Бесплатный фрагмент - Тишина, с которой я живу

У окна спать холодно. Оттуда поддувает. В холодное время его утепляют, а пока лето, никому нет до этого дела. Кровать маленькая и неудобная. Я слишком велик для неё. Мои длинные ноги, худые и слабые, вынуждены поджиматься и проводить в таком положении всю ночь, пока не поднимется солнце. Но я люблю спать у окна и следить, как начинает светать. Сколько себя помню, наблюдаю за этим, сколько себя помню, мне это не надоедает.

Небо всегда одно. Одно и то же небо над головой, которое не меняется. Только облака, птицы, туман, луна, звёзды, солнце… Небо показывает то, что внутри, что оно чувствует, а само оно неизменно висит над головами.

Каждый рассвет новый. Каждый рассвет красивый. И я люблю наблюдать, как спальня, где спят ещё шесть мальчишек, вдруг становится розовой или красной, как виднеется тень на противоположной стене, как рано начинают петь птицы.

Я плохо сплю. Ведьма говорит, что это ненормально, и пытается меня лечить, но я слишком слаб, чтобы лечиться. Мой организм — предатель, я выше всех остальных мальчишек, словно натянутая струна укулеле Аквамарина. Мне нравится его укулеле. Я даже пробовал играть на ней, но ничего не вышло. Пальцы моих рук тоже длинные и слабые. И мой позвоночник тоже. Он такой слабый, что ему тяжело носить прямо мою голову, и я часто горблюсь. Ведьма боится, что у меня будет горб, когда я вырасту. А я боюсь вырасти. Куда мне ещё расти?

Я аккуратно ставлю свои ноги на пол. Выпрямляю их и спиной чувствую солнечное тепло. Сижу так, зажмурившись, как кот, несколько минут, а потом вдеваю ноги в ботинки без шнурков и шуршу к Пустому.

Пустой спит прямо напротив окна, и солнце должно ослеплять его своим появлением, но в отличие от меня Пустой спит как в последний раз. Я сажусь на его кровать, в которой предательски поскрипывают пружины, и тихо расталкиваю его:

— Давай в следующий раз, — мямлит он.

— Ты и в прошлый раз так говорил, — шепчу я.

— В следующий раз обязательно. Ну, Водоросля!

Я его не слушаюсь: хватаю его за подмышки и привожу в сидячее положение.

— Смотри, какая красота!

Он приоткрывает один сонный глаз и смотрит в окно напротив:

— Да, — и пытается завалиться назад, но я ему не даю.

— Надевай свои ботинки, или они окажутся у тебя на кровати. Один, два…

Пустой бывает брезглив. Я держу его ботинки за шнурки над пожелтевшей простынёю. Они едва раскачиваются, и песок со вчерашней прогулки крошится на кровать.

— Водоросля! — он выхватывает ботинки и резко, с нескрываемым недовольством надевает их.

Я тем временем стряхиваю песок с кровати на пол.

Мы встаём. Я выше его на целую голову. Мы идём к моей кровати и перелезаем через окно, оставляя каждый по одному следу от правого ботинка. Мы проходим по широкому подоконнику, держась за трубу, и залезаем на крышу. Третий этаж, утро только началось, холодно. Пустой ёжится и что-то бурчит под нос. Мне холодно и тепло одновременно. Люблю, когда и холодно, и тепло. В такие моменты чувствую себя невероятно живым и красивым.

— В какой стороне кладбище? — вдруг спрашивает Пустой. — В этой? — он указывает прямо перед собой.

— Нет, там заброшенная стройка. Кладбище в противоположной стороне. Отсюда не видно, надо лезть выше.

— Не полезем.

— Не полезем.

Нас окружают дома. Сплошные высотные дома, поэтому неудивительно, что Пустой путается в направлениях.

— А что за стройкой? — спрашивает он.

— Не знаю, не бывал, но говорят, что там есть озеро.

— Кто говорит?

— Ну, Тёмный так говорит.

— Он там бывал?

— Может, и бывал.

— А я думаю, что не бывал. Тёмный врёт, — Пустой не любит Тёмного и боится его.

— Можем сходить, проверить.

— А оно далеко?

Я пожимаю плечами.

— Спасибо, что разбудил.

— Мне нравится это место, потому что отсюда видно рассвет. Видишь ту пустошь? Вот если бы не она, рассвета не увидать.

Мы молчим. Пустой неразговорчив и по-своему нелюдим. Я хожу с ним за компанию. Парни нечасто берут меня с собой играть, потому что я хилый, а Пустой любит проводить время с собой. Однажды я просто увязался за ним, и мы так с самого завтрака и до обеда провели время вместе, не проронив ни слова. Я просто шёл за ним. Почему он тогда не испугался? Я бы испугался. Наверное, потому что знал, что я слаб и ничего не смогу ему сделать.

Мы можем молчать с ним часами. Можем собирать камни у границы Дома и молчать. Можем строить башни из песка и молчать. Можем рисовать мелом на асфальте и молчать. Ему нравится, когда с ним молчат. А мне нравится проводить с ним время. Оно всегда спокойное и размеренное. А ещё он ни разу не назвал меня дылдой и слабаком.

— Давай обратно, я замёрз, — Пустой аккуратно встаёт, боясь упасть с крыши.

Я тоже поднимаюсь. Мы возвращаемся тем же путём. Пустой возвращается в кровать, заворачивается в одеяло, ворча, что она теперь холодная. Я беру зубную щётку и иду чистить зубы.

Разбудят нас ещё только часа через три. Летом светает очень рано. Я натягиваю рубашку, большую мужскую, которая лишь чуть велика мне по рукам, но слишком широкая, поэтому я её никогда не застёгиваю. Всё равно под ней майка. И натягиваю штаны, которые малы мне по длине и закрывают голень только наполовину.

Спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Каждый прыжок громко раздаётся эхом в коридоре и поднимает небольшой столб пыли. На первом этаже я провожу большим пальцем по ботинку и собираю эту пыль. И, конечно, вытираю его о свою майку, оставляя на ней пятно.

У входа, на стульчике за партой, сидит Пастух. Он уже старый. Ему, наверное, сорок пять лет. У него седые короткие волосы, седая бородка и седые усы. Это его рубашку я ношу. Он делится со мной вещами. За это я люблю его.

— Ну, что за лягушонок! Почему бы не спуститься по-человечески? Весь дом разбудишь!

Я беру стул, предназначенный для посетителей, и ставлю его рядом с Пастухом. Теперь мы оба за одной партой. Пастух любит разгадывать кроссворды, читать и писать письма. Я люблю разгадывать с ним кроссворды, но больше всего я люблю переписывать его письма в тетрадь. У него очень красивый почерк, ровный, каждая буква как на подбор! А я пишу коряво, буквы расползаются то вверх, то в низ, и исписанные мною листы становятся похожими на морскую гладь. Мне трудно уверенно держать ручку. Но я стараюсь, хоть каждый раз выходит плохо.

Я старательно вывожу каждую буковку, чтобы сделать её максимально похожей на оригинал. Пастух говорит, что у меня прогресс.

Пастух не спал всю ночь. Это видно по его глазам. Он устал, хоть и рад мне. Я знаю, что как только кто-то ещё из взрослых войдёт в наш дом, он пойдёт по своим делам. Наверное, спать, или читать, или искать новые кроссворды. Но больше всего я люблю представлять, как он отдаёт кому-то свои письма. Никто вообще уже не пишет письма. А Пастух пишет. Романтик.

— Нажимай на ручку сильней, силу-то приложи!

Я трясу уставшей рукой:

— Сегодня было тихо?

— Тихо, тихо. Как всегда. Спите как мыши.

— И на крышу даже никто не лазил?

— Ах, ты негодяй! И откуда в тебе только это шило в заднице?

— Не знаю. А ты в детстве какой был?

— Не помню. Не был.

Его лицо вдруг становится строгим, и он смотрит на меня. Я резко начинаю выводить буквы.

— На, хватит, — он подталкивает мне кроссворд.

— Но я даже половину не написал!

— Отдохни, — говорит он заботливо, и я уступаю.

Нечасто со мной так заботливо говорят. В такие минуты будто солнечное тепло окутывает и целует в лоб.

Потом приходит Ведьма. Старая, широкая в груди и бёдрах, с пышными седыми волосами, убранными назад, в сером балахонистом платье, простом и дешёвом, и в чёрных туфлях-лодочках, пыльных и поношенных.

— Мешает? — спрашивает она чуть хриплым голосом.

— Нет, спокойный, — Пастух закрывает кроссворд, в котором я ещё не успел дописать слово, и забирает себе. — В следующий раз допишешь, — и он уходит.

Я следую за Ведьмой, а она, не оборачиваясь, произносит:

— Стул на место верни.

Бегу назад и ставлю стул в ряд к остальным, а затем догоняю её. Она любит порядок.

На кухне Ведьма готовит всем завтрак. Она не разрешает помогать, не разрешает бродить по кухне, трогать продукты и посуду, поэтому я молча сижу в углу у двери и наблюдаю за её движениями. Она старая, но ловкая: у неё всё так легко и складно получается. Её движения как музыка, красивая, отточенная, лёгкая. Я знаю, что мои движения не такие: широкие, нелепые, вполсилы. Поэтому мне нравится за ней наблюдать. Я б тоже хотел, чтобы у меня всё так просто получалось.

Ведьма протягивает мне гранёный стакан с чем-то мутным.

— Пей, для мышц полезно.

Я делаю глоток и невольно выплёвываю эту гадость на пол. А рот сковывает оскомина.

— Ишь, что удумал! — он хлопает меня полотенцем по голове. — А затирать за тебя кто будет? Сам и затрёшь.

Я недовольно сползаю со стула, но она останавливает меня:

— Сначала допей, потом затрёшь.

— Я не буду это пить, — протягиваю ей стакан.

— А это не обсуждается. Ну-ка, кто быстрее управится: ты с содержимым стакана, или я с завтраком? — она делает паузу. — Кто последний, тот и затирает.

Я понимаю, чего она добивается, и решаю подыграть. В конце концов, это мне во благо. Сажусь обратно на стул и, делая по большому глотку раз в пару минут, выпиваю содержимое.

— Вот и умница! А теперь бери себе поднос и иди в зал. Скоро и остальные подтянутся.

Остальные подтягиваются нескоро. Свой завтрак из овсяной каши, хлеба и яйца с какао я растягиваю как можно дольше, но всё равно всегда получается так, что остальные приходят, когда я уже допиваю остывшее какао. Я всегда пью его последним, хоть оно и становится невкусным.

Ко мне никто не подсаживается. Даже Пустой. И я допиваю своё приторное какао в одиночестве. И даже с пустым стаканом не спешу уносить поднос. Я наблюдаю. В доме нас живёт не так много, но особая радость для меня, когда появляется новенький. Всегда интересно, какой он или она.

Постепенно столовая пустеет, и я бегу на улицу. У нас есть маленький внутренний двор, прямо перед крыльцом, где часто играют девочки, а есть большой задний. На нём футбольное поле с воротами, шведская стенка и немного деревьев. Я пробегаю мимо Тихой, которая рисует на асфальте классики, аж от самой качели, заворачиваю за угол и влетаю в Рыжую. Я падаю. Она падает.

Она вскакивает, пробегает мимо на своих тоненьких ножках-спичках. В её две рыжие косы будто вставлена проволока: они забавно изогнуты в разные стороны. На секунду она замирает. Её плечи высоко поднимаются, потом опускаются, а затем она разворачивается и широким шагом возвращается в мою сторону.

— Если я из-за тебя не успею… — она дробит предложение и помогает мне встать. Всё её лицо и руки покрыты веснушками, словно кто-то разбрызгал кисточкой краску. У неё красивые зелёные глаза и острый взгляд. — Это всё потому, что у тебя обувь без шнурков, — и убегает за поворот.

Я вытягиваю то одну, то вторую конечность, пытаясь понять, сломал ли я себе чего. Но вроде всё цело.

— Подорожник приложи, — кричит Дикий.

Он тащится с мячом в сторону поля, а вокруг него прыгает Рыжая:

— Возьми меня в команду, Дикий! А? Ну, возьми!

— Девочек не берём.

— Но я в шортах и в ботинках, а не в туфлях. Возьми, а?

— Иди к своим, в куклы играть!

— С девочками неинтересно!

Дикий останавливается прямо напротив неё:

— Вот именно!

И пинает мяч в сторону группы мальчишек, приветствующих его громким «ура!». Дикий уходит, а я вижу, как лицо Рыжей багровеет. Она собирает все свои силы в свои кулаки и кричит ему в спину:

— Ну, ты и урод!

Она решительно проходит мимо меня, заправляя косы за уши:

— Дурацкие косы, дурацкая юбка, и Дикий дурак!

— Рыжая, Рыжая! Иди к нам! — кричат ей девчонки на качелях, но она даже не смотрит на них.

Я прохожу мимо поля и смотрю, как Дикий и Тёмный набирают себе в команду игроков. Представляю, что кто-то однажды выберет и меня. Когда игра начинается, я иду к деревьям и сажусь под крону одного из них. Я сижу почти без движения, почти засыпаю. По тыльной стороне моей ладони ползёт муравей. Я чувствую его крошечные лапки. Они щекочут меня. Я поднимаю руку. Муравей доползает до рукава и останавливается: не знает, стоит ли ему лезть дальше. Внутри рубашки темно и неизведанно. Полез бы я?

— Водоросля! Водоросля! — голос Пустого я узна́ю где угодно. Звонкий и настойчивый.

Стряхиваю муравья. Пустой слезает с дерева. Я подставляю две руки, потому что он долго не может найти опору.

— Мы ведь идём сегодня на стройку? — шепчет он.

— А ты прям хочешь?

— Да, — ещё тише отвечает он. — А ты нет?

— Да не особо, — я смотрю в сторону футбольного поля и вздыхаю.

— Конечно, ты же там уже был.

— Хорошо, идём. Только давай досмотрим, кто сегодня победит.

Мы садимся под дерево. Если победит Дикий, то будет драка, потому что Тёмный не любит проигрывать. А если победит Тёмный, то, наверное, ничего не будет. Хотя, возможно, Дикий решит отомстить и тоже устроит драку.

Пустого игра не интересует. Он ковыряет палочкой мягкую землю и чертит какие-то закорючки. Даже когда мяч прилетает в нашу сторону, он не шолохается. Сидит, как ни в чём не бывало. Парни с поля кричат, чтобы им пнули мяч. Я встаю и пинаю что есть сил, но мяч только докатывается до самого края поля. Дикий толкает Серого в плечо, и тот бежит за мячом:

— Чего берёшься, если не можешь? — кричит он мне. — Рохля! — а потом обращается к безучастному Пустому: — Ты-то не мог пнуть, что ли?

Я привык, что со мной так, но всякий раз немного обидно. Я поворачиваюсь к Пустому:

— Ну её, эту игру! Сегодня скучно. Идём!

Он вскакивает сразу, и мы идём. Проходим мимо шведской стенки, на которой вверх ногами висит Рыжая. Она приподнимается, завидев нас, цепляется руками за ту же перекладину, через которую свисают её ноги, и говорит:

— Наплюй на них. Это не ты рохля, это они косые: вон, даже по мячу попасть не могут! — она вытаскивает ноги и как обезьянка взбирается на самый верх.

Значит, весь двор слышал. Прекрасно!

Опять вздыхаю. Пустой терпеливо ждёт меня, и я веду его к кустам. Там, за кустами, я отодвигаю доску в заборе и пролажу в щель. Пустой двигается следом.

Мы идём мимо высотных заброшенных зданий. Все они одного неприглядного цвета — сине-серые, с налипшим песком, грязью, заросшие вьюном до второго этажа, с выбитыми, пустыми окнами, как чёрными глазницами. От них падает и тянется длинная холодная тень, и я чувствую, как мурашки пробегают по коже.

Я боюсь таких домов. Страшно думать, что тут кто-то жил раньше, а теперь это абсолютно бесполезные строения, только закрывающие горизонт и мешающие мне наблюдать рассветы.

Пустой идёт за мной, и, кажется, ему страшней, чем мне. Он идёт с приоткрытым ртом, его глаза округлены, и он жадно впитывает пустоту и тишину этого длинного коридора из домов. Он тут впервые. Под ногами шуршат гравий и осколки стёкол. Пустой останавливается у выбитого на первом этаже окна и заглядывает внутрь: палки, балки, серая лестница. Вообще не похоже, чтобы тут кто-то жил. Из окна веет сыростью и плесенью. Я беру Пустого за руку, крепко сжимаю, и мы идём так до самой стройки. Молча.

Стройка — это большая площадка с тремя недостроенными домами. В каждом из них уже минимум по девять этажей, но стены недоделаны. Кирпичи лежат прямо на земле, рядом с первым домом огромная куча песка. Его слегка раздувает ветром, и мы, расцепившись, закрываем глаза ладонями. На стройке светлей и теплей. Солнце тут не съедается пустотой коридорного прохода, выстроенного заброшенными домами.

Мы поднимаемся по лестнице без перил и второй стены первого дома. Пустой находит камешек и заботливо кладёт его в карман. На третьем этаже Пустой подходит к самому краю и смотрит вниз:

— Отсюда третий этаж кажется не таким высоким, как с нашей крыши. Иди, посмотри!

