Бесплатный фрагмент - Симон

Симон

«Я сказал: вы — боги, и сыны Всевышнего — все вы…»

Ветх. завет, Псал. 81:6

Глава 1. Честность и всё с ней связанное

Я не люблю людей. Особенно в толпе. Они страдают, им причиняет боль страшное чудовище — общее мнение. Оно подстёгивает, заставляет двигаться, превращает в мутный океан, в котором волны и настроения причёсаны одним ветром. Чем свирепее ветер, тем податливее нрав океана. Всё бушует в одну, указанную сторону, сильнее и бессмысленней, и ищет препятствия только чтобы их уничтожить.

Океан толпы усиливает дикий ветер эпохи. И так эти двое — вечные слуги друг друга.

Посреди подобной стихии сложно выжить стоя, неподвижно. Если хочешь хоть малой толики «красивой» жизни, успеха в мечте или зависти –двигайся в общем ритме. Если сумел заметить и ухватить что-то на гребне новой волны — ты везунчик своего времени!

Я стою неподвижно среди толпы. И ещё жив, потому что безмерно сострадаю ей. Я растворён среди одинаково несчастливых людей, но ещё не потерян. Когда проносится очередная волна событий, я могу немного передохнуть, ветер ненадолго стихает, собираясь с силами. В такие мгновения я вижу, как большинство замирает в ужасе бездействия и отчаянии одиночества. Это ещё одни чудовища, подстерегающие несчастного по другую сторону потока. Избавиться от них невозможно, но всегда можно дождаться нового ветра и заполнить душную пустоту звуками, суетой, чужой жизнью…

Она шла рядом и нервно курила сигарету за сигаретой. А я снова жалел её. Жалел, когда на долю её семьи выпали несчастья, жалел, когда она растерянно искала опоры в каждом встречном, жалел и сейчас, когда всё наладилось, но не радовало. Посреди привычек прошлого невозможно наслаждаться жизнью. Тем более своей.

— Я так не могу! Я же не эгоистка! — начала она. — Я не думаю о себе! Как же они там? Что мне делать? Я не могу разорваться! О себе надо думать в последнюю очередь! Они же там совсем одни, без помощи и поддержки!

Было стыдно слышать такое. Особенно сейчас. Она на самом деле думала, что уехать от своих проблем, чтобы решать чужие — это альтруизм и доброта высшей концентрации.

— Я же не прошу тебя остаться со мной.

— Ты не просишь! — остановилась она, театрально взмахнув сигаретой, — Ты не просишь, но имеешь такой постный вид, что я чувствую себя монстром! Я же честно говорю, что ещё ничего не решила!

Она врала. Желание уехать от скучной жизни здесь со мной, было очевидно. Она давно приняла решение и уже проживала его в фантазиях, предвкушая свою незаменимую помощь тем, кто в ней не нуждался.

— Ты думаешь, они не справятся там без тебя? — предпринял я слабую попытку настроить разговор на искренность.

— Конечно нет! Я не раз летала в туда — знаю кучу полезного народа. И о жилье могу быстро договориться! — радостно затараторила она. — И ты не беспокойся! Я всё улажу и сразу вернусь.

Вопрос «зачем?» застрял в моем сознании, в груди больно тянуло. Но я лишь улыбнулся в ответ.

Суетливые объятия в аэропорту, короткие фразы, бездушный поцелуй — вот всё, чем закончились мои отношения с Владой. Я наблюдал, как она проходит регистрацию, провожал взглядом в толпе, улетающих её рейсом. И всё ещё стоял в коридоре, когда абсолютно все скрылись. Влада ни разу не обернулась.

***

Я не боялся одиночества. Мы с этим чудовищем были «на ты». Думаю, Влада и уехала, потому что не выдержала конкуренции. Её попытки вовлечь нас в чью-то судьбу — одной семьи или целой страны — оканчивались моим, тем самым, «постным» участием. Я видел всё под другим углом, без эмоций — будь то чей-то переезд или даже смерть. Не сопровождал «положено скорбным» взглядом процессию похорон её родителей, не спорил с каждым о политике и политиках, как и не стремился быть напоказ безразличным. В общем, не делал никаких попыток оседлать волну современности.

Не найдя выхода своей бурлящей, но безвекторной энергии со мной, Влада решила помогать друзьям преодолевать тяготы скучного существования и горячо агитировала за переезд в места более тёплые и приветливые. О некоторых, к слову, она знала немного, лишь то, что позволяли высоченные ограждения пятизвёздочных курортов. В этом был весь альтруизм Влады. Но на самом деле, она была добрая девочка. И часто эта энергия доброты перемахивала через край адекватности.

Отправным моментом её судьбоносных решений стал разговор о наших планах. Конечно, она надеялась присоединить меня к заманчивой лёгкости существования, а я… Я надеялся, что она сильнее и смелее. И зачем теперь вспоминать? Это всё-таки больно. Всегда и везде легче стоять вдвоём. Но всё, что я почерпнул из истории человечества, я ведь историк, — если ты начинаешь думать и анализировать, то обречён на одиночество.

Всё ещё стоя посреди аэропорта, посреди той самой толпы, я думал об этом. Мне не было жаль времени, мне было плохо от потери. Снова.

Суета вокруг монотонно гудела. Я нахмурился и развернулся к выходу. По дороге я уже не различал людей, до меня доносились приветствия, прощания и прочие эмоции. Раздражение подкатывало, как тошнота, хотелось поскорее вырваться отсюда. Выход был уже виден огромным стеклянным проёмом. Нас разделяла небольшая группа молодых людей. Эти особенно искрятся эмоциями, то ли напоказ, то ли от их переизбытка. Я чуть не столкнулся с одним из них. Этот необычайно-синий взгляд, мгновенно вернул мне самообладание, которое пугающе быстро таяло.

— Проснись, же наконец! — он сказал это будто бы мне. Но я понимал, что это моё воображение дорисовало реальность.

Как в застывшем кадре, разминулись наши взгляды и направления. Я очутился на улице. И задышал. Казалось, что там, в зале, я был под водой.

Такси ждал непривычно долго. Но теперь я уже спокойнее смотрел на выходящих и входящих в здание, наблюдал разные эмоции, даже сопереживал им, а перед глазами всплывал тот самый синий взгляд, остановивший мой вероломный позор.

Машина показалась за поворотом, и я решил выйти навстречу, чтобы бедняга не блуждал бесконечными разворотами парковки. Я махнул таксисту, и вдруг, у выхода из терминала показался тот самый юноша, глаза которого я, казалось, видел даже с этого расстояния. Он был в сопровождении высокого мужчины. Лица другого я разглядеть не смог. Они шагали быстро, бросалось в глаза тёплое, почтительное отношение друг к другу, так не похожее на привычные эмоции нынешних людей. В этот самый момент передо мной оказалась машина. Разместившись в салоне, я мгновенно обернулся и заметил, как эти двое уже сели в своё авто.

***

Ещё в юности, избегая толп и её странных увлечений, я вместе с единицами мне подобных, пошёл на исторический. По окончании, всё по той же причине, избрал карьеру скромного преподавателя в частной гимназии. Людей мало, учеников тоже, поэтому некоторое время я наслаждался воплощёнными желаниями. Но моё отношение к толпе никак не совпадало с её отношением ко мне. Люди тянулись ко мне — не то из-за старомодной порядочности, то ли наоборот — преследовали, чувствуя моё избегание. Результатом были многочисленные, не планируемые знакомства, настойчиво нарушающие рамки работы. Коллеги, начальники, персонал — это было понятно, но к ним добавлялись родители учащихся, их родственники — в общем, практически все, кто так или иначе посещали школу. Они всегда неожиданно оказывались рядом — по дороге домой, в парках, магазинах. Хотя родной город был полисом внушительных размеров, мне казалось, что здесь существует всего одна улица — моя. Я держал знакомых на вежливой дистанции, далёкой от близкой дружбы. Почему? Это сложный вопрос, который я распутывал довольно долго.

Влада была не такой. Её брат учился в гимназии. Она часто приходила за ним. Целеустремлённость и самолюбие этой девушки очень долго осаждали мою бдительность. Я стал причиной её азарта. Но всё когда-нибудь находит свой предел, и запас её энергии оказался больше моего. Элементарная физика. Но я историк. Я ценил и ценю редкости — изящные, красивые, имеющие важность сквозь века. И вначале Влада представилась мне именно такой. Я усадил её на трон своей фантазии и подчинился безумию надежд.

Всё, что случилось после, я уже поведал, вот только не упомянул, что ожидал этого. Как? Голос моего единственного друга — одиночества, всё чаще напоминал о важности нашей дружбы. И в один день, присмотревшись к трону моей спутницы, я вдруг осознал, насколько он мал. Но Влада была со мной долгое время, да и знали мы друг друга достаточно. Эта девочка выросла в обеспеченной семье, привыкла к лёгкой, непринуждённой жизни, сама справлялась со всеми своими желаниями и была желанной для многих. Вмешалась моя любовь к редкостям и ценностям. Так к ней не относился никто, она быстро поверила в размеры созданного мною трона. После периода эгоизма страстей и измерения наших эмоциональных пределов, мы подошли вплотную к банальному — быт, планы, семья, дети. Она, влекомая установками предков и гормонами, я… Я уже не видел другого варианта своей судьбы. Хотя было грустно, и временами тяжело.

Домой возвращаться не хотелось. Смотреть в пространство, заполненное до краёв воспоминаниями, вспоминать, думать… Пару недель я решил погостить у знакомого. Но жизнь моя слишком скучна для других людей и этим гнетёт их. Поэтому я решил снять жилье.

Объявления, фотографии, договорённость в сообщениях, доставка ключей курьером положили начало новой главе моей жизни.

***

Волею должностных обязанностей, я всегда сопровождал учеников на мероприятия «с привкусом» истории или искусства. Согласно утверждённого школьного графика в этом месяце таких поездок было три. И первая как раз совпала с переездом. Я понял, что попаду в новую квартиру ближе к ночи.

Выставка репродукций эпохи Возрождения — сладкое зрелище для глаз историка и моя глубокая страсть. В зале работал лектор, услуги которого, как оказалось, были оплачены нашими билетами, и мне оставалось только наслаждаться и бдительно наблюдать за поведением учеников. Я вздохнул и расслабленно зашагал позади детской группы. Рассказ о нетленных холстах звучал выразительно и успокаивающе. Дети вели себя порядочно. Они уважали меня, даже иногда называли по имени, но без фамильярности и всегда «на вы». Да и возможность провести очередной учебный день не в классе действовала безотказно.

Слишком идеальная картина была разрушена внезапной паузой в речи экскурсовода, что подействовало просто оглушительно. Далее послышался негромкий диалог с кем-то из зала. Мы здесь, конечно, были не одни, но я занервничал, предполагая, что именно мои храбрые всезнайки отвлекают лектора. Я поспешил в начало группы, но движения будто сковали насильно. Пробираясь сквозь детей, я заметил того самого синеглазого из аэропорта с его спутником. Юноша стоял в пол-оборота, его друг — спиной ко мне. Очевидно именно они и явились причиной прерванной лекции. Куратор что-то объяснял, слушал, кивал и так искренне улыбался, что я упрямо захотел увидеть ближе его собеседников, но этому, будто нарочно, мешало всё вокруг. Когда я начал понемногу приближаться, то разговор уже перекинулся на детей. Те дружно захохотали, внимательно следя за незнакомцем, что-то выслушали, видимо интересное, и тот стал прощаться, пожимая руку лектора. Не выразить словами моё отчаяние, когда я понял, что не успеваю удовлетворить своё любопытство. Незнакомец уходил, а юноша… Он сверкнул взглядом в нашу сторону и тут же последовал за другом.

Позже лектор мне пояснил, что незнакомец — профессор, поправил его в неточности описания сюжета холста и сразу же скрасил своё замечание подробностями извлечения нужных цветов из неожиданных материалов.

— Занятный человек, — закончил лектор, задумчиво улыбаясь, и очнувшись, двинулся дальше, увлекая детей.

Немного растерянный и огорчённый я невнимательно дослушал лекцию.

