну ухудшилось и сказалось на его друзьях. Первым внезапно выслали из Петербурга князя Александра Голицына в Москву, а губернатору этого города было приказано держать под самым строгим надзором не только князя, но и лиц, имевших с ним сношения (любые отношения кого-то с кем-то за исключением тех, которые обозначаются этим словом сейчас).

«С некоторого времени благосклонное отношение к нам [братьям Чарторыйским] императора изменилось. Ему не нравилась наша близость с его сыновьями; ему хотелось бы удалить нас, дав нам какое-нибудь поручение… и потому император решил назначить меня гофмейстером двора великой княжны Елены40, вышедшей вскоре после того замуж за принца Мекленбургского50, а моего брата — шталмейстером великой княжны Марии41, невесты наследного принца Веймарского (Карл Фридрих, 1783 — 1853, великий герцог Саксен-Веймар-Эйзенахский с 1828 года, старший сын Карла Августа и Луизы Гессен-Дармштадтской. 7 августа 1803 года был награждён орденом Св. Андрея Первозванного)». [24] Первым двор императора Павла покинул младший брат Адама — Константин, которому удалось с помощью Кутайсова уехать к родителям в Галицию. Адама Павел удалил от двора в 1798 году, назначив его посланником при Сардинском коро­ле.

По восшествии на престол, Александр I вызвал его из Рима и держал при себе. Адам был сдержан во мнениях относительно той или иной иностранной державы, пользовался некоторым доверием Александра в политических вопросах, но находился в постоянной оппозиции к французскому пра­вительству.

Князь Голицын не был интриганом, но, тем не менее все считали его виновником интриги между великим князем и мадам Шевалье. Эта актриса, любовница Кутайсова, делала очень большие авансы великому князю, который, обольщенный её красотой и грацией, был склонен отвечать на её чувства. Утверждали, что князь Голицын играл роль посредника в этой интриге, и ревнивый Кутайсов, будучи не в состоянии добраться до сына, обратил свои чувства на посредника — Голицына.

Слишком независимый Новосильцев был вынужден (с помощью друзей) уехать в Лондон под крыло посланника графа Семёна Романовича Воронцова, где был хорошо принят и вернулся в Россию лишь после кончины Павла Петровича.

После второго путешествия, Александр поделился чувствами и мыслями со своим старым другом Лагарпом20, воспользовавшись тем, что в Швейцарию отправился один из его друзей — Николай Николаевич Новосильцев. Его письмо позволяет судить о его взглядах и мировоззрении. «Мой отец по вступлении на престол захотел преобразовать все решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им. Все сразу перевернуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком большой степени, лишь увеличился еще более <…> Выбор исполнителей основан на фаворитизме: заслуги здесь ни при чем <…> Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера <…>».

«… Вы знаете о злоупотреблениях, распространенных в царствование покойной императрицы; тем больше их становилось, чем сильнее она недомогала и чем быстрее покидали ее силы нравственные и физические. …Батюшка, вступив на престол, пожелал все переменить. Начал и впрямь блестяще, однако не таково оказалось продолжение. … Все время свое уделяет он военной части, преимущественно разводам и смотрам. Прочее делается без всякого плана: сегодня приказывают одно, а месяц спустя совсем противоположное; возражений не слушают до тех пор, пока не станет беда непоправимой. Одним словом, говоря коротко, благополучие государственное никого не заботит; абсолютная власть все решает сама и действует вкривь и вкось. … Прибавьте к этому суровость без справедливости, великую пристрастность и полнейшую неопытность во всех делах.

…Несчастное отечество мое пришло в состояние неописуемое: земледелец утеснен, торговля затруднена, свобода и личное благосостояние уничтожены; вот картина нынешней России; судите, каково мне это видеть. Сам я обречен входить в подробности службы военной и терять все свое время на исполнение обязанностей унтер-офицерских, минуты не имею для чтения, в прошлом излюбленного моего занятия, и сделался существом самым несчастным.

Вы знаете о намерении моем покинуть отечество. В настоящее время не вижу возможности его исполнить; вдобавок горестное состояние отечества моего сообщило мыслям моим иной ход.

Подумал я, что, если когда-нибудь придет мой черед царствовать, тогда, вместо того чтобы покидать отечество, надобно мне попытаться сделать его свободным, затем, чтобы впредь никогда не становилось оно игрушкой в руках безумцев.

…Вот в чем состоит моя идея. Сообщил я ее нескольким просвещенным особам, которые, со своей стороны, давно уже о подобном плане размышляли. Нас всего четверо: господин Новосильцев, граф Павел Строганов, князь Адам Чарторыйский, мой адъютант, юноша редкостных достоинств, и я сам.

Мысль наша в том заключается, чтобы в течение нынешнего царствования приготовить переводы на русский язык как можно большего числа полезных книг, и те из них напечатать, какие будет дозволено. Прочие же сохраним на будущее, но уже сейчас начнем распространять знания и по мере сил просвещать умы.