Я отказываюсь. У меня не возникает никакого желания стоять на краю. Пустой зачем-то носком ботинка сбрасывает камешек. Тот быстро долетает до земли. Потом мы поднимаемся выше и бродим по пустым квартирам. На седьмом этаже Пустой достаёт спрятанный камешек и начинает рисовать им на стенах и полу. Он рисует стол, стул и диван. Я тоже ищу камень, которым можно рисовать, но долго не нахожу. Когда становится совсем жарко, я говорю, что пора возвращаться, потому что уже обед, и нас не должны потерять. Пустой повинуется молча. Он кладёт камешек в карман, и мы спускаемся вниз. Обратно идём той же дорогой, молча, но на подходе к забору Пустой вдруг останавливается и нерешительно спрашивает:

— Мы ведь вернёмся туда? В другие дома?

Я не очень люблю эту стройку, но Пустому там интересно, а мне интересно с ним.

— Только в хорошую погоду, — отвечаю я.

Мы протискиваемся через щель в заборе и возвращаем доску на место. У крыльца встречаем Тёмного. Он стоит с мячом в руках, подставив под палящее солнце своё лицо с новым фингалом. Значит, драка всё-таки была. Он стоит, зажмурившись, но наши шаги слышны, и он обращает на нас внимание. Провожает нас взглядом.

Пустой, как и я, чаще всего завтракает, обедает и ужинает один. Но сегодня компанию ему составляет Тёмный. А к концу обеда присоединяется Дикий. Он ведёт себя с ними просто. Подсядь они ко мне, я был бы более напряжённым. Тёмный достаёт из кармана часы без ремешка и протягивает их Пустому. Тот заинтересованно их рассматривает и подносит к уху.

Ко мне с пустым подносом подсаживается Рыжая, прерывая моё наблюдение за троицей.

— Пойдёшь со мной играть в футбол вечером?

— Что? — её предложение вводит меня в ступор: не помню, когда кто-то звал меня играть в футбол в последний раз. — Это потому что мальчишки не берут тебя к себе в команду?

— Не хочешь, так и скажи! — она подрывается встать, но я успеваю её остановить:

— Да ладно, я просто спросил. Меня же они тоже не берут.

— Это значит «да»?

— Да.

— Тогда с меня мяч.

Рыжая маленькая, но бойкая, почти пацанёнок. С ней не соскучишься. Её постоянно тянет на приключения, поэтому ей так скучно с другими девочками и так интересно с нами.

После обеда у нас сончас, но большинство просто проводит время в доме. Я иду спать, потому что палящее солнце этому способствует, а ещё я проснулся с первыми лучами.

Просыпаюсь от лёгких брызг. Окно открыто, и из него мелко моросит дождём. Я морщусь и неохотно встаю. Дождь слабый, редкий и противный. К вечеру, наверное, погода совсем испортится. Я спускаюсь на первый этаж. Рыжая сидит на стуле, обняв мяч и положив на него подбородок. Она от скуки болтает ногами, которые ещё не достают до пола. Нет такого стула, с которого мои ноги свободно болтались бы.

— Там дождь, — говорю я.

— Боишься растаять, Водоросля? — она вскакивает со стула.

— Если он усилится, то мы вернёмся. Я не хочу промокнуть, заболеть и умереть.

— Никто не умрёт. Идём!

Мы выходим. На улице никого. Видимо, этот мелкий дождь — предвестник ливня — заставляет всех сидеть под крышей. Мы с Рыжей делим ворота и играем. Не так весело, как в команде, но всё лучше, чем в одного. Рыжая забивает первый гол. Потом второй.

— Ты совсем не стараешься!

Я, и правда, не особо стараюсь. Боюсь её обидеть. Боюсь, что обыграю, и она больше не позовёт меня. Но вот я начинаю стараться и забиваю первый гол. Рыжая ликует и, кажется, радуется за меня больше, чем я сам. От эмоций я бегаю по кругу, а она подпрыгивает на месте.

Тучи немного расходятся. Дождь прекращается, и проглядывает солнце. Тут же появляются остальные ребята. Рыжая ставит ногу на мяч:

— Ну, всё, больше нам тут делать нечего, — она оставляет мяч на поле, и его тут же забирает кто-то из мальчишек. Рыжая лезет на самый верх шведской стенки и подставляет своё веснушчатое лицо солнцу. Я карабкаюсь следом. Дождевые капли в её волосах блестят так, будто кто-то украсил её рыжую голову драгоценными камнями. Я смотрю вниз и пытаюсь отыскать глазами Пустого. Но его нигде не видно. Наверное, опять прячется на дереве. Мальчишки только-только разыгрываются на поле, как поднимается ветер, и небо опять затягивает. Слышен гром. Тихий и далёкий.

— На третий раз пойдём в дом, — решает Рыжая.

Сверкает молния, и снова гремит. Кто-то визжит. Начинается дождь. Все, побросав свои дела и футбольный мяч в том числе, бегут под крыльцо. Капает не сильно, но начинаю мокнуть. Снова сверкает молния, но грома не слышно. Я вопросительно смотрю на Рыжую.

— Третьего раза не было. Ты можешь идти, если хочешь, а я дождусь.

Она слишком маленькая, чтобы оставлять её одну, а я, конечно, не слишком сильный, чтобы спасти её от грозы.

— А ну, паршивцы, слезайте и марш в дом! — кричит нам Ведьма из окна, размахивая полотенцем. — А то устроились, как птицы на жерди! Ну! Мигом!

Третий раскат грома — и мы слезаем. Рыжая хватает мяч, и нас начинает поливать как из ведра. Пока мы бежим к крыльцу, успеваем изрядно промокнуть. Несколько ступенек — и вот мы под крышей. Если прислушаться, то можно заметить, что капли по–разному бьют об асфальт, качели, деревья, перила и крышу. Рыжая стоит счастливая, крепко прижимая к себе мяч.

Дверь в дом открывается, и на пороге появляется Ведьма. Она своей пухлой рукой хватает меня за шиворот рубашки и резким движением затягивает внутрь:

— А ну, в дом!

Рыжая заскакивает следом. Мы бежим наперегонки наверх, в ванные комнаты, чтобы вымыть руки. Мы оставляем мокрые следы ботинок на лестнице и в коридоре. Она идёт в ванную для девочек, а я — для мальчиков.

Лампа в ванной предательски мигает, и, когда я выключаю воду, свет гаснет. Я стою в полумраке. Уходящие лучи успевают отбросить свет на противоположную от окна бело-серую стену. Свет кажется невероятно тёплым в этой грозовой полутьме. Я подхожу к стене и касаюсь света. Стена оказывается холодной.

Я спускаюсь на ужин в столовую. Там суетится Ведьма. Она требует, чтобы все как можно скорее покончили с едой, потому что если дело серьёзнее, чем просто выбитые пробки, то раньше завтра никто ничего не починит. Я не знаю, что такое пробки, тем более выбитые, но я знаю, что боюсь темноты.

В столовой шумно, гораздо более шумно, чем обычно, будто сумерки раззадоривают. Я же, наоборот, сижу, сгорбившись, тише обычного, хотя вряд ли возможно быть тише. Тёмный и Дикий опять сидят с Пустым. Мне это не нравится. Он смеётся и кажется оживлённым. Это мне не нравится ещё больше, точнее, пугает. Пустой так себя обычно не ведёт. Вдруг я ловлю себя на мысли, что он такой сейчас, потому что нервничает. Тёмный и Дикий по одиночке-то могут напустить страха, а вдвоём и подавно. А может, он со мной всегда тихий, а с другими нет? Эта мысль хуже предыдущей. Чтобы отвлечься, ищу глазами Рыжую. Она сидит вместе с другими девчонками. С её кос редко капают капли дождя. Она что-то увлечённо рассказывает, размахивая вилкой во все стороны и забывая про то, что в столовой принято есть.

Совсем темнеет. Но я это замечаю не сразу, потому что, пока темнеет, глаза постепенно к этому привыкают. Но тут входит Ведьма с огромным старым канделябром на три толстые свечи, и тут-то я понимаю, что стемнело окончательно. За ней в коридоре стоит какая-то фигура в куртке с накинутым на голову капюшоном. Фигура снимает капюшон, и появляется светлая голова.

— Суфле! — раздаётся в разных частях столовой.

Стулья отодвигаются с невероятной скоростью, и все девчонки кидаются обнимать только что пришедшую. Кто-то из мальчишек тоже встаёт, но аккуратно, чтобы не потерять своего достоинства, и идёт к ней. В конце концов, через пару минут Суфле оказывается окруженной всеми ребятами.

Мне нравятся её светлые, как лучи солнца, воздушные волосы. А ещё она на голову выше меня. Я люблю, когда кто-то выше меня. От неё пахнет зефиром, а её глаза похожи на два голубых леденца. Она как сказочная фея, способная украсить любой хмурый день. Она улыбается, и улыбается всё вокруг.

Все любят Суфле, потому что она никогда не приходит с пустыми руками. В огромных карманах своей куртки, которая ей велика, но при этом так хорошо сидит и только подчёркивает её воздушность, она носит конфеты. Сегодня она приносит с собой целый пакет карамелек. Как только она достаёт их, все начинают аплодировать, а кто-то даже прыгать и пританцовывать. Суфле делает нарочито строгое лицо. Мы знаем этот знак. Все тут же выстраиваются в кривую линию перед ней, и она начинает раздавать конфеты, называя по имени каждого, кто к ней подходит. Сегодня она щедра как никогда: аж по три карамельки в руки! Я получаю свою порцию и отхожу в сторону.

Она выше меня, тоже носит одежду не по размеру, но при этом я выгляжу несуразно, а она нет. Наверное, она знает какой-то секрет, который не знаю я. Надо будет обязательно спросить.

Ведьма терпеливо ждёт, когда кончится представление, и, как только последний из нас получает свои конфеты, она приказным тоном отправляет всех наверх, в читальный зал. Мы следуем за Суфле как маленькие утятки. Я плетусь самым последним и представляю себя замыкающим взрослым. Когда мне будет двадцать, я тоже буду такой же уверенный и красивый. Наверное, легко быть уверенным, когда ты красивый, и красивым, когда ты уверенный.

В читальном зале Суфле садится на диван у окна. Многие из нас — на пол или даже на столы. Стулья почему-то игнорируются. Кто-то из девочек садится рядом с ней на диван. Ведьма занимает угол, достаёт откуда-то вязание и начинает размеренно стучать спицами, вяжа нам серые носки. Когда-нибудь станет холодно. Несколько канделябров она ставит рядом с собой, чтобы лучше видеть. Во время вязания её губы бесшумно двигаются, будто она читает долгое заклинание. Суфле рассказывает новости из города. В городе я был только один раз, когда нас брали на экскурсию. Когда я вырасту, я там обязательно поселюсь. Мы все там поселимся. Надеюсь, что я буду жить рядом с Пустым и подальше от Тёмного. И Дикого.

Я сижу в ногах Суфле и вдыхаю её зефирный аромат. Меня начинает клонить в сон. Я чувствую, как её тонкие пальцы расчёсывают мои длинные чёрные волосы. Я медленно засыпаю и представляю, как спицы роются у меня в волосах.

Я просыпаюсь от прикосновения Ведьмы. В комнате уже никого нет. Я чувствую, как у меня затекли шея и ноги. Беспомощно смотрю на Ведьму. За её спиной вырисовывается фигура Пастуха. Он вдруг берёт меня на руки и несёт по коридорам в комнату. Мы проходим мимо ванной, и я слышу голоса мальчишек. В спальне пока никого нет, кроме Пустого. Но он словно мраморная статуя, неподвижная и белая, сросся со своей кроватью. Пастух укладывает меня, снимает ботинки, и прикрывает одеялом. Как только он уходит, Пустой подскакивает ко мне:

— Завтра на стройку, да?

— Да, — в полудрёме отвечаю я. — Только если не будет дождя.

Пустой хочет что-то сказать, но в комнату с шумом и смехом вваливаются мальчишки, и он отступает на своё место. Я растворяюсь во сне.

Ночью идёт дождь и дует холодный ветер. От этого я просыпаюсь. Смотрю в потолок и слушаю, как посапывают рядом. Я хочу спать, но не могу уснуть. Тогда я сажусь на колени, укутываюсь одеялом и смотрю в окно. Подоконник уже мокрый, и я вожу пальцем по каплям, размазывая их. На улице загорается фонарь. Значит, электричество починили. Я вижу, как чёрная фигура перебирается через высокий забор. Моё сердце на секунду замирает, а потом начинает колотиться быстрее. Воры?

У него широкие плечи. Проходит под фонарём, и я вижу его чёрную кожаную куртку. Это Муха. Я видел его лишь однажды, и он мне не понравился. Он из взрослых, но никогда не навещал нас. Зачем он тут? Я пытаюсь увидеть больше, чем мне положено, и упираюсь лбом в окно. От шума дождя почти ничего не слышно, но я вижу его ноги на крыльце. И ещё одна пара ног. Их я узнаю сразу. Пастух. Кажется, они с Мухой о чём-то говорят. Пастух уходит. Я представляю, что Муха закуривает, хотя не знаю, курит ли он. Не все взрослые курят, но Муха похож на того, кто бы курил. Снова появляются ноги. Их я распознаю не сразу. Это Суфле. Она ходит из стороны в сторону, так что часто пропадает из поля зрения, и без того неширокого. Потом останавливается. Всё происходит быстро. Муха хватает её за руку и тянет за собой под дождь. Они спускаются по ступенькам, и только тут Суфле удаётся вырваться. Я никогда не видел её такой напуганной. Они стоят в свете фонаря, и их хорошо можно разглядеть. Муха в ярости. Она что-то говорит ему, быстро, тыча пальцем в грудь. Он резко её отталкивает.

— Всё, — едва доносится до меня. — Паук так решил.

Он медленно подходит к ней и что-то срывает. Похоже, что кулон. Не обращал внимания раньше, что она что-то носит. Муха разворачивается и быстро удаляется во тьму. Суфле следует за ним, но останавливается. Муха перелезает через забор. Суфле дрожит. От холода, наверное. Она обнимает себя за плечи и медленно плетётся к дому, останавливается у самой первой ступеньки, так, что её всё ещё хорошо видно. Оборачивается. Она вдруг скручивается пополам и хватается за живот, будто её только что ударили. Мне кажется, она плачет, но этого не видно. Она стоит так долго, несколько минут, а потом вдруг падает на колени. Меня это настолько пугает, что я сам прячусь под одеяло и падаю на кровать, отвернувшись от окна. Меня трясёт то ли от холода, то ли от страха. Когда я решаюсь посмотреть в окно ещё раз, то на улице уже никого нет. Я ложусь.

Все остальные спят.

Утром я встаю совсем поздно из-за никуда не исчезнувшей темноты. На улице моросит мерзкий дождь. Я жду, пока все мальчишки выйдут из ванной. Там часто случаются водные баталии, а сегодня я чувствую слабость и не хочу принимать в них участие. Пол в ванной как после потопа. Я боюсь намочить свои ботинки, потому что знаю, что где-то в них есть трещина, и они могут протекать. Я их снимаю, оставляю у порога в комнату и босыми ногами шлёпаю по воде. Из зеркала на меня смотрит унылое вытянутое лицо с заспанными карими глазами и растрёпанными чёрными волосами до плеч. Я оброс. И я знаю, что Ведьма скоро будет меня стричь. Я возвращаюсь по воде к входу, но свою обувь не нахожу. Кто-то опять глупо шутит. Я насухо вытираю ступни и возвращаюсь в комнату. Ботинки аккуратно стоят у моей кровати. Пустой сидит на ней, свесив голову. Замечает меня:

— Это Тёмный. Я вернул.

— Спасибо, — я сажусь рядом и натягиваю ботинки.

— Мы идём сегодня на стройку?

И далась она ему!

— Дождь идёт, вряд ли нас пустят на улицу, а по-другому нельзя.

Пустой встаёт и уходит. Я спускаюсь в столовую. Надеюсь увидеть Суфле, хочется знать, что произошло ночью, но встречаю его. Аквамарин.

Он самый странный их всех, кто приходит нас навещать. Всегда спокойный, будто знает, что делать. Взрослые не всегда знают, что нужно делать. Я хоть и не взрослый, но понимаю это. А он не понимает, наверное, поэтому такой уверенный. У него на голове толстые длинные змеи, собранные в хвост. Он называет их дредами. Они цветные. Его чёрные от природы волосы местами окрашены в неестественно синий, зелёный и фиолетовый. У него проколото правое ухо, как у девчонки. Он сидит в огромной голографической куртке. Мне нравится его куртка, она меняет цвет в зависимости от того, как на неё падает свет. Но, хотя она мне очень нравится, я бы не променял на неё ни одну рубашку Пастуха.

Перед ним стоит гранёный стакан с какао, но он не пьёт. Он сидит, скрестив пальцы, и тупо смотрит в одну точку. Словно призрак из города. К нему подлетает Ведьма.

— И долго ты тут будешь сидеть? — она говорит шёпотом, но шёпот получается громким.