Погода за окном стояла солнечная, безветренная, и после выставки мы с детьми твёрдо решили прогуляться к школе пешком. Путь был не близкий, но сплошь рассечённый парками и скверами. Кульминация этой осени выдалась удивительно яркой. Как только мы вышли из стен, доверху завешанными красками ушедшей эпохи, я понял, что прогулка в цветах настоящей жизни будет лучшим финалом этого дня.

Природа настойчиво приковывала внимание. Дети придумывали забавы на каждом углу, у каждого дерева. Оттенки разжигали воображение. Воздух дрожал под солнцем тысячью пылинок, фонтаны шептали мантры, листья шуршали в детском смехе… Я был заворожён. В тот миг я почувствовал себя безликим наблюдателем, зрителем в самом дорогом и редком театре. Вокруг меня бурлила и искрилась жизнь!

Доведя группу до стен гимназии, я забрал из кабинета всё для подготовки к занятиям и отправился в новое временное жильё. По дороге, в быстрых сумерках осеннего вечера, я уже многое передумал, и потихоньку насмехался над своей сентиментальностью. Мне даже захотелось к себе домой, в привычное старое прошлое, пусть даже и без Влады. Но совесть победила — я же договорился о съёме.

Дом, где располагалось моё будущее пристанище, находился в историческом центре города и был досоветской постройки. Арки сквозных проходов, подъезды внутри маленького неприметного дворика… Поражала тишина, застывшая в железных песочницах, притаившаяся под низенькими лавочками и еле уловимая среди развешанного на верёвках белья. Казалось, люди здесь вообще не жили. Во дворе никого, в освещённых окнах ни одного живого образа — застывшая картина сумеречного безмолвия. Поражённый таким покоем, я присел на низенькую лавочку посреди, окружённый многоглазыми подъездами. Мысли зашелестели, вторя листьям, взгляд скользил по стенам, балкончикам, крыше… Неоднократно исправляемый фасад рассказывал долгую историю этого места — прошлые эпохи глядели останками лепнины на окнах и балконах; поздние надежды отваливались пластами штукатурки со стен; а все мирские печали и радости простых людей привычно покоились на тесных балкончиках. Я будто наблюдал со стороны быструю смену эпох, проходя маршрут сквозь время. Так я и застыл в этом мгновении.

Тяжёлая металлическая дверь подъезда со скрипом отворилась, отвлекая от мыслей. Вышли люди, зашли другие. Зашевелилась жизнь, секунду которой я созерцал в странной паузе. Я поднялся, посмотрел на ключи — «квартира сорок пять, подъезд четыре» — было заботливо указано на бирке. Найдя глазами подъезд, я замер на месте. Прямо у двери стоял тот самый юноша, взгляд которого слишком часто преследовал меня и в памяти, и наяву. Улыбка, и он направился в мою сторону.

Сначала я подумал, что это невозможно заурядный случай — позади меня должен стоять его знакомый. Но нет, парень уверенно шёл ко мне, не сводя свой синий взгляд. Он притягивал даже в густых сумерках, с единственным неверным фонарём старого дворика.

Юноша подошёл, скорее усмехнулся, чем улыбнулся, и протянул мне руку:

— Симон. Мы часто с вами встречаемся, не так ли?

Голос, чистый, ровный, уверенный сразил искренностью. Я машинально пожал руку в ответ.

— Павел, — сказал я намного тише, чем ожидал.

— Вы, Павел, кажется, не живёте здесь. Я раньше не видел вас среди соседей.

Я рассеянно кивал и думал, что сказать в ответ. Симон показательно взглянул на мои ключи.

— Как интересно! Будем соседями, Павел. Моя квартира напротив вашей, — с этими словами он пошёл в сторону подъезда. Я последовал за ним.

***

Когда мы вошли, я замер. Старая дореволюционная архитектура поражала сохранностью. Подъезд, лестничные пролёты были слегка тронуты советской эпохой. На полу на мраморной плитке не хватало разве что ковров, стены идеально ровные, чистые, кое-где обрамлённые лепниной и резным плинтусом. Лестница была несомненно советская, бетонная, но кованые поручни и перила удивили.

«Я точно в родном городе?» — пронеслось в голове.

Симон обернулся и с улыбкой застыл в пролёте.

— Передумали? Я порядочный проводник, и не планирую ничего страшного.

Я вздрогнул. Симон уже не улыбался и внимательно смотрел на меня. Действительно, в эту секунду я колебался.…

— Как это?.. К чему вы это? — негромко спросил я.

— Что именно? — самоуверенно, но искренне переспросил он, спускаясь на мою ступеньку.

Я не мистик по характеру, но историческая стезя познакомила меня с достаточным количеством поражающих сознание фактов и открытий, случайностей и совпадений. И к тому же, я не знал человека перед собой, только видел мельком пару раз в городе. И всё. Успокоив своё прыгающее воображение, я выдохнул.

— Нет-нет, ничего, Симон, со мной бывает. Иногда обрывки мыслей невольно облекаются в слова.

Он усмехнулся и снова пошёл первым наверх. Малое количество ступеней и большое пролётов заставили меня вспомнить, почему я с детства не любил карусели. Но вот мы добрались до последнего этажа. Квартиры в конце коридора были отделены собственным тамбуром. Я озадаченно посмотрел на ключи, в связке был один, от квартиры и магнит от двери подъезда. Не успел я открыть рот, как Симон сказал:

— Знаете, я живу здесь достаточно, чтобы знать всех соседей. Хозяин вашей квартиры, думаю, случайно забыл про ключ от тамбура, — говорил он, шагая в конец коридора.

Щелчок двери, и мы оказались каждый перед своей дверью.

— Вы, несомненно, устали от такого шумного дня, — сказал с иронией он. — Вам надо отдохнуть, чтобы сознание больше не воспроизводило беспорядочные образы наяву.

Я застыл от удивления, но быстро вспомнил, что виделся с Симоном в окружении своих учеников. Взрослому внимательному человеку не составит труда сделать вывод относительно моей работы и нервного состояния.

— Да-да, вы правы, — устало пробормотал я, вставляя ключ в замок. Тот легко и мелодично щёлкнул, и дверь без усилий подалась вперёд.

— Как отдохнёте — заходите в гости, — тихо сказал мой новый сосед.

Я кивнул и шагнул в темноту.

***

Я сразу же нащупал выключатель. Светильник загорелся не сразу, с задержкой на пару секунд. Всё это время я пребывал в темноте нового и незнакомого пространства. Запах в квартире был словно в библиотеке — клей, переплёты, бумага, тронутая временем. Было очевидно, что здесь долго никто не жил. Загорелся тусклый, тёплый свет, озарив мою улыбку. Я, конечно же, видел фотографии квартиры, те, которые передавали чистоту ванной, аккуратность кухни и спален. Но гостиную и коридор я увидел только сейчас. Странно, почему хозяин не посчитал нужным выставить их на всеобщее обозрение? Они же первыми встречали гостей! И были шикарны! Всю стену длинного коридора занимали стеллажи, под стеклом которых виднелось несметное количество книг, фотографий, мелких реплик искусства. Разные эпохи, разные континенты… Я медленно, заворожено приближался по очереди к каждому из стеллажей, и так же медленно и очерёдно зажигалась внутренняя подсветка, озаряя бесценность наполнения. К последнему стеллажу я подходил с пересохшим от волнения горлом, читая шёпотом названия книг — редкость которых была невообразима.

Дойдя до конца, я попятился к противоположной стене, свет в стеллажах погас. Единым взглядом я охватывал эту бесценную коллекцию и не мог даже предположить её стоимости и значения. Медленно, как во сне, я побрёл в гостиную.

«Хорошо, что я не впечатлительный», — пронеслось в голове, когда включился свет. Я стоял посреди кабинета римско-католической библиотеки. Под тёплым светом ярусно-стеклянной люстры грелись изящные диваны, кресла, журнальные и кофейные столики. Книжные шкафы были невысокие, удобные для использования сидя. По узорам панелей, тяжёлым гардинам, чёрному дереву паркета можно было предположить, что этому интерьеру не один десяток лет. Мебель антикварная, в идеальном состоянии, на самом пике достоинства своего возраста. Я опустился на маленькую банкетку. Рядом стоял первый шкаф в строю ему подобных, среди его внутреннего мира я заметил книги Древнего Китая на языке оригинала.

У меня закралась навязчивая мысль, что здесь определённо точно начинается моя новая жизнь, как любопытствующего историка, пытливого скептика и мало повидавшего человека.

Заснул я после пары часов экскурсии меж сокровищ странной квартиры, обложившись добрым десятком рукописей и даже не читая их, а шурша страницами и жмурясь от удовольствия.

***

Было такое чувство, что я в отпуске, запланированном кем-то очень заботливым и любящим. Утром, против обыкновения я проснулся раньше солнца, нашёл на кухне кофе, турку и сразу же уселся за книги. Как мелькнул световой день? Когда я ел? И что? Я не обращал внимания на это, меня захватил азарт. Передо мной лежали труды, многие из которых вскользь упоминались в университетские годы, как недосягаемые к прямому изучению. Некоторые книги я видел только в плохих переводах, другие содержали в себе совсем иное, нежели интерпретировала преподавательская коллегия.

Мелькнул день. Потом второй. А на третий нужно было идти в гимназию. Эта перспектива вызвала негодование. Но я поборол себя — наспех просмотрел ученическую программу и лёг раньше обычного этих двух ночей.

Утром, выходя их подъезда, я снова был очарован безлюдным тихим двориком и вдруг осознал, что не был на улице все выходные. Свежий влажный воздух наградил меня лёгким головокружением и тошнотой.

После занятий я сознательно быстро сбежал из школы. Спешил в свой храм, к бумажным богам и идолам, в идеальную келью отшельника. А по дороге обдумывал, разрешит ли хозяин этой квартиры остаться ещё на пару лишних недель. Хотя и этого было бы недостаточно — слишком уж необъятно наполнение тех шкафов для одной жизни.

Немного грустный от этих мыслей, я преодолевал многочисленные пролёты лестницы, как неожиданно передо мной возник Симон. Я совершенно забыл, что мы оказались соседями.

— Вы обещали заглянуть, — улыбался он.

— А давайте, вы — ко мне, — смело выпалил я.

— Хорошо, только через час, Павел. Я вижу вы рады находке? — на ходу бросил он. Я не понял его

— Я имею в виду коллекцию, — объяснил он.

— Ах, да! Мне кажется, такое случается в жизни лишь однажды.

— Как вы правы. Я зайду к вам через час, — усмехнулся сосед и стал дальше спускаться по лестнице, насвистывая странный мотив.

Я поспешил к себе. Войдя в квартиру, я хотел разложить весь свой книжный хаос последних дней и приготовиться к гостю. Но, тронув первые же книги, засмотрелся на одну, потом открыл другую, и всё! Я очнулся от тихого смешка за спиной. В открытых дверях стоял Симон, а я сидел на полу с полуснятым пиджаком среди башен из книг, рукописей, журналов и своих блокнотов.

«Хорошо, что в штанах», — подумал я.

— Мне повезло, что вы одеты, — читал мои мысли Симон.

А я с ужасом только сейчас осознал, что мне даже угостить соседа нечем, но тот поднял пакеты в руках, подсказывая, что справился с этим неудобством. Странное чувство, никогда не прожитое мной ранее, накрыло глубокой волной — ощущение безусловного понимания и поддержки.

***

— Со мной утомительно проводить время, — усмехался я, — особенно, если человек не знает моего образа жизни.

— И образа мыслей, — продолжил Симон, усаживаясь в кресло напротив. –Вы историк?

Я кивнул.

— Это не столько профессия, сколько черта характера, не так ли?

Я промолчал. Он сказал чистую правду. Стремление отгородиться от настоящего мира плитой размышлений, погружаться в сравнения, находить что-то новое в забытом старом — то немногое, что толкнуло меня в профессию. Снова щёлкнул затвор понимания.

— А вы? — переводил я тему.

— Я — сторонник точных наук и доказуемых вычислений.

Я расстроено вздохнул. Была у меня в студенческие годы парочка знакомых с математических и экономических факультетов. Это невыносимо. Разговаривать с ними о развитии цивилизаций, падении империй, зависящих порой от пары слов или одного предательства, о загадочности и реальности мифологии любой эпохи, об истинном смысле великих памятников искусства — это всё равно, что читать Цицерона деревьям.