Когда же мой черед придет, тогда надобно будет — разумеется, постепенно — подготовить нацию к тому, чтобы избрала она своих представителей и приняла свободную конституцию, после чего я власть с себя сложу полностью и, если Провидению угодно будет нам способствовать, удалюсь в какой-нибудь тихий уголок, где заживу спокойно и счастливо, видя благоденствие моей отчизны и зрелищем сим наслаждаясь. Вот каково мое намерение, любезный друг.

…Да помогут нам небеса рано или поздно исполнить задуманное, сделать Россию счастливой и охранить ее от посягательств деспотизма и тирании!

…Прощайте, дорогой, почтеннейший друг. Заветное мое желание есть Вас вновь увидеть. В ожидании сего, будьте уверены в самой искренней привязанности и преданности, какую питает к Вам верный друг Ваш Александр. (Гатчина, 27 сентября / 8 октября 1797 г. https://golnk.ru/EOwWd)

Для двадцатилетнего романтика было невыносимо столкновение с деспотизмом, мелочной регламентацией, вредными, на его взгляд, глупыми приказами и с самодурством отца, что побуждало в нём не только желание изменить существующие порядки, но и формы управления страной.

Если цесаревичу было трудно работать с отцом, то и великой княгине Елизавете Алексеевне было не легче в её отношениях с императрицей — матерью1. Когда шведский король Густав IV76 внезапно решил жениться на баденской принцессе Фридерике55, сестре Елизаветы Алексеевны, на неё обрушился гнев императрицы, которая полагала, что её невестка преднамеренно скрыла намерение Густава IV, хотя, Шильдер6 считал, что великая княгиня ничего об этом не знала.

До поры единство молодой семьи обусловливалось трудностями существования в годы царствования Павла I. В условиях жесточайшего недоверия с обеих сторон они волей-неволей поддерживали друг друга, спасаясь тем самым от полной изоляции, в которой оказались. При этом молодая жена судила о муже вполне здраво, не теряя головы.

Несмотря на то, что Павел, будучи непримиримым врагом Французской республики, как и Екатерина, намеревавшаяся помочь Австрии против Бонапарта в декабре 1796 года, решил повременить с этим походом, поскольку был озабочен внутренними делами и реформированием армии. При вступлении на престол император Павел провозгласил в своей политике принципы мира и умеренности. В своей ноте европейским дворам он сообщил: «Россия, будучи в беспрерывной войне с 1756 г., есть поэтому единственная в свете держава, которая находилась 40 лет в несчастном положении истощать свое народонаселение», подчеркнув, что новый государь, как и покойная его родительница, остается в твердой связи со своими союзниками и чувствует нужду всевозможными мерами противиться неистовой Французской республике» (История войны России с Франциею, в царствование Императора Павла I, в 1799 году. https://golnk.ru/10Mbg). Готовясь к войне с «неистовой республикой», император приютил зубров её эмиграции. Он принял на русскую службу и разместил в Подолии отряд принца Л. Конде (после Великой Французской революции 1789 г. принц Людовик-Жозеф де Бурбон-Конде покинул Францию и сформировал армейский корпус из французских эмигрантов, не согласных с новыми французскими порядками. В 1798 г. этот корпус поступил на русскую службу и успел принять участие в боевых действиях. (https://golnk.ru/YazGg), а самого принца, его сына, герцога Бурбонского и внука, герцога Энгиенского приютил с почестями в Петербурге. Герцогу В. Ф. Брольё Павел присвоил звание российского фельдмаршала. В декабре 1797 г. он пригласил к себе и самого Людовика XVIII, который вместе со своим двором был роскошно поселен в Митавском замке на русскую пенсию в 200 тыс. рублей и награждён высшим российским орденом — св. Андрея Первозванного, — отмечает Н. А. Троицкий89 в своей книге «Александр I и Наполеон». (https://history.wikireading.ru/hOBmcqEGea) Английский посол при Павле Ч. Уитворт сообщал в Лондон, что предполагается даже брак великой княжны Александры Павловны39 с герцогом Энгиенским.

17 (28) ноября 1797 года Павлом I была утверждена Конвенция о создании Российского римско-католического великого приорства, по которой он стал верховным руководителем ордена святого Иоанна Иерусалимского. Рыцарские тенденции Павла Петровича отразились и на дальнейшем ходе русской политики, — писал Шильдер.

1798 год ознаменовался новым периодом царствования императора Павла Петро­вича, которое совпало с другим направлением во вне­шней политике России. На исторической сцене появилось великое Мальтийское магистерство, что усложнило международные отношения империи. Генерал Бонапарт36, отправляясь в августе 1798 года в Египетскую экспедицию, походя захватил остров Мальту (принадлежавший Турции), с укреплениями, артиллерией, кораблями и запасами, который без всякого сопротивления сдал французам великий магистр Гомпешь и удалился в Триест. В сентябре Турция в лице султана Селима III объявила войну Франции.