— Я сказал, что подожду. Вот — жду, — он поднимает на неё свои тёмно-карие глаза. Они подведены. Как у девчонки. — Я мешаю? — он говорит спокойно, и Ведьму это заметно бесит.

— Нет. Я не могу её сейчас вывести сюда. Ну, не при детях же!

Аквамарин окидывает нас взглядом.

— К Хирургу обращались? — спрашивает он.

Ведьма садится напротив.

— Хирург не нужен. Есть я.

Видно, что он не очень доволен её ответом.

— Там ничего серьёзного. Хирург не нужен.

— Кто приходил к ней?

— Пастух сказал, что Муха.

— Так и думал. Паук — скотина редкостная, — он и это произносит достаточно спокойно.

— Что делать дальше?

— Она сама решит, что делать дальше.

— Аква, это Суфле, она как принцесса из сказки. Ничего она сейчас не решит. После Мухи и всего… Ты ведь?..

— Да. Но решит она сама.

— Пей своё какао! — Ведьма поднимается.

— Остыло.

Она бросает на него строгий взгляд:

— Сам виноват, — и уходит на кухню.

Аквамарин улыбается и залпом выпивает содержимое.

После завтрака нас уводят в игровую. Там шумно. Я ищу глазами Рыжую, но её нигде нет. Пытаюсь вспомнить, видел ли её за завтраком, но никак не соображу. Пустой рисует, сидя на полу. Он любит рисовать. Он грустит из-за того, что мы не идём на стройку, но по нему этого не понять. Я не хочу на стройку и рад, что идёт дождь.

Я сажусь к окну и наблюдаю за дождём. Ничего нового увидеть не рассчитываю. В кармане штанов нащупываю карамельки. Разворачиваю одну и кладу в рот. На диван подсаживается Тихая. Она смотрит на меня своими огромными, как у куклы, глазами. Я достаю второю конфету и протягиваю ей. Она покрывается румянцем и смущённо берет её. Развернув, она смотрит на карамельку, словно пытается запомнить, какая она, и только потом кладёт в рот. От приятного вкуса она расплывается в улыбке. Фантик старательно засовывает в карман крохотной синей вязаной кофточки.

Третью карамельку решаю оставить на завтра.

Тихая младше всех нас и напоминает большую куклу с красивым личиком: длинные ресницы, изогнутые брови, пухлые губы и волосы как шёлк, переливающиеся на свету. В поношенной одежде она напоминает Золушку, когда та ещё не стала принцессой.

— Спасибо, — её голос звучит уверенно.

Она залезает на спинку дивана и упирается ладошками в окно. Смотрит, а потом прислоняется к окну щекой. Отлипнув от окна, она поворачивается ко мне и говорит:

— Холодное.

Я касаюсь кончиком пальцев её щёчки. И правда, холодная. И чуть мокрая.

В дверях стоит Аквамарин. Не знаю, как долго. Он опирается плечом о дверной косяк, руки его скрещены. Он наблюдает за нами и улыбается. Тёмный подходит к нему и жестом просит нагнуться. Аквамарин послушно исполняет просьбу. Тёмный что-то шепчет ему на ухо. Аквамарин выпрямляется:

— Не курю, — отвечает он. Сзади подходят Ведьма и Суфле с накинутым на голову капюшоном, так, что лица почти совсем не видно. Аквамарин оборачивается и на прощание кидает Тёмному: — И тебе не советую.

Он скрывается в коридоре. Я срываюсь с дивана и бегу следом. Они слышат меня, но не обращают на меня никакого внимания. Я замираю у стола Пастуха. Они останавливаются у двери.

— Ты что-то хотел? — обращается ко мне Аквамарин.

Я теряюсь, боюсь ему ответить:

— Пока!.. Суфле, — говорю я ей в спину. — Приходи ещё!

Ведьма держит её за плечи. Они стоят ещё с секунду и выходят. Я не решаюсь идти дальше. Взрослые пугают.

Когда я возвращаюсь в зал, то вижу, как Рыжая — и когда она успела появиться? — собрала вокруг себя почти всех ребят. Ростиком она невелика, поэтому я застаю тот момент, когда она взбирается на стул.

— Никаких волшебных камней не существует! — выкрикивает кто-то.

— Нет, они есть! Я сама видела.

— Где? — спрашивает Тихая.

— В куртке Суфле.

— Ты рылась в её вещах?! — восклицает кто-то неодобрительно.

— Не рылась, — защищается Рыжая, — а видела.

— И что это за камни? — интересуется Дикий.

— Не знаю. Не знаю. Но внутри у него будто солнце!

— Оно светится изнутри?

— Точно!

— Не бывает!

— Врёшь!

— Приснилось, небось!

Возгласы слышатся со всех сторон.

— Взрослые не носят с собой камни!

— Но этот особенный, — парирует Рыжая.

— Докажи!

— Да, да! — подхватывают остальные. — Докажи!

— Вот достану один и докажу!

— Не достанешь.

— Нет.

— А я бы посмотрел.

— Кто со мной? — она оглядывает всех. Все молчат. — Понятно.

— Я с тобой! — не ожидая от себя, говорю.

— Водоросля? — слышится из толпы. — Тили-тили тесто, жених и невеста! Рыжая и Водоросля! Скоро поженятся, и у них будут рыжие водоросли.

— Дураки! — она одной рукой скидывает с плеча косу и спускается со стула. Смешки и дурацкие песенки не прекращаются. Рыжая берёт стул и замахивается. — Ууух! — пугает она. Толпа расступается. — Дураки! — она ставит стул на место, идёт ко мне, уверенно берёт меня за руку и выводит в коридор. — Не обращай на них внимания.

А я-то думал, что это мне придётся её успокаивать.

— Идём?

Я вырываю руку:

— Сейчас?

— А чего ждать-то?

На лестнице появляется Ведьма:

— Ну-ка, в зал! Обратно! Обратно! Никаких шатаний по коридорам!

— Ну, Ведьма! — стонет Рыжая.

— Марш!

Я увожу Рыжую в комнату. Ведьма оглядывает всех, пересчитывает и запирает дверь. Чтобы хоть как-то себя развлечь, начинаем травить байки. Самая излюбленная тема для них — кладбище.

— На кладбище живёт Художник, — заговорщицким тоном, поглядывая украдкой на дверь, вещает Тёмный. — Сгорбленный старик с мозолистыми руками. Я видел его однажды.

— Врёшь! — шёпотом восклицает Дикий.

— А знаете, откуда у него мозоли?

— Потому что он роет могилы? — предполагает Пустой.

— Не только. Он возит с собой тележку.

— Зачем? — интересуется кто-то.

— Очевидно, что он ходит по городу и собирает трупы.

— Фу! — восклицает кто-то из девочек.

— Он увозит их на кладбище, но никто не знает, что он с ними делает.

— Понятно что, — возражает Тощий. Он всегда ко всему относится с большим скепсисом. — Закапывает. Тебе бы только страху напустить.

— Не скажи, — Тёмный не собирается отступать. — Кладбища сторонятся даже взрослые. Художник живёт там в своей сторожке. Кто знает, чем он там занимается? Может, он разделывает трупы на части и варит из них суп?

— И зачем? — логика Тощего непоколебима. — Нет никакого Художника.

Все сидят в тишине.

— Вообще-то, есть, — раздаётся голос Светлой. Она сидит позади всех. Её пышные волосы одуванчиком обрамляют круглое лицо. В них застряли ещё со вчерашней прогулки лепесточки и листочки. Ей тяжело вычёсывать их. — Я тоже его видела. И он, правда, был с тележкой. Только… — она косится на Тёмного, — никаких трупов он там не вёз. Просто большие жестяные бидоны и старое тряпьё.

— Откуда ты знаешь, что было в этих бидонах? — прищуривается Тёмный.

— Не знаю. Но не похоже, чтобы там были части ног или рук, пальцы там, зубы… — она говорит это так буднично, что у меня пробегают мурашки по спине, и я невольно вздрагиваю. — Только он вправду пугающий. Он так посмотрел на меня, что я… ну, я убежала.

— Я тоже кое-что слышал о кладбище, — встревает Буйный, и всё внимание в комнате тут же переключается на него. Он вытягивается вперёд и шёпотом произносит: — Там водятся призраки.

Кто-то вскрикивает, кто-то охает. Тёмный старается держать лицо и не терять самообладания. Тощий разрывается противным смехом:

— Призраков не существует.

— Ты их не видел! — обижается Буйный.

— Ты их, что ли, видел?

— Нет, но взрослые врать не станут.

— Взрослые постоянно врут, — возражает Рыжая.

— Да, да! — подхватывает Тёмный. — Я попросил у Аквамарина сигарету, а он сказал, что не курит. Но я видел, когда он сидел в столовой, что у него была пачка сигарет. Значит, он соврал!

— Взрослые врут, — соглашается Буйный. — Но призраки — это правда. Кто-нибудь видел это кладбище?

— Да! — раздаётся со всех сторон.

— Не правда ли, странно, что это кладбище не похоже на те, что нарисованы в книжках?

— Почему не похоже? — интересуется кто-то из девочек.

— Из-за стен, — отвечаю я. Будучи в городе, я не видел кладбище, но я забираюсь на крышу Дома, а с неё видно далеко. Я видел стены кладбища. — Это огромные массивные плиты. Из бетона. Серые квадраты, вплотную прижатые друг к другу.

— Высокие?

— Выше человека, — подхватывает Буйный. — Никаких вам тут решёточек и завитков, никаких цветочков! Стена, через которую ничего не видно. Зачем так прятать кладбище?

— Если предположить, что призраки есть, — не унимается Тощий, поправляя очки на носу, — чего, конечно, не может быть, но всё же, пусть они есть. И ты думаешь, что их остановили бы какие-то там, пусть и бетонные, стены? Разве они не ходят сквозь них?

— Это в книжках твоих дурацких они ходят сквозь всё, — закипает Буйный, — и в кино. А тут настоящие призраки. Настоящие и выдуманные — это разное.

— И чем же твои настоящие призраки отличаются от выдуманных? — да, Тощий своим докапыванием может вывести кого угодно.

— Они, как минимум, не ходят сквозь стены! — Буйный вскакивает.

Тощий медленно поднимается следом, выдерживая паузу:

— А как максимум?

— Ах, ты ж падла! — выкрикивает Буйный и бросается вперёд.

Его подхватывает толпа мальчишек и пытается удержать. Кто-то из девочек визжит. Тощий стоит, самодовольно улыбаясь безумству Буйного. Светлая бросается к выходу и начинает колотить в дверь:

— Драка! Драка! — кричит она, взывая на помощь. Она нагибается к замочной скважине и начинает орать туда, думая, что это сработает лучше. Что-то падает, она оборачивается и восклицает: — Ой, мамочки!

Буйному удалось вырваться и повалить Тощего. В эту минуту дверь распахивается, и в комнату врывается Пастух.

— Чёртовы ублюдки! — не скрывает своего негодования он.

Хватает Буйного за подмышки и оттягивает от Тощего. У Тощего кровь на лице.

— Мразь! Мразь! Чтоб ты сдох! — пытается вырваться Буйный, размахивая руками и ногами.

Он попадает носком ботинка мне в челюсть. Я чувствую что-то солёное во рту и невольно сплёвываю на пол.

Пастух вытаскивает Буйного в коридор и кричит:

— Ведьма!

Никогда не слышал, как он кричит.

Ведьма появляется мгновенно. Она оглядывает нас, видит лежащего на полу Тощего и меня с кровью у уголка губ.

— За мной! — она даже не помогает Тощему подняться.

Он лежит, демонстративно кряхтит, словно умирает, и ждёт, когда ему помогут встать. Но никто не решается. Тогда он встаёт сам. И мы вместе идём за Ведьмой.

Тощий, бывает, пугает. Вот сейчас по нему не скажешь, но пока он спокойно сидит с окровавленной губой на стуле и наблюдает за ловкими движениями суетящейся Ведьмы, он больше похож на хищника, чем на жертву. В его голове порой творится что-то ужасающее. Он может быть самым обычным ребёнком, а может быть подпольным убийцей. В такие минуты он меня пугает больше, чем кто-либо.

Ведьма обрабатывает моё и его лицо, велит нам сидеть тихо и выходит.

— Забавно, что тебе досталось ни за что, — как только захлопывается дверь, произносит Тощий.

Он встаёт со стула и начинает ходить по маленькому медкабинету, трогая и рассматривая предметы: стетоскоп, ручки, градусник, таблетки и даже запакованные шприцы.

— Ничего не забавно.

— А по-моему, забавно, — он даже не поворачивается ко мне. — Ты никого не защищал, ни за кого не заступался, а тебе всё равно прилетело. Разве не так устроена жизнь?

— Пожалуйста, не трогай! — прошу я, когда он пытается вскрыть один из упакованных шприцев.

Он смотрит на меня пристально с мерзкой полуулыбочкой:

— А то что?

Он медленно начинает рвать упаковку. Нарочито медленно. И следит за моей реакцией. Я сижу неподвижно. Он мне противен. И он внушает опасность. Игра не удаётся. Я не поддаюсь ему, и ему становится неинтересно. Он откладывает упаковку со шприцем:

— В нём даже раствора никакого нет.

Ведьма возвращается:

— Ты можешь идти, — обращается она ко мне. — А вот Тощего ждут в кабинете.

Мы расходимся.

За ужином все оживлённо обсуждают произошедшее. Даже ко мне подсаживается пара человек, чтобы расспросить, что было после того, как нас вывели из игровой. Я рассказываю, как есть, но им этого мало. Они хотят каких-то подробностей, острых, вкусных, которых я им дать не могу. Не рассказывать же им о том, что Тощий меня пугает.

Кто-то оккупирует столик Буйного. Там свои подробности. Буйный в красках рассказывает о том, что было дальше. Уверен, что половина его рассказа — сплошная выдумка. Но остальным такое и нужно, им только дай что пообсуждать перед сном.

Пустой опять сидит один. А Рыжая быстро съедает свой ужин и убегает куда-то из столовой. Она всегда находит, чем себя занять.

В зал входит Пастух и торжественно объявляет, что дождь кончился и можно идти гулять. Столовая разрывается победоносными возгласами. Пастух ждёт, пока все успокоятся и добавляет, что это, безусловно, касается всех, кроме Буйного и Тощего.

Мы бежим на улицу, шлёпая по лужам и щурясь от последних на сегодня солнечных лучей. Тёмный появляется позже всех с мячом в руках. Я залезаю на шведскую стенку, надеясь понаблюдать за игрой. К моему удивлению, к игре присоединяется Пустой.

Начинается формирование команд. Оказывается, из-за того, что Буйного и Тощего тут нет, из-за того, что Пустой в команде, команды получаются не ровными по количеству игроков.

— Ну, что ж, — обращается Дикий к Пустому, — значит, тебе сегодня не играть.

— Нет, погоди! — вдруг вмешивается Тёмный.

Они о чём-то шепчутся, потом подзывают Пустого и шепчутся уже с ним. Видно, что спорят. Когда Пустой отходит к остальным членам команды Дикого, Тёмный засовывает два пальца в рот и свистит что есть мочи:

— Э! Водоросля! — я чуть не падаю от такой неожиданности. — Не хочешь сыграть с нами?

— Что? Я?

— Да-да! — подхватывает Дикий. — Только решай быстрей, нам до заката успеть надо.

— Да, иду! Уже спускаюсь, — словно обезьяна, цепко цепляясь за перекладины, слезаю и бегу на поле окрылённый. Приятная неожиданность!

— Ты в моей команде, — говорит Тёмный. — Не подведи!

Он дружелюбно подмигивает. Я как дурак улыбаюсь в ответ.

Я плохо играю в футбол, потому что играю нечасто, скорее, даже почти никогда. Когда я разгоняюсь, мои ноги словно перестают меня слушаться, я запинаюсь, падаю и частенько не попадаю по мячу. Но сегодня я стараюсь изо всех сил. Мне так приятно, что меня позвали играть, что хочется доказать, что не зря. Это не то что играть с Рыжей один на один.

Игра идёт отлично, но мы проигрываем. В конце мне выпадает шанс забить в ворота. Я разбегаюсь и ударяю носком по мячу, но он предательски перелетает через ворота. Команда Дикого ликует. Тёмный подбадривающе хлопает меня по плечу:

— Всё равно нас бы этот гол не спас. Так что не парься.

Не такой уж он и придурок, каким мне казался раньше.

Я рад ещё больше, чем прежде, ведь никто не винит меня в проигрыше. Словно бабочка порхаю по лестничным пролётам, чтобы попасть в ванную. Я даже участвую в водяной баталии, хоть тут нет ни Пустого, ни Тёмного, ни Дикого. Мокрый с ног до головы и чертовски довольный, иду в кровать.

А ночью понимаю, зачем всё это было.

Окрылённый, я долго не могу уснуть. Дольше обычного. Ни маленькая кровать, ни завывающий ветер не мешают моему сну настолько, насколько это делаю я сам. Точнее, мои эмоции. Но и спать мне удаётся недолго. Просыпаюсь от того, что кто-то перешагивает через мои ноги и открывает окно.