Симон уловил мой грустный вздох, но промолчал. Я сложил очередную стопку на стол.

— Пойду, сделаю кофе. Или чай? — уточнил я предпочтения гостя.

— Кофе-кофе, — ответил с улыбкой он, перекладывая несколько книг со своего столика.

Кофе был сварен. В пакетах Симона я обнаружил довольно нетипичные закуски, предпочитаемые исключительно мной.

Вернувшись в гостиную, я спросил:

— Вы любите инжир?

— Угу, — не отрываясь от книги и не поднимая взгляда, буркнул Симон.

Он держал в руках увесистый том, который я глотнул в первый вечер в этой квартире.

Я улыбнулся, разложил всё на столике и сел.

— Любите теологию?

— Да, — не сразу ответил он, — в институте я договорился с ректором о посещении лекций, не входящих в блок изучаемого мной курса. Теология была в их числе.

Я оживился. Возможно, не всё было потеряно.

— Знаете, а я ещё в дремучей юности понял, что не создан для точных вычислений. Это чересчур пугало меня. С самой школы.

— Что именно? — спросил с участием Симон.

— Возможность всё просчитать. Это лишает воодушевления, надежд. Если всё можно обосновать, если всему есть причина и результат, это обесцвечивает само желание что-либо делать. А с ним — и мечты, и порывы, — с чувством закончил я.

Симон молча смотрел, глубоко откинувшись в кресле, его синий взгляд необычно мерцал под тусклым торшером.

— Вы хотите сказать, что случайность сродни чуду? Что интуиция, совпадение — отдельно существующие понятия, ничем не вызванные, ни от чего не зависящие? — заговорил тихо он.

— Возможно, я наделяю эти понятия чем-то чересчур мистическим, — сразу сдался я.

— Скорее чересчур человеческим, — возразил он.

— Не понимаю.

— Не присваивайте каждому умение управлять категориями, выходящими далеко за рамки возможностей его сознания. Не многие, в здравом рассудке, — он обвёл жестом комнату, — могли уловить равновесие между вдохновением и таким результатом. Заметьте, видимым, осязаемым, доказуемым и исследуемым многочисленными потомками. И как вам кажется, именно здесь не имела места никакая точная связь? Связь разума — конечного, просчитываемого, человеческого, с творческим порывом, божественным озарением.

Я молчал, думал.

— Не хотите ли вы сказать, что все они, — я повторил его жест, — расчётливо знали, как найти связь с озарением и сознательно пользовались этим?

— Не все, — заулыбался Симон, — и не в такой грубой форме, как ты говоришь. Но так или иначе.

Я обратил внимание, что он перешёл «на ты», но меня сейчас больше занимали новые мысли.

— Ты хочешь сказать, — начал я делиться ими, — что есть такое знание, которое покажет всю связь времён, поколений, решений и последствий?

Симон кивнул.

— И оно, — продолжал я, — является чем-то таким, что стоит между расчётом и даром, навыком и вдохновением?

— Между Человеком и Богом, — сказал Симон.

Тут уже в кресле удобнее откинулся я и внимательно посмотрел на моего знакомого.

— Подобным сказкам много лет, — серьёзно сказал я.

— И все-таки она вертится, — подытожил с улыбкой он.

Я усмехнулся. Такое не входило ни в мои планы, ни в ожидания. Я давно оставил все надежды найти похожесть в этом мире — таких же увлечённых искателей, не поглощённых большинством, тех, кто скорее похож на выпавшие звенья прошлого века, редкие, странные души. У меня больше не щёлкало это самое «понимание». Оно незаметно устроилось между нами с Симоном и связало теми невидимыми нитями, о которых так много писали философы всех времён.

Я взял чашку, он — тоже, и мы выпили за это молча.

***

В тот вечер странная, внезапно возникшая общность положила начало нашему доверительному и спокойному общению. Симон рассказал, что после окончания факультета «точных наук», он сразу же поступил на другой, «более гуманитарный». Программа его курса касалась мировых конфликтов, и мы буквально на неделю провалились в эти темы. Когда все взгляды, мнения и доводы были исчерпаны, стало понятно, что они у нас совпадают почти полностью.

— Это очень тонкая грань — использование власти, — рассуждал одним вечером Симон, — особенно, если этой властью наделён всего один человек. Невозможно пребывать в отстранённом, бесстрастном состоянии, что требуют решения рассудка, и одновременно быть вовлечённым. Да еще и находясь посреди огромных возможностей. В таких условиях очень мало шансов использовать волю по её прямому назначению, как инструмент мира и гармонии.

— Ну почему же? История являет великие примеры, от царей — до святых. В наше время, я согласен, тяжело в одиночку. Поэтому мы пришли к союзам, лигам, федерациям.

Симон заулыбался.

— Как ты думаешь, если ты обладаешь чем-то очень ценным, что с тобой произойдёт?

— Я не могу быть богатым или состоятельным, — засмеялся я, — или потеряю, или раздам.

— А если ты обладаешь тем, что отдать физически нельзя? — настаивал Симон.

— Ты говоришь о знаниях, — мечтательно протянул я.

Он кивнул и удобнее устроился в кресле.

— Это такая вещь, Симон, — начал я, — она в наше время как редкая, очень редкая коллекция неприменимых в быту вещей. Нужна немногим. И даже им — непонятно зачем.

— Я говорю о тебе.

Немного обескураженный такой настойчивостью, я всё-таки решил рассуждать и отвечать честно.

— Я не думаю, что мне бы это далось просто так. Значит, я к этому стремился и наверняка нашёл бы применение. Но несомненно я был бы счастлив таким обладанием.

— «Такое обладание» обычно имеет последствия, — настойчиво пытался по-своему направить разговор Симон, — это ведет к новым мыслям, желаниям, выводам.

— Как и всё в мире, — заулыбался я, понимая смысл беседы. — Я –осторожный человек, я не могу быть уверенным в чем-то глобальном в одиночку. Мне нужен другой голос. Для баланса.

— А совесть?

— Я не думал, что мы про нравственность, — удивился я. — Совесть хорошо работает в плоскости «Добро — зло».

— Может работать, — поправил он. — А теперь смотри, ты — человек, обладающий ценными знаниями, следовательно, возможностями. От твоих слов зависит мнение других влиятельных людей, а значит и жизни простых. Но земные чувства и страсти управляют практически всеми, голос разума еле различим. И все твои знания, даже знания всего мира не приведут их к другому, более качественному образу жизни, не изменят их суть. Волей их не подавить, это будет равно рабству. Духовная слепота всегда приводит к одному и тому же — к проявлению силы, войне. Но войны — это временное.

— Этих примеров в истории — на каждой странице, Симон. Решимость на такие поступки должна быть равна уверенности в правде, в невозможности другого пути.

— Не ускользай, Павел, — улыбался Симон, — правда у каждого своя.

— Я не говорю сейчас о выгоде, богатстве, желаниях. Я говорю о чистоте природы человека, который, видя все причины и следствия чужих поступков, уступает этому неотвратимому ужасу. Я понимаю, о чём ты. Амбиции вождей — по сути, простых людей, — всегда были причинами войн. Я бы не хотел думать, что и сейчас многие из них руководимы только эмоциями и самолюбием. Но с этим нам не совладать. И такое не просчитать, — ехидно вставил я в конце.

Симон сверкнул глазами.

— Как ты думаешь, будет ли слабостью, когда один человек уступает другому, понимая, что не может ничем ему помочь? Знания ему передать невозможно, показать всю губительность его поведения — тоже, потому как тот ослеплён эмоциями, чувствами, желаниями.

— Нет. Конечно, нет. Это не слабость, это единственный путь, — сказал я, вспоминая Владу.

Симон снова заулыбался.

— И неужели ты, видя человека в его полном заблуждении и упрямстве, которые сковывают его логику, не будешь знать, что с ним произойдёт далее?

— Буду, — нахмурился я, ассоциации с Владой становились всё ярче.

— Но неужели ты, в какой-то момент не сжалишься над его слабостями и не скажешь, что его ждёт?

— Возможно…

— Но откуда ты будешь знать такое, Павел?

Я помолчал несколько секунд.

— Меня не будут окружать страсти, как этого человека. Я буду всё видеть яснее, если у меня не будет эмоций — ни разделенных с ним, ни к нему.

Симон удовлетворённо вздохнул.

— Вот тебе и ответ. Всегда найдётся более хладнокровный и беспристрастный ум, способный увидеть многие последствия наших поступков. Это не сложнее шахмат, мой друг, — устало улыбнулся он и встал.

— Ты играешь? — поспешно уточнил я, расстроенный, что Симон направился к двери.

— Играю. Мы с тобой как-нибудь сыграем, не волнуйся. Иди лучше отдыхать. Скоро утро, а у тебя непростая работа с детьми.

Я вздохнул, посмотрел на часы, было глубоко за полночь, и поплёлся провожать гостя.

— Почему «не простая»? — буркнул я обрывок фразы, застрявший в голове. — Всё же просто: спорят — объясни, шумят — накажи, ответят — оценивай.

— Ну не скажи, Павел, — Симон обернулся и пожал мне руку, — это же дети. Из них вырастут разные причудливые цветы, нужно правильно ухаживать — одинаково хорошо.

Он улыбнулся. Я уже будто спал наяву. Как только я поднялся с кресла, банальная усталость охватила мгновенно.

— Если будешь забывать про дверь — это ничего, — сказал Симон уже в коридоре, — тут и тамбур, и я — мы будем охранять сокровища этой квартиры. — И он скрылся в темноте.

Я остался один и обернулся на хаос книг в гостиной. Посреди полумрака были разложены чужие мысли, которые только что воскрешали мы с Симоном. Стояли чашки с очередным, бог знает каким по счету, кофе. Я почувствовал себя брошенным в пустом, абсолютно мёртвом пространстве обычных бумаг. Всё то, что пленяло несколько дней назад — одиночество в забытьи чтения — сейчас вызывало болезненную тоску. Впервые в жизни я почувствовал незримую, прочную связь с человеком. Вернее, ощутил её потерю.

В хмуром настроении я отправился в спальню.

«Неужели я настолько впечатлителен, если первый же интересный человек заставляет меня забыть о привычной жизни, отлаженной годами? Владе это не удалось. И никому до неё. И никому до Симона. Неужели философия не права? И все должны прийти к одному — «человеку нужен человек?»

Где-то на пути к этому выводу я заснул.

***

Как же не хотелось просыпаться! И я не мог понять, почему звенит будильник. В еле различимых образах сна, которые упрямо не отпускали меня, я был ещё в гостиной, с Симоном.

День длился долго. В последнее время было много уроков, нам «спустили» новые программы, прямо посреди учебного года. Словно в наказание за моё необщительное настроение последних дней, вечером меня направили в министерство уладить вопросы об этих самых программах и заодно лично познакомиться с куратором нашей гимназии.

Суета рабочего дня — знакомого, привычного — немного заглушала впечатления от общения с Симоном. Я погружался в природу чужих амбиций, желаний, целей. И это только звучало неприятно. На самом деле я участвовал в нужном процессе — обучении детей.

Машина подвезла меня к нужному зданию. На улице был вечер — окончание рабочего дня. Солнце принимало последние отчаянные попытки быть замеченным слепой толпой людей. «Тщетные усилия», — подумал я, стоя лицом к закату посреди небольшой площади. Дышалось легко. Ноябрь отдавал последнее, вернее уже всё, что осталось от осени этого года. Немногочисленные листья, кое-как державшиеся за чёрные скелеты деревьев, колючие, пустые кустики, бесцветные монохромные здания — всё это уже никак не могло скрыть от взгляда яркое небо, играющее в лиловых облаках. Но люди упрямо шли вперёд, смотря на себе подобных или ещё ниже. Я глубже вздохнул и поспешил в здание. Внутри я нашел всех в неудержимом стремлении домой, но задачи свои успел решить. Вечером люди быстрее и охотнее соглашаются на заурядные действия. Днём можно столько и не успеть, имея перед собой достаточное количество времени. Но вечер… Он разоблачает и подгоняет, и каждый спешит устранить всё, что отделяет его от дома и отдыха.

