Предисловие
Приветствую тебя, мой читатель!
Я рад, что ты здесь. Если ты коснулся этих строк, значит, наш внутренний отклик совпал.
Перед тобой цикл из 25 стихотворений.
В этом сборнике мой честный опыт: поиск себя, иллюзии и реальность, конфликты и борьба, смирение и одиночество, отчуждение и вера, трансформация и мудрость.
Я писал, чтобы услышать себя, а теперь зову и тебя пройти этот путь вместе со мной. Если хоть одна строчка из моего сборника сделает твой день лучше, значит я точно жил не зря.
И последнее.
Все смыслы, чувства и образы в этой книге — мои.
Каждое состояние было прожито лично.
Однако в работе над ритмом и формой я прибегал к помощи ИИ.
Подобно тому, как классики годами шлифовали строки, обращаясь к словарям, учителям и друзьям-поэтам, так и я воспользовался технологичным редактором.
Приятного прочтения.
Часть I. ПАДЕНИЕ
Моё кино
Я живу в своём кино,
Где сюжет мне дан без роли.
Я — и свет, и полотно,
И дыхание в неволе…
Снимает камера парад,
Не давая сердцу доли.
Достаётся сто наград
Лишь актёру — и по роли.
Вижу я, как ищет блеск
Всё живое, всё земное…
И на ощупь жаждет текст,
Что спасёт, раскроет, смоет.
Но и я — не глас витрин,
Не герой, не эпизод,
Не сияние картин —
Просто есть, и просто — вот!
Ты — искусство вне строки,
Словно музыка без нот,
Словно вечер у реки —
Просто есть, и просто — вот!
Но желаю всей душой:
Не любви из кадров сна,
А объятий под луной,
Где Божественность видна.
Бывшей
«Так опасно в своём кино — искренне верить, что любишь живого человека, оставясь влюблённым лишь в образ».
Мне маска гордости ясна — в ней нет изъяна,
Но в свет души твоей теперь закрыта дверь.
Моя же правда оказалась лишь обманом,
И тень вины — мой самый горький зверь.
В твоих глазах не лёд, а отреченье —
Финал моих неверных аксиом.
Я строил образ — в том моё паденье:
И за рисунком не увидел дом.
Мне эту боль никак не искупить.
Зачем же я теориям служил?
Не могу тебя… живую… отпустить!
Ты не простила. Но я тобой лишь жил.
Разлом
Тебе приятен добрый жест,
Но там, в глазах — немой протест.
В судьбе таких бушует шторм,
Где трепет сердца — зримый гром.
В них не ищи — невольно, пусть —
Чужую радость или грусть.
В разбитых, слабых, но живых
Ты слышишь…
Мой смиренный стих?
Пошёл ты вон! Он бьёт под дых!
К чертям покой в пустом окне,
Когда всё плавится в огне!
И слёзы градом по душе —
В безумном, диком мятеже.
Разлом внутри — накрыла ртуть,
Здесь только яд — не продохнуть.
Ложный трон
Беспечный дух — в плену мечтаний —
Писал свой образный пролог.
Но час настал для истязаний —
За тяжкий грех суровый срок.
В чужих глазах ища спасенья,
Взошёл на трон наивный князь.
Душа застыла над пустыней,
И с миром потерял он связь.
Вернулось сердце сокрушённым,
Мираж развеяться не смог.
Всё, что снилось окрылённым,
Осело прахом возле ног.
В четырёх стенах, надрывно,
Слился крик в бетонный холст.
Жизнь бесплодна, непрерывна —
И трон воздвигнут на погост.
Тюрьма
Мой голос алчет, жаждет воли,
Но в горле — буря и застой.
Бегу в кольце…
До крика
Боли острой: «Боже!» —
Смириться не дано с тюрьмой.
Какой урок…
Темницей выжженный ожог:
Мой демон выкрал ключ в пути.
Но сможет ангел в ад сойти?
Услышать, как её душа там плачет,
И что её неволя значит…
Аидов сон
На ребре границы Стикс,
По реке, ведущей вниз,
Где туман тяжёл и сиз, —
В сновиденье — вечный странник,
А паромщик — сей избранник,
Бросил медь к Аиду вниз.
Там в оковах стонут тени —
Ангелы в плену смертей.
Им не выйти из владений
Без любви и без цепей.
Вепрь боли, зверь из власти
Нас калечит в чёрной пасти.
Там же вижу под горой:
Бесы мечутся толпой
В край, где круг царит незлой,
Но я слышу только вой…
Сон исчез. И вот — черта.
Я в слезах у врат моста.
Между ангелом в аду
И бесом райским… На беду —
Застыл. Ни звука поутру.
Лишь сера липнет к языку.
Всё — лихорадка в злом пожаре,
И явь страшнее сна в кошмаре.
Угас мой дух в пылу страданий.
Портрет
В горьком осадке бессонных часов,
Где вязнет рассудок в бреду помутнений, —
Лукавые звуки чужих голосов
Да пепел забытых, ужасных волнений.
Лицо — безупречно, как гладкий атлас,
Но в раме застыла черта Дориана:
Из впадин пустых и предательских глаз
Глядит темнота векового изъяна.
Там холст оживает в полночном углу,
Гниль проступает изысканным швом.
На собственный суд, как на праздник, иду,
В груди ощущая стальной перелом.
Часть II. СУДЬБА И ОЧИЩЕНИЕ
Ахиллес
Он Стиксом омытый, в бесстрашии рос,
Самою отвагой отмечен насквозь.
И жизнь на алтарь своей славы вознёс —
Он право на песни мечом преподнёс.
И ведал войну — как стихийную высь,
Где в молнии бега потери неслись,
И в личном, отточенном танце сплелись
Его же клинок и летящая кисть —
В той в грации жеста есть хищная рысь.
В доспехах литых, сопричастный богам,
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.