Мне страшно, потому что вижу только чёрный силуэт. Когда фигура оказывается по ту сторону окна, я поднимаюсь на локтях и слежу за ней. Она двигается в сторону козырька над входом.

— Мы тебя разбудили? — раздаётся шёпот.

От неожиданности я хватаюсь за одеяло, но не прячусь. Голос мне знаком. Рядом с кроватью стоят такие же тёмные фигуры. В той, что подальше, я без труда узнаю Пустого.

— Извини, — говорит он.

— Что вы делаете?

— Хотим прогуляться, — отвечает вторая фигура.

Это Тёмный.

— А ты что тут делаешь? — удивляюсь я и сажусь на кровать, пытаясь разобраться, не сон ли это. Тёмный даже не спит в этой комнате. — Кто только что вылез в окно? — спрашиваю я.

— Дикий, — отвечает Пустой.

— Эй! — Тёмный дёргает его за рубашку.

— Куда вы идёте?

— Слушай, Пустой ведёт нас на стройку, но…

— Куда?

— Тише! Всех разбудишь!

— Но это моё место! — протестую я, хотя никогда до этого не считал его своим.

Это своего рода тайник, и неприятно узнать, что тот, кому ты его раскрыл, ведёт туда кого-то ещё.

— Ты можешь пойти с нами. Если хочешь, конечно.

— Не хочу. И я не хочу, чтобы вы шли.

— Мы всё равно пойдём, да ведь, Пустой? — в его голосе звучит неуверенность.

Пустой стоит, уставившись в пол:

— Да.

— Никто никуда не пойдёт! — я ногами сбрасываю с себя одеяло.

— Чего орать-то? — шепчет Тёмный, чуть паникуя. — Дай нам вылезти в окно. Всё равно Дикий уже там.

Я высовываю голову и вижу, как Дикий медленно сползает по опорному столбу крыльца.

— Давай так, — понимая мои сомнения, начинает Тёмный, — мы идём сегодня на стройку, а я тебе обещаю место в своей футбольной команде на всю неделю.

И мне становится так мерзко. Всё складывается. Эта странная троица — Дикий, Тёмный и Пустой. Потом вечерний футбол с моим участием. Становится противно. Они пытаются меня купить. Чем они купили Пустого?

— Я сам вас отведу на стройку, — знаю, что сопротивляться Тёмному бесполезно, но мне совестно отпускать Пустого с ними одного.

Тёмный рад. Я пускаю его к окну, и он вылезает наружу. Пустой собирается лезть следом, но я хватаю его за руку:

— Зачем тебе это нужно? Они же просто используют тебя!

— С ними интересно. И они могут позвать играть.

— А со мной скучно?

— Нет, — он мнётся. — Просто, когда мы с тобой вместе, мы как два изгоя. А с ними я нормальный человек.

Это задевает меня.

— Я думал, что мы лучшие друзья.

— Да? — он удивлён.

— Говно ты, а не друг.

Пустой лезет в окно. Думаю, что в такой ситуации даже с неугомонной Рыжей я чувствовал бы себя лучше. Она хотя бы говорит, что думает, не прячет правду. За эту прямолинейность её девчонки и не любят.

Я лезу последним. Веду всех за собой к кустам и открываю проход в заборе. Небо пасмурное, но видно луну. Мы оказываемся по ту сторону.

Шестнадцатиэтажные великаны как пауки с огромным количеством чёрных глаз, пустых и пугающих, смотрят на существ, единственно живых в ближайшей округе.

В пижаме холодно. Да ещё и сыро после дождя. А ночь нагнетает страха. Я не решаюсь двигаться вперёд. Никто не решается. Никакого электрического света. Только слабый свет луны. Мы словно на кладбище.

Ногам холодно, а я не надел ботинки. Остальные оказались сообразительнее. От сырости я делаю шаг вперёд. Остальные принимают это за знак и начинают движение. Мне ничего не остаётся, как вести за собой.

Чёртовы пустые дома. Они мне будут сниться в кошмарах! Боюсь представить, что тут кто-то живёт и бодрствует исключительно ночью. Смотрю под ноги, лишь бы не увидеть краем глаза страшный силуэт в окне. Путь кажется невыносимо долгим.

На стройку сквозь пробел в облаках падает слабый лунный луч. Дикий и Тёмный бегут к дальнему дому и кричат от радости. Я плетусь за ними. Третий и второй дом стоят достаточно близко друг к другу. Между ними лишь груда кирпичей. Мы поднимаемся по лестнице выше и выше, до самой крыши. Вдруг Дикий разбегается и прыгает на соседний дом. Тёмный радостно приветствует его идею и следует его примеру.

— Ты же не собираешься прыгать? — обращаюсь я к Пустому, пока Дикий и Тёмный на той стороне доказывают друг другу, чей прыжок вышел лучше.

Пустой осторожно подходит к краю и смотрит вниз. Не отвечая мне, делает пару шагов назад.

— Давай, Пустой! Ты можешь! Давай к нам! Ну же! Давай как мы! — они победоносно поднимают руки над головой. — Только разбегись хорошенько! Отсюда не прыгай.

Пустой пятится назад, а потом разбегается и прыгает. Моё сердце замирает на мгновение, но он удачно приземляется.

— Водоросля, давай! Водоросля, теперь ты!

Я мотаю головой.

— Не будь лохом. Чего трусишь?

— Не подвергать себя очевидной опасности не трусость, а здравый смысл! — кричу я.

— Какой опасности? Тут сложно не перепрыгнуть.

— Идите к чёрту! Моя задача была просто вас привести сюда! — я отмахиваюсь и иду к выходу.

Тёмный и Дикий почти одновременно перепрыгивают обратно, проносятся мимо меня и преграждают мне спуск.

— Пры-гай! Пры-гай! — скандируют они.

— Вы совсем придурки? Какой это этаж? Пятнадцатый?

— Пятнадцать — всего лишь цифра, — заявляет Дикий.

— Мы побьём тебя, если не прыгнешь, — угрожает Тёмный.

— Пустой! Они угрожают мне.

— Прыгай сюда, — отвечает Пустой, — это не так страшно.

Дикий подбирает кусок железной трубы и замахивается. Я отскакиваю назад. Пячусь.

— Это не смешно, — мой голос дрожит, а на глазах появляются слёзы. — Это не смешно!

— Прыгай!

Пустой подходит к краю дома, на котором стоит:

— Я буду тебя ловить!

Он только мешается. Боюсь его сбить. Я разбегаюсь и прыгаю.

В полёте всё замирает. Вообще всё. Небо, Пустой, Дикий, Тёмный, облака. Сердце выпрыгивает из груди. Я падаю на крышу, и всё оживает вновь.

— Давайте с этажа на этаж! Кто быстрее? — кричит Тёмный, и они с Диким сбегают вниз.

— Ну их в задницу, — ругаюсь я. — Я сваливаю.

Мы с Пустым начинаем спускаться.

— Разве тебе не весело? — виновато спрашивает он.

— А тебе?

— Ещё не понял.

— А я понял всё сразу.

На десятом этаже мы сталкиваемся с Диким и Тёмным.

— Давайте, теперь ваша очередь!

— Отстаньте от меня! У меня, вообще, больные ноги. Мне такое нельзя.

— А играть в футбол можно?

— Да к чёрту этот ваш футбол!

— О-о-о! Это ты зря!

— Послушай, — вступается Пустой, — не надо на него давить. Не хочет — пусть не прыгает.

— А ты будешь прыгать? — спрашивает Дикий.

— Да, — после паузы отвечает Пустой.

— Тогда это несправедливо.

— Почему?

— Потому что все прыгают, а Водоросля нет. Он что, особенный?

— Но он же не хочет.

— И что? — подхватывает Тёмный.

— Давайте тогда и я не буду прыгать. И нас будет поровну.

— Так тоже не пойдёт. Почему мы должны прыгать, а вы нет?

— Можете не прыгать.

— Но мы хотим. И либо все, либо никто.

— Тогда никто, — заключаю я.

— Но мы-то будем прыгать! — Тёмный разбегается и прыгает. — Пустой, теперь ты!

Пустой неохотно подчиняется.

Я смотрю на Дикого. Дикий смотрит на меня. У меня нет шансов. Он хоть и меньше, но определённо сильнее.

— Последний, и я уговорю Тёмного отстать, — он протягивает мне руку. Я робко пожимаю её. — Насчёт три. Раз! Два!

Я срываюсь с места и бегу. До края совсем чуть-чуть. Ноги болят после первого прыжка, но я стараюсь не обращать на это внимания. Вдруг я запинаюсь и лечу. Крик.

А потом меня охватывает резкая боль.

• Ваганыч — Краны

Огонь — это свет. Огонь — это тепло. Огонь — это боль. Огонь — это разрушение.

Нет дыма без огня.

Я — это огонь.

Пожары случаются по разным причинам. Из-за неисправной проводки, например. Или из-за нарушения техники безопасности. Или по неосторожности. Но всегда есть виновный и зачастую пострадавший.

Я пережила два пожара, и все вокруг убеждали меня, что воспламенение — это случайность. Но правда в том, что дело в неисправности. Я неисправна. И это уже не изменить.

Любое решение в нашей жизни на неё необратимо влияет. Проснуться в восемь утра или в два часа дня, выпить кофе или чай, ответить грубо или сделать вид, что не слышишь, пойти по короткому пути или выбрать длинный…

Есть вещи, которые мы принимаем, потому что ничего не можем с ними сделать.

Я живу на первом этаже, и это тоже необходимость. Мне нравятся крыши и тёмное звёздное небо.

Сегодня моя с Лётчиком очередь идти в Детский Дом. Он находится в самом центре города, так что добраться можно из любой точки. Лётчику, кажется, нравится проводить там время с детьми, а мне там становится грустно. Я вижу в каждом из них что-то, что заставляет меня грустить. Никто из них не выбирал оказаться в этом Доме.

Идти туда нас никто не заставляет. Просто это важно для города. Для нас. Для Аква. Вообще, это была его идея. Он договаривался со старшими, спрашивал и искал волонтёров. Из наших согласились все. Никто из нас и не отказал бы Аква. Пара человек от Жабы, даже кое-кто от Календулы. От Паука только Суфле, и то, насколько я слышала, это вызвало большие разногласия в их отряде. А иметь проблемы с Пауком — это может быть чревато последствиями. Иногда мне кажется, что Суфле попала не в те руки, точнее, лапы. Будто муха в паутину. И, может быть, будь Календула понастойчивее, она могла бы забрать Суфле к себе.

Детям Дома нужна радость, нужен старший друг. Для кого-то мы как браться или сёстры. Большинство детей обожает Лётчика, он умеет находить контакт с ними. Меня тоже любят, но не так. Кто бы что ни говорил, а парни намного харизматичнее девушек. Этим и берут. Этим и разбивают сердца.

Ничем особенным мы в Доме не занимаемся. Рассказываем детям, что происходит за забором (они ведь почти никогда не бывают в городе), приносим им игрушки, книги и сладости. Ведьма настояла, чтобы мы помогали с уборкой, потому что ей тяжело справляться, даже если Рыбак или Пастух тоже заботятся о Доме.

Я допиваю свой кофе, когда в моё окно стучится Лётчик. Открываю окно. Утром ещё прохладно.

— Нашёл по дороге к тебе, — он кладёт на подоконник три совсем маленьких ромашки.

Цветы сейчас редко встретишь где-то в жилых кварталах каменного города.

— Спасибо. Сейчас очень холодно? Думаю, что надеть.

Лётчик часто носит белый потрёпанный свитер или коричневую кожаную куртку. А бывает, когда совсем холодно, то обе вещи сразу. Сегодня он в куртке.

— Нет, но накинь какую-нибудь кофту.

Я беру свой персиковый свитшот, рюкзак с игрушками и вылезаю в окно. Я почти не пользуюсь дверью, а воровать у меня почти ничего. Лётчик любезно помогает мне не упасть.

— Сегодня ходка, — говорит он, когда мы выдвигаемся в сторону Дома. — Аква говорил тебе?

— Да.

— Ты идёшь?

— Да.

Он смотрит на меня.

— А ты? — спрашиваю я.

— И я иду.

— Пришлось потратиться на игрушки и так, по мелочи. А тебе?

— Тоже надо, — обрывает он меня. — Всякое.

Лётчик не рассказывает, куда он тратит кристаллы. По-моему, знают только он и Аква. А может, и Аква не знает. В любом случае, это дело каждого.

— Ходка дальняя? — интересуюсь я.

— Сегодня по-крупному.

— Лишь бы на остальных не наткнуться.

— Обычно Аква хорошо места выбирает.

— Ну да.

В начале нашего пребывания отряды часто пересекались друг с другом, и это вызывало большое недовольство. Особенно со стороны Паука. Но потом пересечения прекратились. Уж не знаю, договариваются ли лидеры между собой или ещё как, но так лучше. Так спокойнее.

Мы добираемся до Детского Дома. У ворот нас встречает Рыбак. Он будто выгорел на солнце, а седая бородка, словно чешуя рыбы, блестит серебром. У него морщины у глаз от того, что он много смеётся, но сегодня он как-то хмур.

— Не знаю, стоит ли вам сегодня здесь быть, — начинает он, так и не открывая ворот.

— Почему? — спрашиваю я. — Что-то случилось?

— Ведьма уже отправила за Аква и другими лидерами, поэтому не знаю.

Мы с Лётчиком настороженно переглядываемся. Рыбак оглядывается на дом, чтобы убедиться, не подглядывает ли Ведьма из окна, затем всем телом прижимается к решётке и шепчет:

— У нас кое-кто пропал.

— Кто? — спрашивает Лётчик.

— Кто-то из детей? — удивляюсь я.

— Да, один. Мальчик.

— Кто именно? — не сразу решаюсь задать вопрос я.

— Не уверен, должен ли говорить. Ведьма ждёт лидеров.

— Так нам лучше уйти? — уточняет Лётчик, и я ударяю его локтем в бок. Неужели ему неинтересно?

— Давай мы лучше поможем!

— Рыбак, это кто там? — сразу узнаю громкий голос Ведьмы. Она замечает нас и останавливается у ворот. — А, понятно. Я уж думала… Сегодня не принимаем.

— Давайте мы вам поможем, если что-то случилось. Разве вам не нужны молодые руки и ноги… трезво мыслящие головы?

— Нет, — голос Ведьмы звучит сурово.

— Но мы правда готовы помочь! — подхватывает Лётчик. — Мы сделаем всё, что скажешь! Даже посидим с детьми, пока вы…

— Нет.

— Но…

— Нам не нужна ничья помощь, — она вдруг делается мягкой, смотрит на Рыбака. — Уже поздно. Мальчика нашли.

— Он в порядке? — спрашиваю я.

Ведьма молча продолжает смотреть на Рыбака, словно виновата перед ним.

— Рыбак, — говорит она, — нужно показать всё новенькому.

— У вас новенький?

— Да.

— Но как же забор? — вставляет своё слово Рыбак.

— Да, забор… — Ведьма выглядит несколько растерянно. — Лётчик, Пламя, покажите новенькому Дом, двор, расскажите правила… Скоро прибудут лидеры. И Хирург. Надо подготовиться.

Рыбак одобрительно кивает и отпирает ворота. Он провожает нас до спальни мальчиков и уходит по своим делам.

На кровати под окном сидит мальчик лет десяти. У него пухлые губы и светлые кудрявые волосы. Мальчик поднимает на нас свой взгляд, осознанный и грустный. Вряд ли кто-то радуется, попадая сюда.

— Привет! — начинает Лётчик и садится на кровать напротив. Я тоже присаживаюсь. — Меня зовут Лётчик, а это Пламя. Как тебя зовут?

Мальчик изучает нас.

— Толстый, — отвечает он.

— Значит, это твоя кровать?

— Д а. Я на ней проснулся. Было холодно.

— Вот, держи, — я достаю из кармана рюкзака шоколадную конфету. — Тут такие редко водятся, но хочется, чтобы твой первый день в Доме был чем-то скрашен.

— Спасибо, — он берёт конфету и кладёт её на подоконник.

Воцаряется тишина.

— Не боишься, что кто-нибудь возьмёт её, пока тебя не будет?

— Её могут украсть?

Я пожимаю плечами. Мальчик берёт конфету в руки и медленно, шелестя обёрткой, разворачивает её. Толстый откусывает маленький кусочек и рассасывает его во рту, только потом откусывает снова. Мы терпеливо молча ждём. Когда Толстый заканчивает, Лётчик встаёт:

— Вот и отлично! Теперь самое время показать тебе Дом, — он протягивает мальчику руку, тот нерешительно берётся за неё. — Попытаюсь рассказать тебе о нём всё самое интересное. Ну, вперёд!

Мы выходим из комнаты.

Я ловлю себя на мысли, что мне нравится наблюдать, как Лётчик ведёт себя с детьми. В Доме он немного другой. Более свободный, что ли. Ему нравится бывать с детьми. Только в Доме я замечаю, что и в нём ещё живёт ребёнок.

Мы останавливаемся у самого порога. Лётчик разворачивает Толстого, и мы смотрим на пустую комнату с заправленными кроватями.