Неприлично быстро справившись с поручениями, я вышел на всё ту же площадь. Закат сгорел, синие обрывки облаков опадали пеплом на горизонте ему во след. Передо мной возник чей-то силуэт. В это же мгновение фонари разом осветили площадь. Симон. Он стоял лицом ко мне и улыбался.

— Смотри, как вышло. Я не обознался, — сказал он.

Со дна мгновенно поднялись все мысли и воспоминания, растворённые в потоке дня. Молнией пронеслись совершенно противоположные ощущения — от неприятной грусти, до надежд и ожиданий. Я не нашёл, что сказать и молча протянул ему руку.

— Ты домой? — спросил он, отвечая рукопожатием.

Я кивнул. Мы молча развернулись и пошли.

В этой части города — на главной улице — всегда особенно красиво и чисто. Аллеи подсвечены рядами фонарей, вокруг — сплошь причудливые геометрические фантазии из кустов, цветников, лавочек. Люди пересекали аллею только чтобы попасть на другую сторону дороги и поскорее отправиться домой, в привычный покой. Прогуливающихся подобно нам, не спеша, было мало.

Шли молча. Шаг в шаг. Жёлтые блики фонарей лентами вились сквозь голые ветки, бережно окутывая светом каждую, струились осязаемым и видимым лучом сквозь пустоту и оседали на лавочках и дорожке. Но вот, следующий шаг и лучи уже бегут следом, чтоб догнать другой фонарь, лавочку, дерево и отразиться для меня уже там.

Молчание нарушил Симон.

— Ты всё-таки плохо спал, — сказал он.

Я кивнул.

— Как хорошо. Мы сегодня совместим встречу с прогулкой.

Я посмотрел на него и спросил:

— У тебя много друзей?

— Меня всегда окружает много хороших людей, а у тебя нет друзей?

— Не знаю, что и сказать. Это стало слишком лёгким и практичным понятием — «дружба». Я в это слово вкладываю иной смысл, находящийся где-то между лёгкостью и гармонией. Я должен быть уверен в друге — неизвестно почему, и в то же время понимать весь его мир. Поэтому у меня нет друзей, сплошные знакомые.

Симон ничего не ответил, но видно было, что хотел.

— Только после нашего знакомства я впервые понял это, — закончил я.

— После такого короткого, — спокойно добавил он.

Я вздохнул.

— Не хочу утверждать наверняка, но кажется, я бы мог тебе сказать это ещё там, в аэропорту.

Неожиданно Симон очень звонко, искренне рассмеялся и похлопал меня по плечу.

— Знаешь, ты занятный человек! Жизнь не просто так свела нас вместе — это бесспорно! Зачем — разберёмся позже.

Я улыбнулся его словам и был очень рад и своему признанию, и тому, что Симон не оттолкнул ни его, ни моё понятие «дружбы».

***

— Смотри, здесь неплохо готовят азиатские блюда, — неожиданно Симон потянул меня за рукав в сторону ресторанчика на другой стороне улицы. Не успел я рассмотреть это место, как мы уже были внутри.

— Вот это, — указал он на странное название блюда в меню, арабского происхождения. — Это просто прекрасно! Я впервые попробовал его и навсегда влюбился в Самарре, но и здесь его готовят очень достойно! — быстро говорил он, снимая пальто у столика.

Подошёл официант и Симон сделал заказ, причём на языке оригинала и довольно чисто.

Я осмотрелся. Уютно, многолюдно. Стены обтянуты словно полотнами, и усыпаны маленькими рамочками. На них — словно путевые зарисовки стран, блюда которых здесь готовили. Небольшие полукруглые столики на четверых, несколько ширм — резных, деревянных, разделяющих собой слишком открытые пространства; вдалеке темнела стойка. Персонал — в тёмно-коричневой форме, застёгнутой на многочисленные пуговицы до самого подбородка и в белоснежных фартуках поверх. Немногословны, но доброжелательны. Ощущение будто мы и впрямь в каком-то восточном городе.

Обведя всё это взглядом, я остановился на Симоне.

— Ты успел проехать всю Азию? — спросил я.

— Я несколько раз сопровождал профессора в его поездках по странам Леванты. Последний раз мы пробыли там полгода.

— Ты знаешь языки?

Он кивнул.

«Странно, — мелькнуло в голове, — я историк, знаю достаточно о мире, его прошлом, а он, такой далёкий от этой профессии, но жизнь водит его тропами старых цивилизаций, культур, языков».

Теперь я хотел больше узнать о его жизни.

— Я расскажу тебе всё об этом, если попросишь, — немного иронично сказал он.

Эдакой дружеский жест снисхождения. Разрешение, которого не просили. Я не нуждался в нём и не собирался в досужей болтовне выяснять подробности его жизни. Я был способен на проницательность. Но кое-что спросить было можно.

— Это с тем профессором я видел тебя?

— Да. Те два раза, — подчеркнул он, — я был с ним. Благодаря ему, я получаю массу возможностей, благодаря ему я много раз огибаю земной шар. Я сопровождаю его в поездках и помогаю в научной деятельности.

Подошёл официант, расставил приборы и сразу же вернулся с блюдами. Тёплый запах мгновенно окутал наш стол. В моей тарелке были какие-то злаки, ярко-оранжевого цвета, вперемежку с овощами и специями восточных стран. К блюду прилагались лепёшки и сухари.

— Кофе будет позже, — с поклоном и сдержанной улыбкой сказал официант и отошёл вглубь зала.

«Антураж», — пронеслось в голове.

Ужин был окончен. Я не стал сегодня ничего спрашивать у Симона о его бесспорно любопытной жизни. Мы говорили о восточных традициях, уходящих в глубь веков. В конце он печально подытожил:

— Невыносимо стоять посреди руин великих цивилизаций и чувствовать, как сжимается твоя душа до степени отчаяния. Эти молчаливые плиты, вернее, осколки — всё, что осталось от чьего-то труда и мыслей. Сейчас лишь ветер и луна хранят те тайны. Да молчаливые изображения на скалах печально темнеют в веках. Сложно переживать такие изменения, особенно в рамках одной человеческой жизни. Наверное, поэтому нам отмерено не много. Чтобы не испытывать ужас от полного разворота мнений, веры, желаний этого мира. Ты, Павел, растишь поколения. Они формируются на твоих глазах. И всё, что сейчас их окружает, играет самую важную роль в начале долгого пути.

— Конечно. Но я мало чем могу помочь. Только знанием и состраданием.

— А более ничего и не надо. Главное, чтобы в их жизни была хоть какая-то поддержка, опора. Чтобы в минуты слабости они знали, что не одиноки.

— Значит, и я переживаю слабость, раз ты оказался рядом, — усмехнулся я.

Симон ничего не ответил. Мы расплатились и вышли. На улице становилось холодно, и мы зашагали быстрее.

Во дворик мы попали уже практически ночью. Ярко блестели колючие звёзды, ветра не было, пар от дыхания медленно растворялся в тишине, казалось ничто не способно нарушить странное умиротворение этого места, затерянного посреди городка, страны, мира.

На лестнице, чтоб быстрее и незаметнее её преодолеть, мы с Симоном перечисляли всех известных правителей стран, в которых он побывал. На нашей эре мы были у тамбура.

— До завтра, — неожиданно быстро сказал Симон.

Я секунду колебался, протянул ему руку и направился к своей двери.

***

Сегодня мне было хорошо одному. В двухдневной переписке с хозяином, я, не без усилий, добился продления пребывания в квартире ещё на одну неделю. Его почему-то беспокоили мотивы моего настойчивого желания. В итоге он сдался. Ликование моё было ярким. И я решил его отметить систематизацией своих желаний и возможностей — сел и написал план-график изучения той литературы, которая привлекала более всего. Конечно, в итоге получился просто невообразимый читательский марафон, или скорее, гонка со временем. По моим, весьма условным подсчётам, я должен был тратить на такие занятия весь вечер. Каждый вечер. Условие проживания, главное и единственное, и ставшее понятным мне только здесь, было: «Не выносить ни единой вещи за пределы квартиры». По-моему, такое было в какой-то сказке. Но так или иначе, времени ни на что другое я не имел. Да и не планировал.

Когда я отложил первую прочитанную по списку книгу, была уже глубокая спокойная ночь. Звезды безмолвно мерцали в созвездиях, и посреди этого мига умиротворения и покоя я вспомнил о Симоне. Две двери, две стены отделяли наши жизни друг от друга. Я не мог уже представить свою без его присутствия — пусть даже заочного. И меня не смущало такое отношение к новому человеку. Он определённо стоил искренних и честных друзей. И они у него определённо были, ведь подобное тянется к подобному. Для всего остального мира они могут казаться чем-то неясным и чуждым. Я не мог ручаться за впечатление Симона от перспективы нашей дружбы. Он не давал никаких ясных представлений — зачем ему общение со мной, возможно, все это было временно. Но порой я был обескуражен нашим полным согласием или пониманием. Я уже не говорю обо всех странных совпадениях, идущих в ногу с нашим знакомством.

«Интересно, что скажет Симон о моём плане культурного роста?» — усмехнулся я, засыпая.

Меня разбудил звонок с работы. Неожиданный приезд известных артистов освободил весь мой день от профессиональных обязанностей. Детей ждали развлечения. Приятно такое слышать, ещё до будильника. Не до конца понимая своего счастья, я раскинулся на кровати. Я мог спать, есть, читать, наконец! «Можно прочитать много больше!» С этой мыслью я выскользнул в гостиную и замер в дверях. Странное ощущение, часто присущее ночи, чьего-то присутствия, на секунду сковало волю. В предрассветных сумерках комната выглядела особенно — спокойствие, ожидание нового дня, мыслей, озарений…

Я всё ещё стоял, не шевелясь, будто ожидая чего-то. Тихий, вкрадчивый стук в дверь напугал меня до смерти. Сердце колотилось, как у обрыва. Но я догадывался, кто это.

— Прости, напугал? — спросил Симон в полуоткрытую дверь. — Подумал, что ты собираешься на работу.

— У меня сегодня работа отменилась, — тихо ответил я, впуская его.

— Как это здорово, Павел! Тогда быстрее собирайся!

Я внимательно посмотрел на него.

— А ты? Тебе никуда не надо?

— Нет. Сегодня нет. Давай же! Скорее!

Симон всё-таки вытянул меня из дома в такую рань! На все мои скромные протесты, что я хотел бы почитать и вообще провести в покое весь день, он только презрительно ухмылялся. Но как я был благодарен, лишь только мы шагнули из подъезда на улицу! Фантастически неожиданное зрелище! Всё вокруг тонуло в густом молочном тумане. И только пятна фонарей обозначали границу реальности. Выше были сплошные облака.

Симон куда-то спешил. Мы обогнули улицу и очутились в самом сердце кипящего рабочего утра. Я поморщился перспективе пребывания в толпе. И вдруг почувствовал, как он схватил меня за рукав, мы уселись в ближайшее такси.

Машина везла нас прочь из центра, и, казалось, из города. У последней офисной черты мы вышли.

— Я так на работу никогда не бежал, — упрекал я Симона, жалея, что не отговорился от прогулки. Но тот молча увлёк меня вглубь ближайшего здания. Это была стеклянная высотка с многочисленными офисами, очередная, среди ей подобных. Через мгновение мы стояли в лифте. Симон нажал сорок пятый, последний. Поднялись, попали в длинный коридор, в конце которого виднелась огромная стеклянная дверь. Мы приближались к ней, а у меня снова забилось сердце. Эта дверь напомнила мне другую, такую же, в аэропорту, ведущую к яркому свету, прочь от прошлого и толпы. Стекло бесшумно раздвинулась.

— Здесь недавно оборудовали смотровую, — сказал Симон, когда мы вышли на балкон.

Вид с сорок пятого этажа обещал быть великолепным, открывая всю восточную часть города. Если бы не туман… Я не видел ничего дальше высоких перил. Мы стояли посреди Ничего.

Симон подошёл к самому краю.

— Что ты видишь, Павел?

— Ничего, — ответил я, подходя следом, — абсолютно ничего.