— Можешь рассказать нам, кто ещё живёт с тобой в комнате?

Толстый отрицательно мотает головой:

— Я ещё никого не знаю.

— Ничего, познакомишься.

— В соседней комнате тоже живут мальчишки, — говорю я. — Вы можете ходить друг к другу в гости, но только до комендантского часа. Он начинается в девять вечера. После разрешается ходить только до ванной и обратно. Понятно?

Он кивает как послушная собака. Мы поднимаемся на этаж выше.

— Это этаж девочек. Комнаты расположены так же, как и на этаже мальчиков.

— К ним тоже можно ходить в гости?

Мы с Лётчиком переглядываемся.

— Только если кто-то из взрослых разрешит.

— А что выше? — мальчик перегибается через перила и смотрит вверх. — На самом верху?

— Чердак, но там ничего интересного. Всякий хлам.

— Я хочу посмотреть.

— Там пыльно.

— Если можно, — его тихий голос заставляет сердце сжиматься.

Вряд ли, он когда-нибудь ещё сможет туда попасть.

— Если он не заперт, то можем войти, — соглашается Лётчик.

Мы поднимаемся на самый верх. Я сама никогда не была на чердаке, но Лётчик был. На чердаке много света от большого окна. В свету медленно танцует пыль. Её тут очень много. Она оседает на бесчисленное множество коробок и ящиков, но и свободного пространства тут тоже предостаточно.

— Ух ты! — вскрикивает Толстый и бежит к дальнему углу. — Это же велосипед! — он уверенно хватается за ручку, а потом робко обращается к нам: — Можно?

Лётчик кивает. Это он притащил этот велосипед однажды в Дом. Мы достаём его из-за коробок.

— Пыльный, — отряхивая ладони, говорю я. — Надо бы протереть.

Я снимаю рюкзак, чтобы достать платок, но мальчики не ждут меня. Разве кто-то думает о том, как он выглядит, когда действительно счастлив? У Толстого есть велосипед, и он счастлив. Какое ему дело до запачкавшихся штанов? Толстый усаживается на велосипед.

— Умеешь кататься? — интересуется Лётчик.

— Чуть-чуть.

Толстый поджимает под себя ноги, и Лётчик толкает его вперёд, не отпуская руки от сидушки. Через пару секунд Толстый ставит ноги на педали, начинает их крутить и вот уже сам наматывает круги по чердаку, треща старыми половыми досками.

В одной из коробок замечаю воздушные шары, и мне приходит в голову идея надуть их и раздать ребятам. С разрешения старших, конечно. Я сообщаю об идее Лётчику и ухожу переговорить с Ведьмой. Нахожу её не сразу. В столовой за прикрытой дверью. Голоса взволнованные.

— Чего мы ждём? И что за срочность? — узнаю прокуренный голос Жабы.

— Ещё не все подошли, — спокойно отвечает Ведьма.

— И сколько мне ждать? Кого, вообще, мы ждём?

— Аквамарина.

— О боже! Теперь мы все будем ждать его одного?

— Раньше он всегда приходил вовремя.

— Времена меняются. Скорее начнём — скорее закончим.

— Кто-нибудь знает, где Аква?

На несколько секунд воцаряется тишина, от которой становится не по себе.

— Ладно, — тяжело вздыхает Ведьма, — начнём. Подтянется. У нас произошло ЧП. Сегодня утром мы не обнаружили одного мальчика в кровати. Конечно, мы предположили, что он сбежал, и отправились на его поиски.

— Дела Дома меня не касаются, — перебивает её Паук.

— Вы хотите, чтобы мы присоединились? Одному ему в городе делать нечего, да и опасно, он может заблудиться. Мы передадим всем своим, чтобы приютили мальчика и отвели сюда, — Календула как всегда рассуждает здраво.

— Извините, — отвечает Рыбак. — Но этого не требуется. Мы нашли мальчика. Он мёртв.

Мурашки пробегают по коже. Пытаюсь подглядеть в щёлку и разглядеть реакцию остальных, но обзор мне перекрывает чья-то спина.

— Вы обвиняете нас? — через паузу спрашивает Паук.

— Что? Какая глупость! — возмущается Ведьма.

— Тогда что вам от нас надо?

— Дело не только в мальчике, — берёт в свои руки инициативу Хирург. — Это не единственное происшествие.

— Ещё кто-то умер? — Жаба циничен.

— У нас пропали двое. Актёр и Кукольных Дел Мастер.

— Они причастны к убийству мальчика? — испуганно спрашивает Календула.

Я слышу шум на лестнице. Это Лётчик и Толстый спускаются вниз. Поддаваясь секундной панике, стучу в дверь и резко вхожу внутрь, прерывая разговор. Все смотрят на меня как на призрака.

Ведьма молча выталкивает меня в коридор и выходит вместе со мной, прикрывая за собой дверь.

— Мы там, на чердаке, нашли шары и хотели их взять… — тараторю я.

— Да-да, берите, что хотите, делайте, что хотите. В рамках разумного. Я сейчас занята, — она вдруг замирает. — Аква не приходил?

— Не видела его пока.

Она обеспокоенно смотрит на меня.

— Займите чем-нибудь детей, — и она уходит, заперев за собой дверь.

Лётчик замечает мою встревоженность, но я стараюсь овладеть собой и максимально бойким голосом говорю:

— Шары разрешили взять, так что устроим небольшой праздник!

Вряд ли моя улыбка в этот момент выглядит естественной. Она такая же натянутая, как бельевая верёвка.

— Здо́рово, — кивает Лётчик, — я пока покажу Толстому первый этаж, а ты иди за коробкой. Это, кстати, столовая.

Пока поднимаюсь по лестнице, ощущаю тревожность. Неужели Актёр и Кукольных Дел Мастер могут быть причастны к смерти мальчика? Но больше всего меня пугает не сам этот факт, а возможные последствия. Как это воспримет Лётчик? Он много общался с Кукольных Дел Мастером. Может, он что-то знает? Но как ему сообщить? Моё нутро подсказывает, что за всем этим стоит нечто громоздкое, монолитное.

Мы с Лётчиком выводим детей на улицу, надуваем шары и раздаём всем. Их глаза так и светятся от восторга. Кто-то отпускает шарик и стремится его поймать, пока ветер не уносит его ввысь или за забор, кто-то держит его, обхватив двумя руками, кто-то носит за собой на верёвочке как собачку. Я смотрю на детей и пытаюсь понять, какой же мальчик мёртв. Кого из детей тут не хватает…

К нам подскакивает Рыжая. Я протягиваю ей шарик, но она, словно не замечая меня, заговаривает с Лётчиком:

— В честь чего такой праздник?

— Да так, нашли на чердаке. Решили: почему бы и нет?

— Отличная идея!

— Вообще-то, это Пламя придумала.

Она бросает в мою сторону мимолётный взгляд и за долю секунды успевает меня им измерить.

— Молодец, — получаю я от неё сухой комплимент.

— Какой шарик ты хочешь, Рыжая? — спрашивает Лётчик.

— Красный.

Я как раз держу такой в руке и во второй раз протягиваю ей его.

— Нет, не этот. Вон тот! — она указывает на охапку шаров. Лётчик лезет в самую гущу и достаёт нужный.

— Этот?

— Да, спасибо, Лётчик! — она обнимает его своими худенькими ручками.

— Эй, Рыжая! — кричит кто-то из мальчишек. — А я и не замечал, что ты с Пламя так похожа! У вас и цвет волос один в один.

— Точно, — подтверждает Лётчик. — Вы как сёстры.

— Она мне не сестра! — злобно отвечает Рыжая и, обращаясь к мальчишке, кричит: — А ты дебил! — она обиженно глядит на Лётчика и убегает.

— Какая-то она сегодня колкая, — замечает Лётчик.

— Да? А, по-моему, она всегда такая.

Он пожимает плечами. Мы долго стоим молча. Сначала не решаюсь заговорить с ним об услышанном, потому что нас могут прервать дети. Но эта тишина давит на меня. Мне нужно с кем-то поделиться.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — я копаюсь носком ботинка в песке и не смотрю на Лётчика.

— Сейчас?

— Наверное, лучше сейчас. Я кое-что слышала. Только не волнуйся, ладно? — конечно, это вызывает только волнение: у меня и у него. — Этой ночью пропали Актёр и… Кукольных Дел Мастер.

Лётчик непонимающе смотрит на меня:

— Как это пропали?

— Я не знаю. Ты хорошо общаешься с…

— Он не мог пропасть. Может, он…

— Так сказали старшие. Что-то странное произошло за ночь: мальчик, Актёр, Кукольных Дел Мастер.

— По-твоему, они все связаны?

— Не знаю. Я, если честно, ничего не понимаю. Просто хотела, чтобы ты знал.

— Это ерунда какая-то.

Мы немного молчим.

— Именно поэтому собрали лидеров, — говорю я. — Надо будет расспросить Аква, думаю, он уже тут.

— Вряд ли он нам расскажет.

— Но ведь мы с тобой знаем!

— Слабое преимущество. Рано или поздно об этом узнают все.

Снова молчим.

— Как думаешь, что могло случиться с Кукольных Дел Мастером? — решается спросить Лётчик.

— Я даже боюсь предположить… Слушай, — мне очень тяжело это говорить, — они нашли мальчика и он мёртв. Они считают, что Актёр и Кукольных Дел Мастер могут быть к этому причастны.

— Хрень какая-то. Пойду его искать сегодня. Он не может исчезнуть просто так. Да и в эту дурацкую теорию я не верю. Просто что-то случилось.

— Сегодня же ходка.

— Чёрт! Скажу Аква, что я всё знаю, и он меня отпустит.

— Скорее, наоборот.

Лётчик знает, что я права. Своим взглядом, полным беспомощности, он пытается найти во мне сочувствие. Я обнимаю его. Пожалуй, только так я могу ему сейчас помочь.

Краем глаза замечаю в стороне Паука. Меня бросает в дрожь. Он, кажется, смотрит на меня, но его правый глаз косит, так что нельзя сказать точно. Достаёт пачку сигарет. К нему быстрым шагом подходит Календула и забирает пачку:

— Тут дети!

Пока из дома выходят старшие, Паук прячет сигареты в карман. Низкорослая Швея что-то активно высказывает Хирургу, тот лишь молча кивает головой. Она подходит к нам.

— Спасибо, что приглядели за детьми. Сейчас вам лучше идти.

— Мы можем переговорить с Аква? — тут же спрашивает Лётчик.

— У нас перерыв. Мы ещё не закончили.

Эта мысль меня успокаивает.

— Кто присмотрит за детьми? — интересуюсь я.

— Я, — отвечает Швея. — Их поведут к Хирургу, — пробалтывается она.

— Зачем?

К Хирургу просто так не ходят.

— Это общее решение.

Мы с Лётчиком переглядываемся, но ничего не можем придумать, чтобы остаться. Чтобы не затягивать молчание, понимающе киваю:

— Что ж, тогда мы пойдём.

За воротами мы долго молчим. Лётчик первым решает двинуться и вернуться в город. Я следую за ним. В коридоре между безликими заброшенными домами мы останавливаемся. Лётчик садится на бетонный блок ко мне спиной.

Тишина, повисшая между нами, натягивается как резинка. Если заговорить о том, что мы слышали, она непременно лопнет. Но я не понимаю, чего он ждёт тут. Может, надеется дождаться Аква? Но собрание может затянуться.

— Пойдём, — я осторожно касаюсь его плеча. — Нам ещё нужно поесть и подготовиться к ходке.

— Не пошли бы сегодня — ничего бы не узнали.

Я присаживаюсь рядом, но спиной к нему.

— Думаешь: Аква расскажет остальным?

— Думаю, что это будет зависеть от решения, которое они там все примут. Вряд ли он пойдёт против него.

— Думаешь, они решат всё скрыть?

— Я не понимаю, что там происходит.

Мы добираемся до кафе, где собираемся пообедать. Внутри всё выглядит слишком обыденно, словно ничего в этом городе и не произошло. В самом углу справа, в своём излюбленном месте, прячется Мрак. Мне всегда становится тревожно, когда я вижу её. Хоть она и старается быть неприметной, но чёрная одежда не выделяется разве что ночью. Пара мух разместилась за столом. Отдельно от них, располагается парень, демонстративно забросив ноги на стол, и листает книгу. Те самые зелёные глаза. Но он сидит в солнцезащитных очках. От этого мне становится легче. Хрусталь с Ёлкой о чём-то перешёптываются. У барной стойки скандалит Змея:

— Послушай, если ты думаешь, что я буду платить за это, — она демонстративно отодвигает чашку указательным пальцем, — то ты ошибаешься. Если я сказала «переделать», значит нужно переделать. И мне плевать, где ты будешь искать сливки.

За барной стойкой стоит тень с красными глазами. Тени не похожи на разумных существ. Да и ответить они уж точно не могут.

Мы с Лётчиком подсаживаемся к Змее.

— Нет, ну, вы представляете? — она тут же переключается на нас, пока тень уплывает куда-то на кухню. — У них кончились сливки!

— Боже, Змея, три часа дня, а ты уже скандалишь! — замечаю я.

— Что ты хочешь этим сказать, стервочка? — её сладкий голос вдруг начинает горчить.

Её тон обижает меня, но я пытаюсь не поддаваться на её провокации.

— Побереги силы для ходки. Она сегодня, — вступается Лётчик.

— Сладкий, как будто я не знаю.

— Не называй меня «сладким».

Она прикусывает свой длинный ноготок указательного пальца и внимательно смотрит на Лётчика:

— Извини.

Звучит достаточно искренне.

Тут ей приносят кофе со сливками, и она переключается на него. Мы заказываем себе обед и от греха подальше решаем пересесть к Ёлке и Хрусталю.

Хрусталь — почти двухметровый громила, здоровенная груда мышц, за чьей спиной можно спрятаться, разве что он сам не спрячется за кем-то другим. Рост Ёлки, пожалуй, чуть больше полутора метров, но она всегда носит высокие каблуки и часто короткую шубу. Шуба никогда не бывает естественного цвета, и она меняет их каждый день. Сегодня она фиолетовая. Носить шубу летом странно, соглашусь. Но когда это мода была трезвой? В тон шубе — губная помада. Иногда кажется, что у них со Змеёй негласное соревнование: у кого сегодня стиль лучше. Я со своими джинсами и свитшотом даже отбор не прохожу.

— Говорю тебе: он будет что-то решать насчёт Суфле, но я ничего не знаю. О, привет, ребят! — Ёлка пододвигает свой стакан.

Мы с Лётчиком садимся друг напротив друга, я — к Ёлке, он — к Хрусталю.

— Что-то не так с Суфле? — интересуется Лётчик.

— Ты ещё не в курсе? — удивляется Хрусталь. — Я думал, что все знают.

— Ну, об этом как бы никто не говорит, но знают все, — поправляет его Ёлка.

— Так в чём дело?

Ёлка цыкает и закатывает глаза. Она нагибается к столу, жестом просит нас сделать то же самое, а затем шёпотом говорит:

— Муха бросил Суфле.

— Муха — в смысле прям Муха?

— Да, — недовольно отвечает она. — С кем она встречалась, тот её и бросил.

— И что, это какая-то проблема? — не понимаю я. — Тоже мне новость! — знали бы они, с чем мы вернулись из Детского Дома. Замечаю недовольное лицо Лётчика и его многоговорящий взгляд, тут же решаю исправиться: — Ну, кого в жизни не бросали. Она же не первая. Да, личная трагедия. Могу представить, какая это личная трагедия для тонкой души Суфле, но встречаться с Мухой — сам по себе выбор специфичный.

— Он бросил её, потому что так сказал Паук.

— То есть?

— Паук изгнал её.

— Что?! — в один голос спрашиваем мы с Лётчиком.

— Да, — подтверждает Хрусталь, — поэтому Муха и не может с ней встречаться.

— Но почему? — начинает засыпать вопросами Лётчик. — Зачем он так поступил? И что она теперь будет делать? Не будет же она одна… — он понижает голос. — Как Мрак.

Все, конечно, смотрят в дальний правый угол у двери. Мрак своими пугающими чёрными глазами смотрит на центр стола и потягивает что-то из бутылки. Надеюсь, она сегодня не придёт на ходку. И я уверена, что она слышала Лётчика. Она часто знает больше, чем нужно, но ей просто нет дела до всей этой информации.

— Никто не может быть настолько безумным, кроме Мрак, разумеется, чтобы остаться совсем одному, — соглашается Хрусталь. — Это же Суфле. Она — одна, ну, никак.

— Значит, ей нужно помочь, — говорит Лётчик.

— Ну, конечно! Давай позовём её к себе в отряд! — недовольно подхватывает Ёлка.

— Это не нам решать.

— Ну да. Только если мой брат ей предложит. А она, если не дура, согласится. Но, чёрт побери, почему мы должны подбирать слабые звенья?

— На кого это ты намекаешь?

Ёлка строит недовольную гримасу и чуть заметно кивает в сторону барной стойки. Ёлка недолюбливает Змею.

— В любом случае, нам следует поддержать Суфле, — говорит Лётчик.

— Ах да, она же теперь у Хирурга.

— Твою ж мать! — вырывается у него.

— Просто так к нему не придёшь, — понимающе говорит Хрусталь. — Значит, дело хреново.

— Мой брат отвёл её к нему.

— Значит, всё плохо, если сам Аква это сделал.

— Ну, он не сказал, насколько, поэтому… кто знает.

— Будем надеяться, что сил у неё больше, чем кажется, — говорю я и сама не верю в свои слова. Если Хирург не поможет Суфле, то ей уже никто и ничто не поможет.

Ходка — это наша работа. Без чёткого графика. Этим мы занимаемся по велению Аква. Он ищейка, а у ищеек есть чутьё. Все лидеры — ищейки. Чутьё помогает им понять, где мы можем добыть самородки.

В нашем отряде, как, пожалуй, в каждом, есть свои негласные правила, за нарушение которых может последовать наказание. Насколько суровое, сказать не могу. У нас в отряде никто их не нарушал. Мы не просто отряд, мы семья, и, что бы внутри семьи ни происходило, мы всегда должны оставаться семьёй. Именно это условие, единственное, выдвинул Аква, когда брал каждого из нас к себе.

Правило первое: ходка назначается лидером. Аква лично оповещает каждого о месте и времени.

Правило второе: на ходку созывается весь отряд независимо от возможных разногласий внутри него.

Правило третье: ходка — обязательное мероприятие, не прийти на неё можно только в случае болезни или травмы.

Правило четвёртое: запрещено рассказывать о месте, времени и других деталях ходки членам других отрядов. Это может привести к нездоровой конкуренции.

Правило пятое: не создавать самостоятельных нелегальных ходок. Это может быть СМЕРТЕЛЬНО опасно.

Правило шестое: собирать как можно больше самородков.

Это, в свою очередь, приводит к седьмому правилу: участник сам несёт ответственность за свою экипировку, включая объём сумки или рюкзака.

Правило восьмое: все без исключения добытые самородки сдаются Аква.

Он относит их Хирургу, тот делает пересчёт, перерабатывает их в кристаллы, возвращает их Аква, а Аква в равном количестве раздаёт всем участникам ходки. В том числе и себе. Вне зависимости от того, кто сколько собрал.

Мы следуем этим правилам так давно, что они нам кажутся сами собой разумеющимися. Хотя я знаю, что в других отрядах существуют иные правила. Например, никто из других лидеров сам не присутствует на ходке.

Ходка опасна по многим причинам. Во-первых, это сами самородки. Это острые, прозрачные, полупрозрачные или цветные кристаллы. Большая удача — отыскать чистые, прозрачные кристаллы. Особо ценятся друзы. Самородки прорастают через мебель, стены, предметы быта, и поэтому их часто сложно изъять, приходится применять дополнительные инструменты. Во-вторых, самородки опасны. Они жалят, поэтому экипировка — это не просто прихоть. В-третьих, самое большое скопление самородков чаще всего приходится на старые дома. Старые — значит, догнивающие. Находиться в таких аварийных зданиях опасно, потому что они могут рухнуть. Все мы знаем, что случилось с Кислым. Ну, и четвёртая опасность — это дома-матки.

Я дохожу до места встречи с походным рюкзаком. Лётчик, Ёлка и Пепел уже на месте. Мы собираемся на возвышении у старой стены, сплошь исписанной какими-то обрывками и разрисованной, впрочем, вполне недурно. Часть изображений и рисунков стёрты дождём и часто прислонявшимися к ним спинами. Перед стеной целое поле многоэтажек. Если пройти километров пять вперёд, то уже можно наткнуться на первые загнувшиеся высотки, покрытые белой и зелёной плесенью. Чуть позже к нам присоединяется Хрусталь. Ёлка нервно поглядывает на часы. Последней из отряда появляется Змея, когда остаётся шесть минут до начала.

— А где Аква? — спрашивает её Ёлка.

— Не знаю. Я его весь день не видела.

Мы с Лётчиком переглядываемся, и я говорю:

— Мы сегодня ходили в Детский Дом. Было экстренное совещание старших и лидеров. Наверное, Аква всё ещё там.

— Это из-за того, что сделал Паук? — спрашивает Хрусталь.

Я пожимаю плечами:

— Нас на собрание не пустили, мы сидели с детьми.

— Не помню, чтобы Аква когда-либо пропускал ходку.

— Значит, ситуация там действительно проблемная, — подключается Лётчик, пытаясь свети разговор на нет.

И вряд ли бы у него это получилось, если бы за нашими спинами не раздалось сухое «привет».

— И ты… — закатив глаза, произносит Змея.

Уже темно, и света в этой части города нет, но благо, мы все стоим с огромными фонарями, и я могу разглядеть скелетоподобный силуэт Мрак. У неё чёрное всё: волосы, кожаная куртка, джинсы, берцы, перчатки, рюкзак… даже глаза кажутся чёрными. Только кожа бледная, как у смерти. В руках она держит стеклянную бутылку и что-то выпивает из неё. Все мы знаем, что она употребляет.

— Твой парень меня сам позвал, — спокойно отвечает она.

Змея шеей делает волну, пытаясь в это время подобрать очередной язвительный ответ, но Мрак успевает вставить:

— Не ревнуй только. Бизнес и ничего личного.

— Стерва, — шепчет Змея.

Меня удивляет спокойствие Мрак. Она прекрасно знает, что из присутствующих тут, да и, пожалуй, во всём городе, нет того человека, которому было бы приятно находиться с ней в компании. Она знает, что Ёлка и Змея готовы вырвать ей глаза, что Пепел часто сдерживает себя, чтобы не переломать ей кости. Я знаю, как она неприятна Лётчику. Но больше всего на свете я хочу быть уверена, что она не знает, насколько сильно её боюсь я. При её появлении я сильнее впиваюсь в ручку фонаря, будто этот искусственный свет способен прогнать эгоцентричную Мрак.

— Кстати, где он? — спрашивает она.

Ёлка снова смотрит на часы.

— Время, — она разводит руками. — Надо начинать.

Я бросаю взгляд назад. Вдруг он уже на подходе?

— Его не будет? — в голосе Мрак улавливается толика обеспокоенности.

— Рот закрой, — отвечает Змея. — Тебе тут не рады.

От такой неожиданной грубости Мрак приподнимает брови. Не видела раньше её такое лицо.

— Змея! — Лётчик отдёргивает её.

— Она не в нашем отряде, она не семья. Я уверена, что Аква просто снисходит, — она быстро осматривает девушку с головы до ног, — до столь жалкого существа.

Мрак кивает головой:

— И всё же я тут, поэтому вам придётся работать со столь жалким существом. Рады вы или нет.

Пока они ссорятся, я достаю из кармана куртки коробок и вынимаю семь спичек, по количеству собравшихся.

— Старым дедовским способом, — я протягиваю спички на ладони.

— Но нас семь! — говорит Лётчик, пока Ёлка начинает обматывать спички цветными нитками.

— Значит, кто-то пойдёт один, — отвечает Пепел.

— Я даже знаю, кто, — Змея не упускает шанса вставить своё слово.

Ёлка прячет спички в своём кулаке, торчат только головки.

— Итак, — произносит она, — вытягиваем по одному. Зелёный с зелёным, синий с синим, белый с белым. И одна пустая.

Ёлка решает доверить свою судьбу нам и соглашается оставить себе последнюю невытянутую спичку. Первым тянет Лётчик. Зелёная. Вторым Хрусталь. Белая. Третьей вытягивает спичку с зелёной ниткой Змея. Она аж вздыхает от облегчения. Лётчик набирает воздуха всей грудью. Он уже предвидит, как ему будет тяжело с ней. Я тяну четвёртой. Пустая. Встречаюсь взглядом с взволнованным Лётчиком, пытаюсь изобразить, что всё в порядке, хотя на меня накатывает некоторое беспричинное беспокойство. Пятым Пепел. Синяя. Мрак достаётся белая. Все расходятся по парам.

— Может, взять Пламя к кому-нибудь в тройку? — предлагает Лётчик.

— Тогда мы не успеем охватить все дома, — возражает Пепел. — И так без Аква сегодня.

— Всё в порядке, — я понимаю, что Лётчик переживает, но мне будто приходится оправдываться перед всеми, словно все думают, что одна я не справлюсь.

— Давай тогда ближняя четвёрка домов твоя, а остальные мы делим между собой.

Все соглашаются. Лётчик и Змея берут следующую шестёрку домов, вглубь уходят Ёлка и Пепел, ещё дальше — Мрак и Хрусталь.

Расходимся. Я принимаюсь за свой дальний четвёртый дом. Большая железная дверь держится на нижней петле, перекрывая собой вход внутрь. Я пробую приподнять её и сдвинуть, но мне не хватает сил. Она лишь немного приподнимается, но я боюсь, что она свалится мне на голову. Тогда я снимаю свой пока ещё пустой походный рюкзак и пропихиваю его внутрь. Между накренившейся дверью и полом есть достаточное расстояние, чтобы пролезть. Натягиваю платок на нос в связи с возможной плесенью и запахами внутри, ложусь на живот и проталкиваю себя вперёд по пыльному полу, стараясь не задевать дверь. Почему-то есть страх, что от моего лёгкого прикосновения тазом или ногой она рухнет, хотя мне едва удалось её сдвинуть до этого. Оказавшись внутри дома, автоматически отряхиваюсь, хотя это обычно не имеет никакого смысла. Никто не приходит после ходки чистым. Надеваю рюкзак на плечи, беру в руки фонарь и осматриваюсь.

Пустой дом — гробница. Глухая, немая, скрывающая свои тайны. Кромешную тьму прорезает луч искусственного света фонаря. Никаких отблесков и мерцаний я не замечаю. Скорее всего, самородков тут нет. Или они пока не успели прорасти. Обхожу весь первый этаж. Тут нет мебели, только голые стены без обоев и других признаков жизни. Дом-пятиэтажка без лифтовой шахты. Я поднимаюсь по лестнице на последний этаж. Всегда начинаю с первого и последнего этажей.

На последнем этаже пахнет чем-то забродившим. Здесь четыре квартиры. У двух из них нет входных дверей, и я с лёгкостью попадаю внутрь. Тут меня ждёт целый урожай находок. Небольшие острые носики самородков проглядывают через прорезанную ими обивку дивана, перевёрнутый стол и даже из задней стенки платяного шкафа с обвисшими дверьми. Достаю инструмент из рюкзака и начинаю их понемногу откалывать. Каждый мой стук сотрясает тишину, окружившую этот заброшенный район. Вскоре слышу звуки работающих инструментов и понимаю, что остальные тоже приступили к работе.

Повозившись с первыми двумя квартирами, я приступаю к тем, что имеют закрытые двери. У одной деревянная дверь со сломанным замком открывается легко. Но в квартире почти ничего нет, и на неё у меня уходит совсем немного времени. Дверь второй квартиры добротная. Я пытаюсь вскрыть её подручными инструментами, но дверь оказывается упрямей моих навыков. Я достаю из кармана джинсов мел и помечаю дверь огромным знаком Х. Надо будет вернуться сюда позже вместе с отрядом. Уж у кого-то получится её вскрыть.

Я работаю не так быстро, как хотелось бы. Возможно, события сегодняшнего дня так влияют на меня. Но улов неплохой, и я передвигаюсь к дому напротив.

Это уже здание в шестнадцать этажей. Тут я засяду надолго. На мою удачу часть окон на первом этаже оказываются выбитыми. Убеждаюсь, что на подоконнике нет стекла, и залезаю внутрь. Обхожу первые шесть квартир и собираю то, что есть. Аква советует не пользоваться лифтами, потому что можно в них застрять или, чего хуже, рухнуть вместе с ними. Да и никто не знает, как обстоят дела с проводкой в заброшенных домах. Но перспектива подниматься на шестнадцатый этаж кажется совсем уж не радужной. Нажимаю на кнопку вызова, и она подсвечивается голубым. Дом пробуждается ото сна. Лифт, дребезжа, медленно спускается вниз. Добравшись до первого этажа, он своим светлым лучом ещё за закрытыми дверями делит меня пополам. Потом со скрипом и скрежетом открывает свою голодную пасть. Свет оказывается слишком ярким, с непривычки жмурюсь. Захожу внутрь, выбираю шестнадцатый этаж и еду вверх, чуть пошатываясь в лифтовой кабине. Лифт останавливается на нужном мне этаже, но не открывает двери до конца. Я пропихиваю свой рюкзак и пролезаю сама на этаж. Яркая полоска лифтового света освещает пол и стену, усыпанную самородками. Я начинаю извлекать инструменты из рюкзака и слышу какой-то звук справа. Будто я не одна. Внутри всё съёживается. Я сжимаю инструмент в правой руке, в левой — самородок. Тоже может быть неплохой защитой.

Стараясь быть бесшумной, я медленно выпрямляюсь. Делаю аккуратный шаг левой ногой, правой, снова левой. Наступаю на гравий. Раздаётся характерный звук. Сжав губы, замираю и напрягаю слух. Слышны только далёкие постукивания из соседних домов. Выдыхаю и расслабляюсь, как вдруг слышу точно такой же, как и мой, шаг в стороне. Чтобы не поддаваться панике, начинаю вдыхать носом и выдыхать ртом. Если тут кто-то есть, он теперь явно слышит моё дыхание.

Резко врываюсь в одну из квартир, будто это облава. Внутри темно, стёкол в окнах нет, и задувает прохладный ветер. А может быть, холодно из-за страха. Без оставленного мною в коридоре фонарика не особо хорошо видно. Осматриваюсь, стоя в дверном проёме, и даю глазам привыкнуть. Продвигаюсь чуть вперёд и останавливаюсь прямо между входами в две комнаты. Комнату справа отделяет дверь, слева — ничего. Пол усыпан песком, гравием и стеклом. В квартире почти нет самородков, или я их не вижу из-за темноты. Выбираю левую комнату и, осторожно ступая, двигаюсь к ней.

Меня резко дёргает назад, и чьи-то мощные руки прижимают меня к стене. Моя правая рука чуть выше локтя впивается в кристалл, растущий из стены. Он протыкает куртку, свитшот и кожу. Я чувствую сильную боль. Я вскрикиваю. Он затыкает мне рот ладонью, и я вижу его напуганные, но полные решимости серые глаза. Всё начинает двоиться.

Мутнеет. Зелёные глаза. Я слышу смех. Как будто во сне. Он так близко, что я чувствую запах пива.

Свободной левой рукой наношу удар кристаллом, но он уворачивается, и я лишь едва задеваю его. В испуге или ярости он ещё сильнее прикладывает меня к стенке, так что от удара у меня болит спина, а правая рука онемевает. Он выше меня и явно сильней. Я не видела его раньше.

Глухие шаги. Он смотрит на меня. Мне страшно. Мне некуда бежать. Я горю.

Мои волосы вспыхивают со скоростью спички. Он отскакивает от меня молниеносно. Я освобождаю руку и бросаюсь к коридору, но какой-то пьяной походкой. Впившийся кристалл даёт о себе знать. Он хватает меня за кофту. Я тут же пытаюсь её снять, чтобы он снова меня не зажал. Куртка загорается от моих пылающих волос. И он снова отскакивает. Я горю. Снимаю куртку вместе с кофтой, пятясь спиной к окну, и выкидываю их наружу. Свежий воздух чуть отрезвляет. Но я всё ещё не могу прийти в себя.

Он сидит, вжавшись в дальний правый угол, как испуганный кролик. Я вжимаюсь в угол у окна, сползаю по стенке, потому что ноги теперь немного ватные и им сложно меня держать. Пытаюсь успокоиться и вернуться к действительности. Он пока больше не нападает, только следит, как волосы медленно перестают гореть. Я стараюсь незаметно от него набрать в ладонь горсть песка и стекла, чтобы бросить ему в лицо, если понадобится защищаться снова. Мы смотрим друг на друга, не отрываясь, но и не решаясь пошевелиться.

— Что ты такое? — спрашивает он.

Он меня определённо не знает.

— Кто ты? — отвечаю вопросом на вопрос. — Я тебя не видела раньше.

Он молчит.

— Что ты тут делаешь? — теперь его очередь.

— Это твой дом?

Он выдерживает паузу, а затем мотает головой.

— Тогда что ты тут делаешь? — спрашиваю я, выделяя «ты».

— Прячусь.

— От кого?

Он не успевает ответить, я слышу какое-то движение на первом этаже.

— Пламя! — я узнаю голос Лётчика.

Незнакомец напрягается, но я поднимаю правую руку:

— Это за мной, — аккуратно встаю по стенке. Уже получше, но ещё хреново. Правая рука горит от боли, но я не могу показать ему свою слабость. — Не двигайся. Я просто ухожу, — медленно иду к выходу, не отрывая взгляда от незнакомца. Он не встаёт, но следит за мной. Пятясь назад, я возвращаюсь в коридор, хватаю рюкзак, фонарик и сбегаю вниз по лестнице этажа на три. Там я сталкиваюсь с Лётчиком. Позади него стоит Змея.

— Что случилось? — спрашивает Лётчик.

Испуг на моём лице не скрыть.

— Почему вы здесь?

— Мы услышали крик, а потом… — он запинается.