— Но ты точно знаешь, что там. Внизу мир, такой, каким ты его узнал, — махнул он рукой, — а выше — Солнце, небо, звезды и всё то, что доступно взгляду и изучению. Представь, сейчас смог рассеется, и ты увидишь не дома и улицы родного города, а нечто иное, населённое людьми. Ты не будешь знать, ни времени, ни технологий, ничего. Ты просто будешь ты.

Симон повернулся лицом и спросил:

— Кто ты, Павел, стоящий посреди Ничего?

Забытое ощущение из детства охватило каждую клетку тела, когда я не мог что-то понять, то злился на каждого. Но это было только тело, и только мгновение. Взрослое сознание ровно и спокойно впитало этот вопрос.

— Мне всегда страшно у такого края, — спокойно сказал я, — у края такого вопроса. Я боюсь, что там ничего нет, и я один. Поэтому я и возвращаюсь к толпе.

Мои слова утонули в тумане. Мы молча простояли довольно долго. Солнце медленно ползло единственным ярким пятном среди этого Ничего. Под упрямством света и тепла туман стал рассеиваться. Кое-где уже проглядывалась голубизна небосвода, ниже — очертания больших и тёмных построек — пятнами сквозь пелену. Сверху-вниз — так работали неумолимые законы гравитации и всего известного физике. И в итоге остались лишь обрывки густых молочных лент, застрявшие между домов у самой земли. Было странно тратить столько времени на созерцание обычного явления. Но мы всё стояли и стояли.

— Жаль, что ты не был близок с математикой в этой жизни, — тихо сказал Симон, — ты быстрее б находил всё нужное. Но… — вдруг громче сказал он, — нам пора пить кофе!

И мы спустились в город.

***

Весь день Симон провёл со мной, перекраивая мой план-график по книгам. Он настойчиво предлагал то, что «восполнило бы пробелы точности моего восприятия и помогло при построении логических выводов». После непродолжительного спора, я сдался. И был очень удивлён такому сильному влиянию Симона.

Мы начали читать несколько книг одновременно. Сравнивая и обсуждая позиции авторов, особенности эпох. Симон настаивал на отслеживании первоосновы, той, которая послужила толчком, мотивом для рукописи, и намеренно задавал высокий темп нашему обсуждению. Было трудно. Я чувствовал себя первокурсником, случайно оказавшемся на чужом факультете. Но старался, хотя выбранные Симоном труды не были близки, ни моей профессии, ни душе. Через пару-тройку часов я понял, что моё сознание уже не моё, существует отдельно и неконтролируемо что-то творит. Я устал. Симон это заметил и расстроился.

— Не знаю, как тебя обучали в институте. И как ты обучаешь детей? — резко проговорил он, захлопывая одну из книг.

— Это странный вызов моему профессионализму. Метод, мягко говоря, неудобен — сложно держать столько новой информации в голове, параллельно доказывая и опровергая разные позиции. И вдобавок, ты ждёшь вывод — мгновенный и обоснованный. Ты всегда так работаешь?

— Примерно в таком темпе. Я уже привык. Моя работа предполагает постоянную аналитику.

Я задумался на секунду.

— Всего? Постоянно? И сейчас ты анализируешь? Может, даже меня?

— Твою пригодность, — с улыбкой сказал он и встал к шкафу.

Я был неприятно удивлён. Но не сильно обижен.

— Пригодность к чему?

Симон расставлял книги на места и обернулся.

— К дружбе со мной, — твёрдо сказал он.

— Я тебя об этом не просил, — быстро сказал я. Сейчас уже были очевидны и неудержимы все примитивные эмоции, которые зажглись от его слов — возмущение, уязвлённое самолюбие, гнев, гордость… И странное дело, я это понимал всё так же отдельно работающим сознанием, но управлять был не в силах. Происходило раздвоение.

— Не просил, Павел, — вздохнул он. — Но я могу рассмотреть эту возможность, если попросишь ты.

Он как будто специально усугублял мою нестабильность. Я сейчас забыл всё, что знал и помнил хорошего о себе, нашем знакомстве, времени вместе. Сейчас передо мной был не Симон, а вызов. Эмоции и сознание мгновенно собрались вместе и приняли самый заурядный облик.

— Немного нахальное заявление, — сказал я наконец. — Похоже, случайность нашего общения не имела ничего общего с дружбой. И меня до сих пор рассматривают как кандидата.

Он подошёл ко мне, не сводя внимательный синий взгляд.

— Павел, а как же твои ощущения в аэропорту? Ведь мы были друзьями уже тогда.

Это было неожиданное напоминание, которое озарило бурю эмоций. Но проиграло и оставило лишь неприятное смущение. Симон продолжал:

— А как же твои мысли и выводы всех этих дней, которые в разы продвинули тебя на фоне всех прожитых ленивых лет? — его голос становился металлическим, холодным.

— А как же все твои рассуждения и маленькие робкие попытки осознать смысл твоего нахождения среди людей? Ты, Павел, жил хорошо и правильно, но бесполезно! Отгораживался от толпы, не принимая никаких попыток стать хоть чем-то полезным! И столько лет потратил, выбирая упрямое невмешательство!

Он замолчал на мгновение и тише продолжил:

— Если сейчас ты произнесёшь всего одно слово, одну просьбу, то всё будет мгновенно исполнено. Скажи, ты хочешь обратно в свою жизнь нелюдимого историка? Или попробуешь стать мне другом и помощником в сложной и невероятной жизни?

Я был возмущён! Я даже не скажу, что слышал и понял всё сказанное — в голове крутились только то, что задевало меня и мои чувства. Снова и снова слова Симона вызывали поток злости, усиливая его. Как он мог анализировать меня, как вещь или понятие?! Какое право он имеет на такие вопросы и выводы?! Я смотрел на него и будто находился в театре. Снова, началось болезненное расщепление. Душа и сердце верили этому человеку неосознанно, сполна, а вот рассудок уверял, что сейчас будет антракт и волшебство представления вместе с этим актёром растают в сумраке дороги домой.

И я молчал, разрываемый пополам.

— Ты у края, Павел, — сказал тихо Симон, — и снова уходишь назад.

Он встал и направился к двери.

***

Когда я остался один, то мгновенно пережил весь ледяной ужас одиночества — острого, пронзающего насквозь, как зимний восточный ветер. Стало страшно. И ничто не могло заглушить этого состояния — ни чай, ни книги, ни солнце, внезапно и настойчиво осветившее последними лучами все комнаты странной квартиры. Согревал только гнев.

Следующий день был рабочим. И следующий, и следующий… Три дня я не видел Симона, три дня я не притрагивался к книгам — ни к своим, ни к выбранным им. Что это был за кошмар! Пустота и безрадостность шли в ногу с серостью и однообразием. Ноябрь на улице был ноябрём — безликим, мокрым, неприятным. И работа была похожа на этот ноябрь. Я избегал всех! Исключение составляли дети. Внимательнее и любопытнее приглядываясь к ним, я начинал замечать нечто большее. Мнения о каждом рассыпались, подобно их безобидным эмоциям. Все они теперь напоминали хрупкие судёнышки в огромном океане взрослых правил, законов и традиций. Их носили суровые волны — от материальных ценностей до общения с семьёй, такого разного и часто далёкого от христианских истин. И вдобавок, их трепал ветер своенравия, желаний и предчувствий. Ветер становления характера.

Боже! Как и меня! Получается, я сейчас стремился к себе подобным — неопытным подросткам, не имеющих достаточных знаний, навыков и сил, чтоб понять и принять этот мир. Но как же так?! Я уже прошёл те годы своей юности! Неужели теперь всегда винить прошлое, что не позволило быть свободным от быта, мнения семьи, их желаний? Но всё же разрешилось! Семья исчезла мгновенно, так же, как и моя юность… Институт? Да, похоже Симон тут был прав! Институт дал только основное, необходимое — бумажку, чтоб я мог открыть рот в присутствии работодателя… Но позвольте! Свои пробелы я восполнял самостоятельно, никому не мешал, никого ни о чем не просил.

Я по-прежнему был возмущён словами Симона, и его предложение всё ещё выглядело унизительно. Наверное, никто не мог быть мне другом. Или я не мог…

На четвёртый день я написал хозяину квартиры о желании съехать раньше срока. Тот ответил, чтобы я оставил ключи Симону. Это было неожиданным испытанием. Но я упрямо пошёл на это. В тот же вечер я собрал вещи, окинув взглядом своё недавнее счастье. Словно во сне мелькнули кадры. Как невероятно изменилась моя жизнь с переездом сюда! Как мгновенно наполнилась долгожданным смыслом! И в какой бесценной компании. Невозможно было поверить. Невозможно…

Я быстро вышел в коридор, безжалостно хлопнул выключатель; темнота попрощалась со мной звонкой тишиной и запахом книг… Я шагнул в тамбур.

В дверь квартиры Симона я постучал негромко, неуверенно. Странная решимость — забыть все эти дни и недели — была сродни опьянению. Он открыл. Ни одной эмоции, ни единого слова, только его глаза мерцали глубокой ночью Кашмира.

Протянул ключи, он молча их взял. Я сразу же развернулся и вышел. О чём думал? Как попал во двор? От кого бежал? Когда я поднимался в свой дом, где отсутствовал больше месяца, то чувствовал, что возвращаюсь из какой-то другой странной, быстротекущей и… невероятной жизни — вспомнилось мне. Сейчас я полнее осознавал, что пытаюсь наказать не мир, а себя. Я до сих пор не верил, что стоил такого невероятного совпадения, подарившего друга…

Моя дверь выглядела входом в фамильный склеп. Я открыл замок, и со звуком щелчка почувствовал себя мёртвым.

— А я тебе сюрприз устроила! — в квартире меня ждала Влада.

— Ты даже не представляешь какой, — спокойно ответил я.

Был ли я удивлён? Ощутил радость или гнев? Ничего подобного. Я бы предпочёл, чтобы сейчас не было ничего — ни Влады, ни квартиры, ни меня, ни сожалений. Но в её сюрпризе для меня был смысл. Она у самых дверей стала взахлёб рассказывать о поездке, попытках уладить жизнь друзей, помочь им, об их прохладном прощании, всеобъемлющей людской неблагодарности, несправедливости и так далее, далее. Я не слушал. Меня душила тоска. Сердце рвалось на части от осознания того, что я потерял какими-то часами ранее. То ли из-за эмоций, то ли перед страхом. И впервые в жизни я принял своё полное поражение. Безоговорочно.

***

В подъезд номер четыре, минуя самый тихий дворик, я заскочил благодаря соседям, возвращавшимся с позднего дежурства. Было около полуночи. Я потратил больше трёх часов на уговоры Влады о том, что у неё есть будущее — блестящее, увлекательное, но уже не в моей компании. Не в компании мало размышляющего идиота, который упускает всё на свете. Но её я отпустил, как бабочку, налюбовавшись всеми оттенками лёгких крыльев и полностью осознав, что не смогу взлететь так же. Пусть я буду червём, медленной глупой гусеницей, но впервые я чувствовал не разочарование от своей ошибки, а надежду.

Пока я поднимался по лестнице, то волновался и разговаривал сам с собой, спорил. В памяти то и дело возникал синий взгляд Симона. Я не знал, чем чревата дружба с ним, я просто понял, что обратно не хочу. И не важно, что там, в тумане. Главное, я буду не один.

Перед дверью тамбура я так разнервничался, что даже испугался. Но позвонил. Долго слушал тишину, долго звонил. Никогда не знал, что значит волноваться на свадьбе, не приходилось — ни на своей, ни на чужой — но, кажется, это было похоже. Ты решаешься на новый путь с другим человеком — и узнаешь его, как никто никогда ранее. А ещё, предстоит узнать и себя. Поэтому мне трудны другие люди, поэтому я боюсь их и бегу. Они могут показать мне всё, чем я владею. И чем нет.

Дверь не открывали. Я не расстроился, у меня было направление, и пусть цель пока не достигнута. Я с улыбкой развернулся к лестнице и натолкнулся на Симона.

Похоже он стоял какое-то время у перил и наблюдал моё «представление» у тамбура. Взгляд его блестел. Я быстро взял его за руку.

— Хочу быть твоим другом, — торжественно произнес я.

Он глубоко вздохнул и очень крепко обнял меня.

— Пошли, — сказал он, открывая тамбур. — Павел, Павел, и почему ты бежишь меня, — говорил он по дороге в свою квартиру, — почему не веришь в меня, — продолжал он, пока мы входили.

Я ликовал всей своей всполошенной душой. Словно только что принял крещение. Или прошёл испытание на верность. У меня не было ни одной мысли, ни единого желания, я просто шёл за голосом в сумрак нового мира.

Когда мы попали в квартиру, первое, что сделал Симон — отдал ключи.

— Хозяин квартиры не против, чтобы ты ещё пожил здесь, — тихо сказал он.

Тогда-то у меня и закралось подозрение, что Симон и есть этот самый хозяин, но я молча взял ключи и огляделся. Жилье Симона являлось зеркальным отражением квартиры напротив, только шкафов было меньше, и весь интерьер выглядел не таким «возрастным», но классическим и спокойным. Светлые стены в оправе деревянных плинтусов, ореховый пол, в тон дверям. В гостиной, куда он сразу меня завёл, была такая же мягкая мебель, шкафы, столики, тумбочки; не было телевизора и других, отвлекающих сознание достижений цивилизации. Всё в спокойных, сине-серых оттенках. Я сел в глубокое тёмное кресло. И вдруг вспомнил, сколько сейчас времени! В окно с немым укором смотрела ночь тысячью ярких звёзд и полной луной.

Симон вошёл в комнату с чаем и сушёными фруктами — нашей общей слабостью.

— Я, наверное, не задержусь у тебя, — начал извиняться я, вставая. — Прости, уже так поздно. Я совершенно забыл о времени.

Он жестом остановил меня.

— Когда побеждаешь — время летит незаметно. Посиди немного. Я не против. — И он сел в кресло рядом.

Наступила та самая неловкая минута, когда обоим всё ясно, но слов не подобрать. Я впервые был среди побеждённых и не мог поднять глаз.

— Не придумывай себе лишнего, — внезапно сказал Симон.

Я посмотрел на него. Каким спокойствием сверкал его синий взгляд! И я мгновенно отпустил всё, что случилось, забыл, как эти дни блуждал среди упрямства. Словно меня поймали, чтобы освободить.

— Я хочу заходить к тебе в гости по вечерам, — начал Симон, — можно? — добавил он немного юмора.

— Ты шутишь? Я сегодня прожил целую эпоху самопознания, и этому причиной был ты! И ты ещё спрашиваешь такое! Не беспокойся, я теперь знаю, как себя вести.

— Уверен? — спросил с сарказмом он.

— Почти, — выдохнул я. — Если ты и понимаешь всё, то для меня некоторые простые вещи оказываются целыми открытиями. Какая должна быть устремлённость и осознанность у человека, чтобы обладать собой, как ты! Наверное, только сейчас я смутно различаю в себе и ревность, и зависть, — вздохнул я.

— И это нормально, Павел. Я здесь, чтобы ты это пережил. Я помогу тебе. Но будет не так, как ты привык. Будет не просто. Это долгий процесс, и на первых этапах — трудный. Осваивать материал, проникая в сердце идей, в разные смыслы, примерять образы к своему сознанию, и прослеживать, насколько они близки тебе задача тяжёлая. С другой стороны, ты должен будешь вести обычную жизнь, внимательно и терпеливо следить за собой, своими словами и действиями. И тогда, при полном контроле изнутри и вовне, ты сможешь начать видеть связи и мотивы поведения и мыслей людей. И все последствия. Это главные истины, что поведут тебя дальше. Поведут нас вместе.

Я слушал, и щурился от осознания, что не упустил этого из-за глупого упрямства. Я гордился своим поступком. Я гордился собой.

— Как ты понял, что я вернусь? — спросил я.

— Мне достаточно было видеть твой взгляд, стыдящийся решений твоего ума.

Он помолчал.

— Ты ведь часто это делал, убегал. Но сейчас, со мной это было лишним. Жаль, что ты до сих пор не понял, почему поступаешь именно так.

— Как не понимаю, почему ты оказался со мной.

— Так или иначе, я был бы с тобой всегда. Мы должны вместе пройти часть своих путей, — странно произнёс Симон. И тут впервые я заметил нечто в его взгляде, похожее на беспокойство или тревогу. Он быстро отвёл глаза и подал мне чашку.

— Расскажи мне о профессоре, — решился я спросить. Мною давно владела мысль об этом человеке, который несомненно много значил для Симона.

— Я не буду о нём рассказывать. Очень скоро я познакомлю вас.

Посидев около часа, в половине третьего ночи я, наконец, открыл дверь своей квартиры. Здесь всё было также, как и несколько часов назад. Я не уходил навсегда, а просто был занят другим делом в другом месте.

***

Утром на работу пришлось отправиться в немного помятом и вчерашнем — вещи-то мои съехали. Хорошо, что уроков было немного. Дети необычно шумно и ярко выражали свои настроения — много спорили, шутили. Я заметил, что после своего победоносного поражения стал спокойнее реагировать на их выходки и показное поведение. Энергии, руководящей детством, всегда много, и она разнополярная, дикая, буйная. Если мне тяжело совладать с «колесом нрава», то, что говорить о бешеном потоке мыслей и слов учеников. Я решил постепенно менять формат нашего общения от положенной субординации к честности и уважению. И в награду получил ещё по два выезда с ними в каждом месяце. Но я не расстроился, я знал, что детям будет приятнее расшагивать по музеям, нежели весь день томиться в классе.

Вечера стали моим самым желанным временем суток.

— Я принёс тебе один волшебный напиток, — в привычный час ко мне входил Симон. — Если ты и дальше будешь уделять так мало времени сну, то заболеешь. Организму нужно восстанавливать баланс любой ценой, особенно после умственной нагрузки.

Он передал мне коробочку. Название чая было на немецком, состав — на латыни. Я немного знал латынь. В школе увлечения травами началось с гербариев и походов в ближайшие рощи, потом — в отдалённые, а потом уже и в лес. В общем, названия все были сплошь из наших широт. Я поставил коробочку на видное место.

— Как ты видишь наши беседы? — неожиданно услышал я и опешил. Наша размолвка по этому поводу была сейчас и обесценена! Симон уступал мне? Мне! Я не мог понять и поверить.

— Так же, — наконец выдавил я. — Так же, как раньше.

Симон улыбался.

— Своенравный Павел! Ты очень упрям! Почему не требуешь своего теперь?! Боишься снова проиграть?

— С тобой ощущаю себя магнитом — притягиваю противоположное желаемому. Раздвоение какое-то, — честно рассуждал я. — Это тяготеет больше к психологии. А я в ней не силён.

— Ты прав, что к психологии. Раньше, во времена Платона, Аристотеля, существовал высокий стиль бесед, объединяющий современные вычлененные дисциплины, как психология, история, этика, искусство речи, письма и прочее. Такое дробление не было нужно тем, кто развивал свои способности мышления до возможных пределов. Видеть человека, вести с ним беседу, задавать правильные вопросы, дискутировать, рождая новые мысли и находить общие с ним грани, попутно обнажая пропасти, разделяющие вас — вот, по-моему, единственно верная наука человеческого взаимодействия. Психология — лишь малая её часть, элемент, — добавил он, глядя на шкафы.

Мы сегодня обсуждали софизм, через те труды, которые мне удалось прочесть и понять ранее.

— Платон сложен гуманитариям. Люди аналитического склада видят в его диалогах сплошь геометрически правильные фигуры, сложенные в бесконечно прекрасный узор бесед, — говорил Симон.

— Ты опять.

— Конечно, Павел. А ты опять упрямишься. Это будет самый лучший пример. Ты поймёшь не сразу, но поверь, определённо почувствуешь результат.

На протяжении каждых вечеров я периодически отлучался делать кофе. В этот раз, когда я вернулся в гостиную, в комнате Симона не было. Но вот щёлкнула дверь, и он вошёл с большой коробкой в руках, доверху наполненной книгами.

— Отсюда ничего нельзя выносить, — сказал я.

— Но вносить-то можно, — ответил он. И стал доставать по очереди книги из коробки, ища пару ей в моих шкафах.

— Некоторые вещи недоступны или трудны для понимания, поэтому у каждой из них есть свой ключ, — говорил он.

Я молча пил кофе, наблюдая действие до конца. Когда Симон закончил, он подал мне первую пару книг и устроился в кресле напротив со своей чашкой.

Я посмотрел на книги.

— Ты с ума сошёл? Здесь восемь пар!

— Ты сам сказал, что хочешь по-прежнему. Учил древнегреческий?

— Не настолько, чтобы читать на нём! — я был в ужасе. — Тут с родным языком можно погрязнуть на годы, а с древним, ещё и мёртвым!

— Павел, прекрати! Ты же понимаешь для чего всё это.

— Для чистоты эксперимента, — вставил я угрюмо.

— Павел-Павел, ты в меня не веришь, — посмеивался мой друг.

«Мой друг» — как это странно звучало. Даже в мыслях. Я отложил книги.

— Сколько тебе лет? — я почувствовал общий настрой на личные темы.

— Мы — одногодки, — спокойно ответил он.

— У тебя есть семья? — настроился я закрыть пробелы в знании своего друга.

— У меня есть дочь.

Это было неожиданно.

— Грустная история с трогательным финалом, — продолжил сам рассказывать Симон, видя и моё смущение, и интерес. — Мы с её матерью были дружны с самого детства. Наши семьи жили рядом. Война в стране разлучила нас на время, и встретились мы уже в самой спелой юности. Результатом стала дочь. Мы обвенчались сразу, а вот оформить всё в положенном порядке нашей страны не успели. Помешали её болезнь и смерть.

— Где девочка сейчас?

— Дома, в Греции.

Получалось, Симон вырос там. И ко мне вплотную подкралась догадка, что он неспроста сегодня так охотно делится своей жизнью.

Он молча внимательно смотрел на меня с минуту.

— Чего испугался? — наконец, спросил он.

— Кажется, ты читаешь мои мысли, а меня это даже не заботит, — усмехнулся я. — Я подумал, что тебе надо бывать дома, с ней. И значит…

— И значит, я скоро уеду. Ты прав. Она хоть уже и большая, но оставлять её одну надолго не стоит. Особенно с бабушками — сплошная свобода для тела и тюрьма для ума.

Симон сейчас улыбался как-то по-особенному — мягко, по-отечески.

— Да и у профессора там много родственников. Он часто со мной туда ездит.

— А в этот раз? — с волнением спросил я.

Симон сверкнул синим, холодным взглядом.

— Тебе некогда будет скучать, мой друг.

— Кто же будет со мной по вечерам? — растерянно начал я. — А книги, квартира? И вообще, эта жизнь?

Симон залился смехом — заразительным, искренним.

— Как же ты быстро шагаешь от дружбы к привязанности, Павел, — сказал он сквозь смех. Но потом добавил чуть спокойнее:

— А может, ты не различаешь их? Остановись и подумай об этом.

Через полчаса я был в квартире один. Надолго ли я здесь? Надолго ли со мной Симон? Я последовал его совету, остановился на этом самом мгновении и понял, что очень счастлив.

***

Дни сменяли вечера. Моя жизнь неизбежно поделилась надвое — люди за пределами квартиры и Симон. Я внял его словам, и больше про отъезд мы не говорили. Я сосредоточился на своих возможностях в приобретении того, что он так старался вложить в меня. Мне стало интересно и самому на что я способен.

Первые недели были изматывающими. Я старался, и старался сильнее в отсутствии Симона. А после был рад замечать его яркий, синий блеск одобрения и гордости. Мной физически ощущалась необычная нагрузка на сознание, которая должна была способствовать его пробуждению ещё тогда, в далёкие студенческие годы. Я чувствовал, метод начинает работать. Это замечалось особенно вне дома. Я спокойнее воспринимал волнения толпы, её разные взгляды, но оставался на своём собственном месте. Я больше не жалел никого. Только сострадал в сложном пути. Мимо двигались массы людей, уже разоблачённые от моей горечи и неодобрения. Они сами выбирали свои дороги и шли туда, куда звали инстинкты, уровень сознания и возможностей. Среди них были те немногие, кто пытался думать и улавливать тихие созвучия жизней с течением времени и нравов. И эти немногие были понятны мне и особенно близки.