— А потом в окне увидели, как что-то горящее летит с верхних этажей, — объясняет Змея. — Мы подумали, что это ты.

— Ты в порядке?

— Я… я наткнулась на самородок, очень жжёт руку.

Правая рука почти неподвижна, в неё будто только что залили свинец.

— Это решаемо, — Змея пытается подняться, но я преграждаю ей путь.

— Не ходи туда, — шёпотом произношу я.

— Почему? — ничуть не испугавшись, даже скорее, с чувством задетого самолюбия, осведомляется она.

Я не успеваю ответить. Незнакомец с шестнадцатого этажа так быстро проносится вниз, что сбивает Змею с ног. Лётчик успевает её поймать. Мы слышим его громкие шаги, удаляющиеся всё ниже и ниже. Лётчик делает пару смелых шагов, а потом останавливается:

— Кто это?

— Я не знаю, — мне хочется разрыдаться.

— Здесь ещё кто-то есть? — Змея перегибается через перила и светит фонарём вверх и вниз.

— Я не знаю. Нет.

— Тогда спускаемся. Только тихо.

Лётчик помогает вылезти мне и Змее через окно. Садимся на крыльцо. Лётчик светит на меня фонарём. Змея подворачивает левый рукав моей футболки и осматривает больную руку, которую я уже совсем не чувствую. Затем она достаёт из кармана складной ножик, делает надрез на своей ладони и прислоняет её к месту, куда впился самородок из стены. Она размазывает свою кровь по больному месту. Боль адская. Я ёрзаю, стараясь не издать ни звука.

— Больно? — волнуется Лётчик.

— Ей приятно, не видишь? — язвит Змея. — Не задавай глупых вопросов.

Она лезет в свой рюкзак, достаёт бинт и за считанные секунды ловко обматывает свой порез. Ей не в первый раз. Потом она хватает свой фонарь, отходит и начинает светить в окна, пытаясь найти там что-то или кого-то.

Лётчик присаживается рядом.

— Я подумал, что это ты летела.

— Я загорелась.

— Не только волосы?

— Куртка. С кофтой. Я начала снимать куртку, когда волосы уже горели, — мы немного молчим. — Я не знаю, кто это был, Лётчик. Я не видела его раньше, но он был чертовски напуган. Кажется, даже больше меня.

— Нужно рассказать об этом Аква, потому что, если это кто-то из другого отряда…

— Не думаю, что это кто-то из другого отряда.

— Всё равно рассказать нужно, — встревает Змея. Мне неприятно, что она нас слышит и мешает. Лётчик крепко обнимает меня. — Ну, какой дальнейший план действий? Этот придурок мог ломануться куда угодно.

— Да, но вряд ли он решится скрыться в одном из домов, где орудуют ребята. Их же слышно.

— Подать красный сигнал тревоги? — предлагает Лётчик.

— Скорее, оранжевый, — отвечает Змея. — Никто же не пострадал, — она замечает мой осудительный взгляд и добавляет: — Ну, я же помогла тебе, ты почти в порядке. Не сахарная же: не растаешь.

— Спасибо! — саркастично отвечаю я.

— Твои слова как бальзам на душу, — она прикладывает ладонь к сердцу.

— Змея права, — соглашается Лётчик. — Рана несерьёзная, тем более, что уже в процессе излечения. Серьёзных травм и повреждений нет, дом не разваливается, плесени нет, так что да, оранжевый.

Мне ничего не остаётся, как принять их выбор. Втроём молча поднимаемся на холм, с которого пришли, ставим фонари рядом и надеваем на них оранжевый фильтр.

— Только ни в какие дома мы сегодня больше не пойдём, — прошу я, — он может быть в любом из них.

— Конечно. Надеюсь, ребята скоро заметят и вернутся.

— Улов, конечно, будет богатый! — восклицает Змея.

— Как мы это всё будем объяснять Аква…

— С ним точно всё в порядке? — спрашиваю я.

Лётчик едва заметно толкает меня в бок локтем.

— Он не отчитывается передо мной за каждый свой шаг, красавица. Он мой парень, а не подданный.

Молчим. Под глухой звук работающих инструментов начинаем приводиться себя в порядок: вытираем лицо и руки, отряхиваем одежду от пыли, осматриваемся на наличие плесени. Наши потихоньку начинают возвращаться. Первыми добираются Пепел и Ёлка. Он сваливает с плеча доверху набитую сумку рядом с нашими полупустыми.

— Оранжевый сигнал, серьёзно? Что могло случиться на первой линии? Или вы так решили отлынивать от работы, пока нет Аква? Так вот что я вам скажу…

— Пепел, заткнись, если не знаешь! — осаждает его Змея.

— Что-то серьёзное, что ли? — он будто не верит.

— Чрезвычайное происшествие. Но никто особо не пострадал.

— А кто пострадал-то? — интересуется Ёлка, переводя взгляд с Лётчика на меня, а потом и на Змею.

Я виновато поднимаю руку.

— Опять волосы? — она спрашивает так, будто они всегда загораются на ходках.

— Нет, волосы тут ни при чём, — отвечает Лётчик.

— Можно сказать, что мои волосы меня сегодня спасли.

— То есть волосы тебя спасли? Не я, не мы, а волосы? — раздражается Змея. — Ладно. Я запомню.

К нам как раз подходят Хрусталь и Мрак.

— Ну, и кто объяснит, что случилось? — спрашивает Хрусталь.

— Пойдёмте к Аква, — я встаю с земли. — По дороге я всё расскажу.

Рассказывать о случившемся неприятно. Боюсь, что меня начнут осуждать или даже обвинять в некорректности действий. Но, пока мы движемся к дому Аква, все слушают внимательно, лишь изредка задавая вопросы вроде «ты хорошо разглядела его лицо?», «во что он был одет?», «у него были с собой инструменты?».

К дому Аква добираемся, когда уже становится светло. Столпившись у подъезда, не решаемся заходить.

— Главное, что все целы, — заключает Хрусталь. — А уж что это за странный хрен был в доме, мы попросим выяснить нашего лидера. Разве что он такой же бездомный одиночка, как Мрак.

— Мне есть где жить, — возражает Мрак.

— Ладно, — встревает Пепел, не давая развиться очередному конфликту. — Кто поднимется к нему?

— Виновники торжества, я думаю, — предлагает Хрусталь, опустив свою мощную руку на плечо Лётчика.

— Логично, — соглашается тот, сбрасывая руку.

— Мы пока по сумкам раскидаем находки, — говорит Ёлка, когда мы скрываем в подъезде.

Самодельный лифт наверху, а это добрый знак: значит, Аква всё-таки дома. Лётчик хватается за канат и спускает грохочущую конструкцию. Мы втроём заходим внутрь, закрываем дверцу и тянем канат, чтобы подняться. Дверь в квартиру Аква закрыта. Звонок есть, но все мы знаем, что он давно не работает. Стучим. С обратной стороны дверь обита мягкой тканью, так что наш стук приглушён. Нам никто не открывает.

Змея достаёт из кармана запасной ключ. Повернув его трижды в замочной скважине, она тянет ручку на себя, и дверь поддаётся. Все вместе входим внутрь. Столпившись у входа, не решаемся пройти дальше.

— Аква, это мы! — громко произносит Лётчик. — Надеюсь, ты не против, что мы без приглашения.

В ответ тишина.

— Змея, сходи, проверь, где он там, — шепчет Лётчик.

Змея проходит вперёд. Квартира Аква всегда отличается своей аскетичностью. Все, кто хоть раз бывал у него в гостях, знают, что на стенах нет обоев и краски, пол — голый бетон, а в комнатах нет ничего, кроме самого необходимого: матраца на полу с подушкой и одеялом, небольшого комода с вещами, на кухне — стола, четырёх стульев, шкафа, плиты и маленького древнего гудящего холодильника.

Змея возвращается, и по её растерянному лицу мы понимаем, что что-то случилось.

— Его тут нет, — её голос дрожит. Но мы же понимаем, что прятаться тут негде. — Я даже шкаф и холодильник проверила. Его тут нет.

— Это какая–то глупость, — говорит Лётчик. — Лифт был наверху, значит, он поднялся.

— Может быть, это был не он, — предполагаю я.

— А кто?

Я пожимаю плечами.

— Вы же видели квартиру. Тут даже брать нечего. И свет в комнате горит.

— То есть он пришёл, включил свет и исчез?

— Может, он спустился по лестнице? — Лётчик пытается обуздать поднимающуюся волну неконтролируемой паники. — Или ушёл в другую квартиру. Надо поискать по этажам.

Змея расталкивает нас и врывается в коридор. Мечась, она стучит в закрытые соседние квартиры и влетает в них, если двери оказываются незапертыми. Лётчик хватает меня за руку, и я знаю, что он хочет мне сказать.

— Нет! — я одёргиваю руку. — Аква не пропал, — но я уже сама едва верю этим словам.

— Надо спуститься и всё рассказать.

— Нет!

— Они имеют право знать. Если с ним всё в порядке, то просто перестрахуемся, а если нет… они не простят нам, когда узнают, что мы что-то слышали.

— И как они узнают?

— Его нигде нет! — крик Змеи уже раздаётся снаружи.

Мы быстро сбегаем вниз. Такой Змею я ещё никогда не видела. Она плачет, нет, рыдает навзрыд, прижавшись к плечу Ёлки, а та гладит её по голове.

— Что случилось? — Пепел кажется напряжённым.

— Аква нет дома, — объясняю я.

— Тоже мне трагедия! Он может быть где угодно.

— Возможно, он пропал, — выпаливает Лётчик, и я бросаю на него укоризненный взгляд.

Змея захлёбывается слезами, а Ёлка пытается держать себя в руках:

— Почему ты так решил? Лётчик! Почему ты так решил?

— Потому что пропало ещё двое.

— Что? — Хрусталь замирает с мешком в руках.

Он терпеть не может эмоциональных сцен и всегда действует в них так, будто ничего не происходит, поэтому даже истерика Змеи не смогла оторвать его от расфасовки находок. Змея отрывается от Ёлки и с острыми ногтями бросается на Лётчика, готовая расцарапать его лицо.

— Ты всё знал и молчал! Ты всё знал и молчал! — кричит она.

— Кто пропал? — Пепел старается не поддаваться панике.

— Актёр и Кукольных Дел Мастер.

— И Космос, — Мрак звучит как гром среди ясного неба. — У Жабы пропал Космос.

— Ты знала? — удивляюсь я.

— Слышала краем уха.

— Что значит «пропали»? Они ушли? Их связали и уволокли? — спрашивает Хрусталь.

Мы с Лётчиком пожимаем плечами.

— Надо идти разбираться к Хирургу, — решает Лётчик. — Всё равно с этим добром переться, — он указывает на мешки и рюкзаки. — Один чёрт.

— Лётчик прав, — заключает Пепел. — Мы втроём идём к Хирургу: я, Лётчик и Хрусталь. Задача прекрасной половины — успокоить Змею, — он пристально смотрит в глаза Ёлки, — успокоиться самим и ждать нас в кафе.

— Я пойду с вами! — произносит Мрак.

— Нет.

— Я не спрашиваю, — она накидывает на тонкие плечи крупный рюкзак.

Пепел сверлит её взглядом. Её компания никому никогда не приносит удовольствие. Да и сейчас она не к месту. Иногда мне кажется, что она знает больше, чем все думают. Она знает о Космосе. Может, она сливает кому-нибудь информацию? Знает ли она про незнакомца с шестнадцатого этажа?

— Что ты мне сделаешь? Испепелишь взглядом? Я могу просто увязаться за вами. Берите манатки и идём к Хирургу, — она легонько пинает ближайший мешок.

Мне неприятен её командирский тон. Но парни молча берут сумки, надевают рюкзаки и, не говоря нам больше ни слова, уходят. Мрак идёт позади всех, отставая, будто действительно увязывается за ними.

В кафе заказываем завтрак на всех. Даже если парни явятся только через пару часов, остывший завтрак лучше, чем ничего. Я сижу напротив Ёлки и Змеи. Ёлка держит её руку. Змея уже не истерит, не плачет, но слишком взволнованно оглядывается по сторонам. Я чувствую себя неправильно. Мне не по себе от того, что Аква, возможно, тоже исчез. Значит ли это, что он как-то причастен к ночному событию с мальчиком? Не хочется в это верить. В тоже время мне совсем не жаль Змею. Мне не хочется её успокаивать, мне хочется оставить её тут, на попечение Ёлки, словно меня это не касается. Но вот Ёлку мне немного жаль, хоть она и молчит. Наверное, потому и жаль.

Молчим.

Приносят завтрак, в котором мы лишь ковыряемся, заставляя себя проглотить пищу. Змея не ест. Я стараюсь не смотреть на неё, но краем глаза замечаю, какое бледное у неё лицо.

В ожидании возвращения наших поглядываю в огромные окна и замечаю его. Незнакомца с шестнадцатого этажа. Он проходит мимо кафе и входит внутрь. Я испуганно смотрю на Ёлку, и, по-моему, она всё понимает. Я рефлекторно хватаюсь за волосы, чтобы убедиться, что они не горят. Подставляю руку к щеке так, чтобы он меня не заметил, пока садится за стол. Вслед за незнакомцем в кафе входит Календула и ещё двое из её команды. Они присоединяются к нему. Так это новенький Календулы?

Сейчас в дневном свете мне не составляет труда разглядеть его. Высокий, мускулистый, с широкими скулами, но с явным отпечатком непонимания и тревоги на лице, хоть он и пытается вести себя естественно. В простой серой футболке и джинсах. С кудрявыми светло-русыми волосами. Календула разговаривает с ним тихо, так что нам их не слышно.

— Это он? — голос Змеи слаб.

Она облизывает засохшие губы. Я киваю почти незаметно.

— Ёлка, подвинься, — Змея слаба, но пытается выйти из-за стола.

Ёлка одёргивает её:

— Что ты собираешься делать?

Змея вырывает руку, но, стараясь не устраивать скандал, шёпотом произносит над ухом Ёлки:

— Не трогай меня! Ты мне не мамочка!

По-моему, она начинает приходить в себя после шока. Ёлка вжимается в спинку красного дивана, и Змея, запинаясь, протискивается и выходит из-за стола. Она поправляет свою футболку и причёску и стремительной походкой доходит до столика.

— Календула, сестричка, доброе утро! А что это у вас за новенький мальчик? — она прикусывает ноготок, жадно поглядывая на незнакомца и улыбается. По ней и не скажешь, что буквально пару минут назад она находилась в шоке. — Симпатичный, — она бедром подталкивает Календулу и падает рядом.

— Змея, свали! — Календула ей не рада.

— Как грубо! — она нарочито преувеличивает, отворачивается от неё и, улыбаясь незнакомцу, протягивает свою руку. — Я Змея.

Он смотрит на Календулу. Календула смотрит на него. Змея ему мило улыбается. А мы с Ёлкой смотрим на происходящее, почти открыв рты. Змея любит новые знакомства. И кадрить мальчиков.

— Скала, — он аккуратно пожимает её руку, едва касаясь, словно боится раздавить.

— Какие мощные руки! — она поворачивается корпусом к Календуле. — Давно он тут?

— Змея, я же сказала.

— Ты мешаешь, — встревает один из отряда Календулы.

Календула сжимает руку в кулак, и тот притворяется, что его не существует.

— Это женское любопытство. Он новенький, да?

— Да, он совсем недавно здесь.

— Ты берёшь его к себе в отряд? Ты любишь брать симпатичных мальчиков к себе, — она прикусывает губу и выгибает бровь. — Нам бы тоже не помешал симпатичный мальчик, — бросает взгляд на Скалу.

— У тебя уже есть парень, чего ты хочешь?

— Обожаю твою прямолинейность, сестричка. Но это не для меня, а вообще. Люблю смотреть на красивое.

Скала опускает взгляд.

— Просто констатирую. Была рада тебя видеть, сестричка, — она целует Календулу в щёку. — Была рада познакомиться, Скала, — встаёт, поправляет футболку и причёску. — Целоваться не будем.

И, наконец-то, возвращается к нам. Их столик провожает её взглядом. И я понимаю, что Скала смотрит на меня. Стараясь не паниковать, хватаю Змею за руку и притягиваю к себе.

— Это что было?

— Всё в порядке, — она уже не улыбается, и её голос уже не такой сладкий. — По крайней мере, мы знаем, как его зовут, — она подтягивает к себе тарелку с вафлями и начинает есть.

С каждой минутой мне становится всё менее комфортно. Парней нет, присутствие Скалы меня напрягает. И меня смущает, что он пугает меня. А присутствие Календулы раздражает. Они уходят спустя час или даже больше. И спустя ещё долгое время возвращаются наши. Они молча накидываются на остывшую еду, даже не прося её разогреть. Мы терпеливо ждём, хотя нам, в первую очередь, хочется разъяснений. Мрак тут нет, и меня это радует. Хоть где-то можно выдохнуть.

Покончив с едой, Пепел отодвигает тарелку и тут же говорит:

— Хирург сказал, что ничего не знал про Аква, что его не было на собрании и, раз он не прибыл на ходку, возможно, он, действительно, пропал с остальными. А возможно, он причастен к смерти мальчика. Это всё.