Я не хотел думать о будущем. Но оно настойчиво стучало разными вариантами. А я продолжал делать только то, что видел сейчас, сию минуту этого дня. Симон учил меня, что не стоит рассеивать сознание желаниями и просчётами грядущих событий. И что это врождённая и заманчивая черта разума каждого человека, которая не даёт идти дальше. Симон учил меня… Я был не против. Хотя мы и действительно были одногодками, он выглядел очень молодо. Уровень его осознанности и какого-то врождённого анализа были впечатляющи. Я восхищался и завидовал одновременно. Он смог правильно воспользоваться всем прожитым временем до. И успокаивал меня, заверяя, что это фантастическая реальность моих завтрашних дней.

— Я утром уезжаю на несколько месяцев, — однажды вечером, уходя к себе, объявил он.

Я сдержал разочарованный вздох. Был готов.

— Надеюсь, теперь ты понимаешь, что скучать будет некогда? — спросил он, указывая на гостиную.

— Отсюда ничего нельзя выносить, да и моё присутствие здесь ограничено. Я буду ждать тебя в своём доме. Буду очень ждать, Симон, — намеренно чеканил я.

Он подошёл и взял мою руку в свои — такой тёплый восточный жест.

— Эти две квартиры принадлежат мне. Всё, что тебе понадобится, ты в них и найдёшь. А я, — он внимательно посмотрел мне в глаза, — очень надеюсь найти здесь моего друга, моего упрямого Павла, который способен превратить упрямство в целеустремлённость.

Он обнял меня, а утром занёс ключи.

Я знал, что всё время его отсутствия должен буду потратить на преодоление огромной пропасти знаний, терпения и опыта, разделяющей нас.

Первые недели я неотступно следовал этой задаче. И даже с азартом добавлял себе новых. Но жизнь есть жизнь, и она движется вне зависимости от наших планов и желаний. Тем твёрже мы должны гореть решимостью.

Глава 2. Нужное наказание

Странная глава моей судьбы была завершена. По сути, я мог замедлить скорость и не нервничать от неуспехов. Но эту историю начал и окончил Симон, и по инерции заданного темпа я продолжал дело друга. Каждый вечер тонул в тишине и шелесте страниц. Мрак понятий о жизни светлел. Я иногда обнаруживал себя в странном полусне среди чужих мыслей, близких и понятных мне. Которые были мои и не мои? Книги из квартиры Симона на самом деле были не просто ключами, а подробными картами мира между строк. Они придавали совсем иной смысл прочитанному. А может быть всё, что я когда-либо читал и понял, имело совершенно другой смысл? В общем, мне было хорошо одному, какое-то время.

Когда со сцены уходит один персонаж, неизменно должен появиться новый. Сцена не может быть пустой, пока мы живы. Своим присутствием Симон словно отодвигал насущное, ординарное, примитивное.

Работы становилось больше. На свою квартиру я заезжал редко — только за необходимыми вещами. Из выходных у меня оставалось только воскресенье, потому как коллеги по «более важным дисциплинам» не поддержали моего искреннего сближения с учениками. Как и не оценили внушительного количества наших поездок за счёт их уроков. Дружно они придумали «наказание» за всё и сразу, и мне поставили часы по субботам. Мне и более никому. Чем больше я стремился сократить пропасть между собой и Симоном, тем больше и глубже становилась трещина между мной и прежним миром. Хорошо, что друзей, которым я был бы обязан присутствием в их жизни, у меня не было. И даже те немногочисленные связи полу дружеского характера, стремительно выцветали до оттенка «просто знакомый». Поначалу я испытывал недоумение, не от посредственной злости людей, а от того, как сам реагировал на их упрёки и насмешки. Я перетерпел это и позволил судить меня так, как им того хотелось. Но были среди них и особые упрямцы.

— Ты опять убегаешь, так быстро? — стандартный сарказм в общем кабинете уже звучал скорее не для меня, а для остальных зрителей.

— Спорю, у него появилась новая Влада!

— Или старая, — не стеснялись некоторые обсуждать при мне.

— Не может человек столько времени проводить в одиночестве! И не должен! Может тебя записать к коллеге? Лев Николаевич, что говорит о таком поведении ваша психология?

И поднимался птичий гомон. Тема, конечно, быстро кочевала от меня к личностям присутствующих. Потому как главная страсть нашего времени — стать законным центром сессий с психологом, водружая свои проблемы поверх всего. Вот только то, что происходит и должно происходить дальше, не выглядит привлекательно. Окинув взглядом интеллигентную толпу коллег, я тихо и вежливо вставил прощание и удалился.

На улице было морозно и свежо. Зима. Яркие гирлянды скрашивали неуютность холода и короткого дня. Я решил сделать крюк и пройтись самыми нарядными улицами. Глаза людей искрились иллюминацией. Среди своих проблем, роя мыслей и желаний, было так занимательно наблюдать тот волшебный, почти мистический миг переключения каждого на краски и яркость вокруг. Люди поднимали невидящие глаза на гирлянды и ёлки, и я ловил в каждом таком взгляде секунду, восхищённую секунду, родом из детства. Но вот миг растворялся, мысли настигали новой волной и прохожие погружались в тени своих воспоминаний и желаний, вечно недостижимых и порой нелепых.

Вдруг я услышал своё имя и слишком знакомый голос.

— Стой! Стой, Павел!

С другой стороны дороги ко мне бежала Влада. Но светофор был красный, и она нетерпеливо махала мне руками. Сколько движений — ненужных, бесцельных. Выход лишней энергии. Лишней… Вот она уже перебегала в числе первых дорогу, принимая недовольные, вызывающие гримасы, когда кто-то оказывался на её пути. Мне вспомнилось, что за рулём она была также нетерпелива.

Влада подбежала и подпрыгнула рядом, принимая счастливое лицо «для меня»:

— Где ты живёшь? — начала без церемоний она. — На нашей квартире тебя нет, на твоей работе ходят разные слухи. Одни говорят — у женщины, другие –в какой-то секте, — сыпались фразы.

Мы неспешно двинулись в сторону центра.

— Ты, надеюсь, не на свидание? — остановилась она.

— Нет, Влада. Я хочу на центральную площадь, мои сказали, что сегодня там установили ёлку. Должно быть красиво.

Она немного растерялась, но захотела присоединиться. Несколько минут мы шли молча. Я знал, как тяжело ей это даётся.

— Я так была зла на тебя, — начала она, — и это было заключительным кошмаром моих неудач в Европе. Эта злосчастная Греция, мелкая стана сомнительной культуры! Возмутительная неблагодарность друзей, и ещё ты огорошил меня своей новой жизнью!

Среди её слов, разлетавшихся как бисер от стекла, меня зацепила только Греция. И я уже с улыбкой перебирал воспоминания.

— И как можно было вляпаться в такую чёрную полосу?! Я помню, что ты говорил, когда я уезжала, — невзначай вставила она, — и хотела извиниться, но ты так пугал меня своей «серьезностью». Я много думала об этом. Хорошо, что я не осталась, а то мы бы обязательно поженились и, возможно, уже планировали этих детей, — поморщилась она, искоса посматривая на меня.

Единственный ребёнок, она была далека от опеки и заботы о ком-либо, в том числе и о себе. Я молчал и даже не имел желания оспаривать её истины. Может быть тогда, до отъезда, но не сейчас.

Она была недовольна своим монологом.

— Я хотела поговорить с тобой, — продолжила она, — поначалу я сердилась, что ты не поехал со мной! А потом, ещё и не смогла найти тебя на нашей квартире! Скажи, к кому ты переехал?

— Я живу в гостях.

— Ясно, тебе нелегко появляться там, где мы были вместе, — сочувственно заключила она. — Мне бы тоже было тяжело.

Поведение Влады выдавало волнение. У неё была причина для этого разговора и, видимо, веская.

— Помнишь, я не успела вступить в наследство?

Я кивнул, вспоминая эту печальную и глупую историю.

— Теперь, — продолжала она, — пока идёт суд, они не пускают меня в квартиру.

— Почему? — удивился я. Влада была единственной наследницей вполне роскошной недвижимости.

— Понимаешь, когда я уехала в эту злосчастную страну, я взяла все деньги, на всякий случай, и кредитки тоже. И, конечно, всё потратила, — тихо закончила она.

С минуту мы шли молча и, не дождавшись моих вопросов, она подвела итог сама:

— В общем, я без денег и без жилья. И хотела бы пожить у тебя.

— Живи, — сказал я и сразу достал ключи.

Она испуганно остановилась.

— Но это ничего не значит, ты не думай, что мы вместе, — заговорила она.

— Я и не думаю, — улыбнулся я. — Влада, мы не вместе. Я живу в другой квартире, а моё жилье всё равно пустует. Там есть всё необходимое тебе сейчас.

Она взяла ключи и разочаровано посмотрела на них.

— Смотри, уже пришли, — сказал я, указывая на огни площади.

Миллионы тёплых жёлтых фонариков, как искры кружились геометрическими формами чьей-то фантазии. Узоры то сходились, то рассыпались, потухая в пространстве. А сам символ праздника был невероятен и великолепен — высокая гордая зелень, сплошь усыпанная искрящимся стеклом. Дерево таинственно светилось изнутри и снаружи! И вызывало чистейшее чувство невинного восторга! Как можно пройти мимо? Как можно остаться равнодушным? Или ещё хуже — прятать искреннюю радость под маской показного безразличия. Я светился вместе со всеми огоньками этой площади, улыбка блуждала на моих губах, мысли улетели в далёкую страну «сомнительной культуры»…

— Как прекрасна жизнь, — сказал тихо я.

Влада стояла рядом с удручённым видом и непонимающим взглядом смотрела на площадь.

— Ну пойдём, я замёрзла, — нетерпеливо закончила она.

— Ты иди, а я посижу здесь. Нам всё равно в разные стороны, — просто сказал я.

Она секунду колебалась.

— Ты не проводишь меня?

Я отрицательно покачал головой. На большее она бы сейчас не решилась. Я исполнил её просьбу, и этим обезопасил будущее от других её желаний. Пока. Но этого ей было недостаточно. Стабильность в жизни Влады отсутствовала полностью, когда она оставалась одна. Ей необходим был помощник для решения «неважных и скучных» проблем. Путаные мысли, спонтанные поступки частенько не пускали её к желаемому. Она чувствовала, что получает не то, что нужно. И сейчас ей было хуже и труднее, чем до разговора со мной. Я это рассчитал уже при её первых словах и вспомнил о Симоне и его аналитике.

Через пару часов я был в квартире, перекусил и разложил очередные пары. Меня ждали вещи сложные, требующие тотального погружения. Из одной книги выпал листик, я поднял его и увидел неожиданное послание: «Моя гостиная. Третий шкаф, восьмая полка. Третья слева». Мне, видимо, не хватало ещё книги, которая была у него в квартире. Я отправился туда.

Пару минут я просто стоял в темноте коридора, дыша атмосферой наших встреч и разговоров. Сентиментальность вернула меня к воспоминанию, как Симон говорил о потерянных мгновениях в грёзах прошлого или будущего. И я сразу же щёлкнул выключатель и отправился на поиски.

***

Очень скоро увесистый томик в старом переплёте был найден. Я машинально пролистал его и не удивился снова выпавшему листику. Это была уже не записка, а целое письмо. Я сел в кресло.

Посередине красиво темнело — «Другу». Я вздохнул и развернул бумагу.

«Если ты нашёл это послание, значит нам обоим есть, чем гордиться. Пропасть, которая так тебя пугала, стала намного уже, и я могу видеть тебя на другом обрыве. Мне становится радостней от того, что я нашёл в толпе знакомый блеск ищущих света глаз. Прости мою настойчивость, а порой и показную холодность. Только это способно подтолкнуть к пути рядом со мной. Твои успехи сегодня ничего не будут стоить завтра, если ты остановишься хоть на миг, тогда пропасть не даст нам даже разглядеть друг друга. Но знай, в этот момент я горд нашей дружбой! До скорой встречи, мой упрямый Павел.

P.S. Я помню, что наш век XXI. Вот адрес моей почты…»

Я улыбался, как на площади часами ранее. Было тепло и спокойно на душе. Словно эти несколько мгновений мы провели вместе, как и прежде — обычным вечером в его квартире.

Я вернулся к себе и ещё из коридора услышал звонок. Наш век с его благами и достижениями душил настойчивостью. Я не любил говорить по телефону, все это знали и звонили только по самым важным случаям. Но то была Влада.

Поинтересовавшись банальными вещами, где лежит какая вещь, она снова попыталась исполнить своё желание и стала настойчиво просить, чтобы я приехал и скрасил её «чёрную полосу».

— В качестве кого, позволь спросить? — удивился я такой попытке.

— В качестве друга и хозяина квартиры, — хихикая в трубку говорила она.

И вдруг я осознал весь смысл, который вкладываю в слово «дружба» и ужаснулся, как мало раньше думал об этом. Сейчас, на краю отношений с Симоном, я даже не знал, как назвать большинство моих связей с людьми.

— Мы с тобой не друзья, Влада, — честно сказал я, — мы были в отношениях.

— Да что с тобой! — капризно вскрикнула она. — Не надо обижать меня! Мне тяжело. Понимаешь? Тяжело! А ты как ребёнок!

Я вздохнул, когда услышал гудки её обиды. Возможно, это было неправильно — расчётливо отдать ей ключи и этим выиграть себе форы. Возможно, не было правильным говорить всё так, как есть, но вины я не испытывал.

Я перечитал письмо Симона, сохранил в памяти компьютера его адрес и двинулся дальше штурмовать пропасть. Азарт от разоблачения многого, что казалось раз и навсегда понятым ещё в юности зашкаливал, я словно шёл по нетронутому снегу и иногда обнаруживал занесённые следы впереди.

***

Сегодняшняя перепалка в учительской меня не касалась. Я почти успел порадоваться этому, как в дверях появилась Влада.

— Какой сюрприз, девочка наша! Вы пришли узнать об успеваемости брата или пожаловаться на нашего коллегу? — шутки сыпались и были с неприятным привкусом злости и сарказма.

Влада поначалу нашла такое внимание удобным, но позже ей стало неуютно от открытого нахальства толпы. Я немного подождал кульминации бесцеремонности и спросил:

— Ты ко мне?

С видом только что спасённого, она закивала, и мы вышли на улицу.

— Как ты там работаешь?! — с ужасом проговорила она, — это такая наглость! И все они — учителя! Ничего не скажешь, интеллигенция!

— Люди разные, — тихо ответил я, — я учу детей, а не их. Что ты хотела?

Она приняла серьёзный вид.

— Ты вчера мне нагрубил и не перезвонил! А потом я всё поняла, — Влада внимательно смотрела на меня. — Помощь нужна не мне, а тебе. Скажи, что с тобой происходит? Ты скрываешься ото всех и убегаешь в никому неизвестное место.

— Ты мне ничего не должна, Влада. Что ты хочешь от меня?

— Я? Помочь. Тебе тяжело, я вижу, а эти все, — она хмыкнула в сторону школы, — не могут ни поддержать, ни понять.

— А ты, значит, можешь? — улыбнулся я.

— Я должна. Мы друзья, и неважно что ты напридумывал. Мы не можем быть чужими. И никогда уже не будем.

Я удивился её словам, она была права. Раз связанные люди не могли внезапно стать словно незнакомыми, это было нелогично.

— И как ты хочешь мне помогать, если даже я не знаю в чём?

— Чаще буду рядом, — начала она заготовленную речь.

Я перебил её:

— Влада, послушай, я не прогоняю тебя из своей жизни, если хочешь — будь в ней, но пойми, мы не вместе. Я смирился с этим, когда ты уехала. У тебя достаточно знакомых и друзей, чтобы найти среди них подходящего для отношений.

Она всё ещё внимательно смотрела, в поисках бреши в моей честности.

— Или ты на меня обижен, или у тебя кто-то есть, — заключила она.

— Ни то, ни это, — я взял её под руку и повёл к дороге. — Ты домой? Вызвать такси?

Ей не понравилась такая перспектива, а упрямство женщин — самая несгибаемая вещь на свете.

— Я сегодня останусь с тобой, — сердито сказала она.

Я посмотрел на неё.

— Со мной, но не у меня. Договорились.

Это опять была половина. Но она кивнула. Мы зашли в кафе.

— Ты нашла работу? — я стал задавать логичные вопросы в её положении. Пока дело о наследстве было в суде, Влада не могла распоряжаться ничем. И так как все деньги она умудрилась оставить в поездке, ещё и влезть в долги, то мои вопросы были более чем уместными.

— Ты о чём? — заулыбалась она. — Я и работать! Не смеши!

— Ты же работала до отъезда в Грецию.

— Для визы. Павел, неужели ты не знал, что праздных элементов не пускают надолго в серьёзные страны.

Она стала выбирать кофе, а я пытался побороть внезапное отвращение.

— Что ты будешь? — спросила она, показывая меню.

Я взял лист и отложил его.

— Ты планировала уехать ещё до наших отношений?

— Ну да, и хотела, чтобы ты поехал со мной! Неужели ты не замечал, как я напоказ агитировала всех и каждого уехать отсюда? Но ты заупрямился. И видишь, как вышло, — по-детски пожала плечами она.

Становилось неприятнее и тяжелее копаться в прошлом. Получается я зря пытался быть честным в чужом сценарии.

— А сейчас? Что ты думаешь делать дальше? — я начинал волноваться. Блуждающий взгляд Влады, нервозность её жестов — говорили не о лёгкости и наивности, а о некрасивых намерениях, с которыми она отчаянно пыталась примирить свою совесть.

— Я хочу найти поддержку. А получается, что мне помогаешь только ты.

— Хорошо. Но я помогаю, видимо, не так или недостаточно хорошо, если ты снова здесь, — я внимательно следил за её прыгающим взглядом пытаясь найти ему причину.

Она долго не решалась, но и молчание было нестерпимо.

— Поддержи хоть ты меня! Все говорят, что я веду себя неправильно, — скрипучие капризные слова вырвались мгновенно. — Что же плохого в том, что я хочу жить легко?! Чтобы не давили обстоятельства, чтобы окружали друзья. Вот ты, почему так просто отпустил меня? Я ведь до последнего думала, что ты устроишь сюрприз и вытащишь второй билет на мой рейс, и мы улетим из этого душного города в прекрасное будущее, — она говорила быстро, боясь передумать. — Конечно, я не смогла там одна! Все они были в парах, вместе. И я вспоминала о тебе! А ты не звонил! Я почувствовала себя виноватой и когда прилетела, то первым делом заехала на квартиру. Знаешь, невыносимо бродить там одной посреди ночи!

Она затихла, глаза её блестели. В рассказе Влады моё участие выглядело совершенно неприглядным, я решил последовательно разобраться с этим.

— Получается ты мне не поверила, когда я сказал, что жизнь в другой стране так не начинают, убегая от сложностей? Прости, но я не смог предложить тебе ничего большего, кроме семьи… Я ведь действительно был к этому готов, Влада. Но лучше строить семью хоть на какой-нибудь твёрдой почве. А переезд означает поиски приключений. При всём твоём лёгком отношении к жизни, к людям, я был готов заботиться о тебе бескорыстно здесь. Почему же ты уехала? И на самом ли деле ты чувствовала себя виноватой там, среди друзей? Или лишней? Чего ты хочешь снова?

— Заботы, — тихо и капризно сказала она, — я хочу, чтобы обо мне заботились! А вы все хотите что-то взамен — денег, времени, семьи, обязательств! Я больше не могу так! Я устала! — Влада откинулась на спинку стула.

Я смотрел на неё и думал: «Милый, маленький ребёнок, как же тебе было бы хорошо со мной — под опекой, окружённой заботой, но… Твоё желание исполнилось раньше».

— Я не знаю, как помочь тебе, я не специалист в психологии, но договориться могу. Хочешь?

— Ты говоришь, как все — проблемы у меня! — мрачно сказала она, — Но я этого и не скрываю! Я прошу помощи, а ты хочешь записать меня к психиатру!

Мы помолчали.

— Если ты веришь, что я действительно хочу тебе помочь, то послушай и постарайся не сердиться. Когда ты уехала, я понял, что твои желания и свобода выше понятий семьи и доверия, и смирился с этим. Я знал, что ты вернёшься. Ведь ты не хотела помочь людям в другой стране, а хотела включить их в свой «лёгкий» сценарий и раствориться в толпе себе подобных. Но, Влада, когда люди в паре, их двое, мнения двоятся — за и против — и сложно сосуществуют вместе. Они держатся друг друга, дорожат этим балансом. У тебя никогда не было второго полюса для равновесия, и когда всё рухнуло там, ты вспомнила про меня. Прости, но теперь я не хочу с тобой отношений, я не являюсь вторым полюсом твоих взглядов, потому как мы даже не противоположности. Я это понял стоя в аэропорту. И если б ты не уехала, я бы так и пошёл вслепую играть «не свою» роль. И как бы нам было трудно. А сейчас я действительно хочу тебе помочь. Ты будешь жить в моей квартире столько, сколько понадобится — до суда, после. Я туда не вернусь. Но думать о своём завтра тебе придётся самой. Я предложил тебе походить на сессии, чтобы тебе стало проще разобраться, чего ты хочешь, а не в том, что и сколько тебе должны. Мой коллега — психолог со стажем, в школе работает по сердцу, и вообще, он очень хороший человек, и за его плечами много лет частной практики. С ним ты намного быстрее всё поймёшь.

Влада слушала. И я надеялся, что поверила в мою искренность. Но что было точно, она услышала чёткое «нет» отношениям со мной. Я больше не хотел злоупотреблять её положением и «по-отечески» указывать, что заботиться о себе — это первое, что должен делать каждый, не рассчитывая на удобных людей. Мы более не обсуждали её сложную полосу жизни.

Очень скоро мы допили кофе и прогулялись по вечернему городу. Похоже, Влада поняла, что я не старался ни избавиться от неё, ни использовать, и повеселела. Но когда я остался один в своём дворике, то выдохнул.

***

Если Влада и поверила мне, это не означало что обрела уверенность. Она предпочла избегать решения проблем, окружив себя «лёгкими» компаниями. Судебный процесс подходил к завершению. А пока я работал её психологом. Мне же не надо было платить за то, что я говорил правду. Она спорила со мной, ругалась, обижалась, но снова искала встреч и заполняла всё моё время, очень грубо пользуясь терпением. Но я не мог оставить её одну.

А вот ночь была только моей. Иногда я просыпался на стопке книг, иногда — не спал вовсе, но так или иначе, я продолжал всё начатое с Симоном. Спустя пару тройку недель Влада немного успокоилась и стала менее требовательна и капризна. Почему я принимал всё так безропотно и терпеливо? Я понимал, что это было следствием моих слепых, нелогичных поступков ранее. И решил пройти этот опыт, во что бы то ни стало!

И вот, момент настал. Я даже разволновался, когда в течение дня ни разу не принял входящего звонка Влады. Обычно она отмеряла каждый час своим голосом. Вечером я позвонил ей сам, и оказалось, что она весь день была в суде на окончательном заседании. Дело, конечно же, она выиграла и теперь была более спокойна, ожидая вступления решения в силу и «заслуженных и долгожданных благ» — как она выразилась.

Следующие несколько дней были просто роскошными! Я купался в блаженстве одиночества. В других книгах также находились послания от Симона — маленькие, но такие тёплые, и я решился написать ему.

«Дорогой друг! Жизнь очень многогранна и тем азартнее попытки включиться в её сложный рисунок, истинный смысл которого постигнуть невозможно. Я думаю, ты знаешь, что я стараюсь. Я счастлив. Спасибо тебе. И не сердись, но я скучаю. Пребывать среди важных озарений без живого общения тяжело. Знаешь, теперь всё напоминает слои масла на древнем холсте, некоторые на поверхности, а некоторые — для закрепления более глубокого и важного. И вот они-то и ближе всех к самой сути и часто невидимы глазу. Меня всё меньше и меньше заботит суета, я брожу среди причудливых теней своих прежних желаний. Мысли более покорны замыслам, и я осознаю, какое это счастье — в густых дебрях философии найти следы, уже шедших здесь ранее, до тебя. Я знаю — это твои следы. И вижу, куда идти».

***