— Что значит всё? — возмущается Ёлка. — Где мой брат? Какой ещё, к чёрту, мальчик? Они там все что делают? Этот Хирург хоть что-то делает?

— Он делает нам расчёт находок.

— Пепел!

— Мы остались без лидера! — взрывается тот. — А Хирург не будет перед нами отчитываться. Без Аква мы никто.

— Не надо говорить так, будто его нет, — говорит Змея. — Мы найдём его! Ведь так? Да? — она глазами ищет в нас поддержку, но никто не хочет давать пустых обещаний.

— Конечно, мы его найдём, — успокаивает её Лётчик. — Но Пепел прав. Сейчас мы одни. И для всех остальных мы теперь никто. Мы теперь в очень… дурацком положении.

— Дурацком? — переспрашивает Змея. — Да мы в дерьмовом положении!

Мы немного молчим.

— Нам всем нужно хорошенько выспаться, — говорит Пепел. — А потом можно отправиться хотя бы к Ведьме. Она сможет нам посочувствовать.

— Сдалось мне её сочувствие!

— Змея! — одёргиваю её я. — В любом случае, я думаю, что Ведьме не до нас: у них мальчик погиб.

— Какое-то странное стечение обстоятельств, — нервничает Ёлка. — Четверо пропало. Мальчик умер. Ещё и Аква обвиняют в этом. Хотя он самый святой из всех, кого я знаю, и это несмотря на то, что он мой брат. А ещё этот Скала.

— Что за Скала? — спрашивает Лётчик.

— Который напал на Пламя.

— Когда вы успели познакомиться?

— Мы тоже без дела не сидели, — отвечает Змея.

— Думаю, можно расходиться. Слишком много для двух дней. И Пепел прав, нам всем нужно выспаться, потому что мы сейчас ничего не сделаем.

На улице на меня накатывает усталость. Как будто громадная стена давит на меня. Лётчик хочет проводить меня до дома, но я отказываюсь. Не хочется ничего обсуждать, а уж молчать об этом — тем более. Прощаюсь со всеми и ухожу.

За углом сталкиваюсь со Скалой. Теперь он уже не пугает меня. Складывается ощущение, что мой уставший мозг выдумал эту ночную историю и перенёс её на этого человека. Но, как только он говорит «я тебя ждал», всё внутри сжимается.

Он один, и я одна.

Он смотрит на меня с высоты своего роста прямо в глаза, и я всё ещё вижу в них его ночной испуг.

— Я тебя ждал. Ты в порядке?

Я не в порядке. Я не в порядке, потому что к горлу подкатывает страх, и я боюсь, что мои волосы опять воспламенятся.

— Я про руку. Я не знал. Извини.

— С рукой всё нормально, — мой голос звучит тише обычного. — Хм… Я напугала тебя.

— Да.

— Значит, ты Скала?

Он молчит.

— Ты теперь у Календулы?

— Это всё, что я хотел сказать.

— Я Пламя, — не знаю, зачем я, вообще, представляюсь. Хочется его успокоить и показать, что я не опасна, что я такой же человек, как и все.

Он кивает, разворачивается и уходит.

Со своими мы собираемся только спустя пару дней, чтобы получить кристаллы — переработанные Хирургом самородки. Почти не разговариваем. От Аква никаких новостей. Мне страшно думать, что с ним могло что-то произойти, что-то плохое, но моё подсознание уверенно твердит мне, что это так. Как человек слова, дела, как наш лидер, он не мог позволить себе исчезнуть.

Ещё через пару дней обнаруживаю на подоконнике пакет. Внутри — толстовка пыльно-зелёного цвета. Если это извинения Скалы… Я не знаю, что об этом думать.

Пепел вваливается ко мне с громким заявлением «я так больше не могу!». Он готов метать предметы от злости. Я усаживаю его за стол и наливаю чай.

— Мы с парнями каждый грёбаный день ходим на его поиски. К нам присоединяются то Змея, то Ёлка, но это просто невыносимо! Я, я понимаю, что они не могут сидеть, сложа руки. Но я просто не могу видеть их лица! Эти куски мрамора с навечно застывшей в них безысходностью. Я уже проходил через это после Кислого!

— Зачем ты их берёшь с собой?

— Им некуда деться. Пламя, почему бы тебе не организовать кружок поддержки?

— Пепел, ну какая поддержка с моей стороны? У них пропал брат и любимый человек. То, что чувствуем мы, с их чувствами не сравнится. Поиски — это необходимость, но нужно быть реалистами. Ты знаешь, о чём я, Пепел.

— Ты думаешь, что мы его не найдём.

— Даже если найдём, неизвестно, через сколько это произойдёт и в каком состоянии он окажется, если будет жив. Аква — ищейка, только он мог указать нам, где искать самородки. А без него мы будем находить крупицы и вступать в неравную конкуренцию с остальными. Паук, Жаба, Календула — они сожрут нас.

— Но Мрак одиночка и как-то справляется.

— Она справляется только потому, что Аква зовёт её с нами на ходки. Знаешь, единственный плюс из всей этой ситуации в том, что мне не придётся больше видеть её жуткое лицо и делать вид, что мы одна команда.

— А ты её сильно не любишь.

— На дух не переношу. Но нам нужен лидер, Пепел. Нам нужна ищейка.

— Ну, если у тебя припрятан где-то… — Пепел тяжело вздыхает. — Послушай, Пламя, я уже думал об этом. И я вижу только один выход: нам придётся присоединиться к другим.

— Остальные не поймут.

— Я знаю. Но я как правая рука Аква буду настаивать на этом. Речь идёт не о единстве, а о том, чтобы выжить. Присоединиться — это вынужденная мера.

И мы присоединяемся. Лётчик, я и Хрусталь — к отряду Календулы. Она сперва не хочет брать меня, но Лётчику удаётся её уговорить. Змея, Ёлка и Пепел переходят к Жабе. К Пауку никто не идёт, хотя он с самых древних времён жаждет заполучить к себе Змею. Лётчик говорит, что Паук был не прочь заполучить и меня. Он, наверное, не помнит. А я безуспешно делаю вид, что забыла. Но некоторые эпизоды из жизни забыть нельзя.

Жизнь в отряде Календулы не сильно отличается от той, к которой мы привыкли. Но чувствуется напряжение. Напряжение между нами и ребятами Календулы. Мы до сих пор считаем себя ребятами Аква. Особое напряжение чувствуется между парнями. Напряжение между Лётчиком и Календулой. Между мной и Календулой. Между своими: нами и теми, кто перешёл к Жабе. Но все делают вид, что всё нормально. И это самая ненормальная вещь.

Делать вид, что всё в порядке, у нас в привычку. Пока не оказывается, что уже слишком поздно взглянуть правде в глаза.

Первая ходка в новом отряде происходит спустя недели две после того, как мы присоединяемся. Идут все, кроме Календулы, которая только указывает на дома. Не царское это дело. В её отряде все сразу работают над одним домом, распределяясь по этажам. Если дом небольшой, то по несколько человек на этаж.

Парни работают грубо, извлекая самородки вместе с кусками стен, древесины, обивки мебели и прочего, откуда они прорастают, а мы — девочки, коих у Календулы теперь трое, обрабатываем их до нужного вида на первом этаже. Один только Лётчик работает по старинке, на совесть, так, как учил нас Аква.

Потом Лётчик и ещё двое парней — так как их очередь — кладут мешки с находками в железные тележки и уходят к Хирургу для их сдачи. А мы возвращаемся в жилые районы. Им всем в одну сторону, а мне в другую.

Ещё темно, но на небе видны первые признаки рассвета. Не люблю в сумерках или темноте возвращаться одна. Кроме Скалы, я особо тут никого не знаю. И да, это странно, но ему я доверяю больше, даже после нашего несуразного знакомства. Это знакомство как будто делает нас ближе. Мы оба друг друга боялись, и оба оказались в принципе безопасными.

— Проводи меня.

— Зачем?

— Я боюсь темноты.

— Почти светает.

— Ладно, — я выдыхаю.

Был бы рядом Лётчик, он бы проводил. Двигаюсь в сторону дома. Всё внутри сжимается, когда я заворачиваю за углы домов и прохожу повороты, словно кто-то меня там поджидает. Слышу шаги за спиной, останавливаюсь и оборачиваюсь, готовясь бежать. Метрах в десяти от меня неподвижно стоит Скала.

— Ты меня преследуешь?

— Ты же сказала проводить тебя.

— Но ты же отказался.

— Я не отказался.

Он ведёт себя странно, это напрягает.

— Ладно, только не иди, пожалуйста, сзади. Иди рядом.

Скала подходит. Из-за угла появляется фигура в чёрном. Меня это пугает, и мои волосы загораются. Худая фигура переходит улицу, делая вид, что не замечает нас, хотя невозможно не заметить горящие волосы в предрассветных сумерках. В фигуре я узнаю Мрак.

— Ты её боишься? — интересуется Скала.

Он внимательно изучает меня взглядом, словно копается в моих чувствах и мыслях.

— Нет, — вру я. — То есть… это глупо, да?

— Я не знаю, — он смотрит ей вслед. — Её стоит опасаться?

— Вообще-то, нет. Она грубая, да, но…

— Мы пойдём или нет? — прерывает он меня. — Мне потом ещё обратно идти.

После завтрака из остатков того, что нахожу в холодильнике, и ду́ша отправляюсь в Дом Шлюхи. Давно там не была, и многое накопилось.

Шлюха стоит за стойкой и увлечённо что-то пишет в гроссбух. В простой белоснежной майке с широкими лямками, серых потёртых джинсах, поясе с огромной блестящей бляхой, кучей колец на пальцах и амулетов на шее. Маленькие тонкие треугольные очки на лёгкой цепочке надеты на самый кончик носа. Удивительно, как они ещё не спали.

Всё утро меня одолевает чувство тревоги. Чувство тревоги от тёмных улиц, от подозрительно себя ведущего Скалы, от мимолётной встречи с Мрак. Дом Шлюхи — это избавление от всех тревог и получение всего, что ты хочешь.

— Я как обычно, — просить Шлюху всегда немного стыдно.

Каждый раз как первый. Все мы делаем друг перед другом вид, что не ходим сюда, будто это зазорно, но, если дом стои́т, значит, бизнес процветает.

Шлюха отрывает свой взгляд от гроссбуха и поправляет очки.

— Мне очень жаль, но ты не вовремя.

— Я на часик.

— Мне что, всё бросить и заняться одной тобой? Бизнес — это не только клиенты, милочка, бизнес — это ещё и куча бесполезных бумаг!

— Ты можешь оставить меня одну. Не обязательно контролировать.

— Ну да. А потом ты скажешь, что тени высосали слишком много, и ты чувствуешь себя как сомнамбула. У Шлюхи лучший сервис в этом городе. Никаких полумер.

— Плачу двойной тариф.

— А это уже можно обсудить, — Шлюха проводит тонким пальцем по языку и, заламывая страницу гроссбуха, закрывает её.

Выходит из-за стойки и берёт меня своей длинной костлявой рукой. Мы двигаемся вперёд.

— Но тогда никакой дозировки, только откачка.

— Хорошо.

— Оплата вперёд.

Выгребаю всё из карманов. Шлюха проводит меня в комнату:

— Что-то серьёзное или так, терапия по плану?

Я ложусь на кушетку у закрытого ставнями окна и закатываю оба рукава кофты.

— Ладно, можешь не отвечать, я чисто поддержать разговор.

Две ладони с красивыми тонкими пальцами, украшенными кольцами и перстнями, ударяются друг о друга. Хлопок — и из стены выплывают две красноглазые тени, наполовину прозрачные, наполовину тёмные, и присасываются к моим запястьям.

— Через каждые пятнадцать минут буду проверять. Через час сеанс завершён. Получай удовольствие, Пламя!

Шлюха удаляется, запирая за собой дверь.

Получать удовольствие от процедуры сложно. По крайней мере, поначалу. Как будто всю мерзость, которая во мне скопилась, сейчас пытаются выкачать эти полупрозрачные твари. Точнее, выпить. Сначала кажется, будто от кистей до самых пальчиков ног начинают расходиться тонкие подкожные нити. Они словно углубляются, расползаются, образуя сеть, и начинают бороздить меня вдоль и поперёк, ища то, что нужно. В некоторых произвольных местах по всему телу они словно завязываются в тугие узлы, большие и маленькие, и поднимаются наверх. Тени будто высасывают из глубин меня нечто громадное. Словно большой затонувший корабль поднимается на поверхность.

Это самая неприятная часть. После становится проще. Узлы начинают ослабляться, натяжение нитей не такое уж сильное. Внутри будто происходит зачистка.

Тревога внутри меня расплавляется как лёд под июльским солнцем. Становится легко.

Я не замечаю, как Шлюха заглядывает в комнату, потому что такая процедура обычно вводит в полусонное состояние, и я теряю связь с реальностью, смешивая образы с действительностью. Будто я засыпаю, но ещё не сплю.

Шлюха будит меня:

— Как самочувствие?

Одобряюще киваю, хотя чувствую себя опустошённой. Без дозировки накачивать придётся себя самой. Главное — поддаваться только положительным эмоциям.

Распрощавшись со Шлюхой — а Шлюха любит долгие прощания — иду в кафе подкрепиться. Эта процедура требует больших затрат, хоть я и лежу неподвижно на кушетке. Как только захожу внутрь, ко мне подлетает Лётчик.

— Где ты была? Я думал, не случилось ли что с тобой. Скала сказал, что довёл тебя до дома, но дома тебя не было.

В кафе пахнет жареным хлебом, мясом и луком. Эти запахи сплетаются с ароматами свежего кофе и крепкого чая. Тошнота начинает подступать к горлу. Всё-таки организм слаб.

— Всё нормально. Меня сейчас стошнит.

Выпрыгиваю на улицу, и меня выворачивает. Побочный эффект. Откачка без дозировки, да ещё и после физического труда — ходки.

Лётчик выходит следом. Мне стыдно посмотреть на него, но я знаю, что он меня осуждает.

— Не смотри на меня так.

Он протягивает мне носовой платок. Я вытираю рот.

— И не говори ничего, — прячу платок в карман.

— Я молчу. Хочешь, я закажу тебе чего-нибудь и вынесу сюда, чтобы запахи не так резко… — он запинается.

Конечно, он уже понял, где я была.

— Да, давай, — тут же заполняю я паузу. — На свой вкус.

Когда я доедаю свой заказ, сидя на тротуаре у кафе вместе с Лётчиком, из кафе выходят Календула и Скала. На ней брюки карго бледно-зелёного цвета, чёрный кроп-топ и неизменно бежевый плащ. На ногах, конечно, берцы. И солнце, застрявшее в её волосах. Календула подходит к нам. Мы встаём.

— Нужно отвести Скалу к Хирургу, — говорит она, не церемонясь.

— Я могу! — тут же вызывается Лётчик.

— Нет, ты мне нужен тут, — она слегка шлёпает его по щеке. Лётчику это явно неприятно. — Она пойдёт.

— Хорошо, — соглашаюсь я.

Хотя выбора у меня особо нет, но после еды чувствую себя значительно лучше.

— Мне нужно, чтобы Скала вернулся целый и невредимый. Поняла?

Она разговаривает со мной как с ребёнком. Или умственно отсталой. И то, и то в равной степени обидно.

— Поняла. Идём?

Календула берёт Лётчика под руку, и они удаляются в противоположную сторону. Она уже давно ведёт себя с парнями так, будто они её щенки. Да, в принципе, кто не знает, что она успела переспать со всеми парнями своего отряда. А, может, и не только своего. Говорят, даже Паук перед ней не устоял.

Со Скалой она тоже уже успела переспать? А с Лётчиком?

— Что у тебя случилось? — спрашиваю у Скалы, когда мы покидаем жилые районы.

Он останавливается и задирает рукав своей лёгкой куртки:

— Вот.

Его правая рука похожа на кусок серого мрамора, словно кто-то выточил из него то, что должно быть рукой. Весьма живописно, надо сказать. Белые прожилки — его вены.

— Можно? — не дожидаясь ответа, касаюсь пальцами его руки.

Холодная, как безжизненный камень.

— У тебя бывает такое? — спрашивает он, опуская рукав на место.

— Нет. У меня волосы, ты видел. Но это ничего. У всех разное. У тебя руки, у меня волосы. Тут не угадаешь.

— А у Лётчика что? — его вопрос звучит бесцеремонно.

— Не принято говорить о других. Он сам расскажет, если захочет, — на самом деле, я и сама не знаю. И даже становится немного обидно, что Лётчик ни разу не рассказал об этом. — Просто у кого-то это на виду, как у меня, например, а у кого-то нет. Да и, вообще, это принято скрывать.

— Почему?

— Потому что это только мешает нормально жить.

— Я боюсь идти к Хирургу.

— Не сто́ит. Он сделает несколько анализов, расскажет, что к чему, как с этим бороться, какие причины… Он, скорее, друг, чем враг, просто очень скрытный.

— А здесь тебе не страшно?

Даже под солнцем заброшенные дальние районы города выглядят одинокими и гнетущими. Полуживые дома отбрасывают тени, стены перекрывают друг друга, а обломки преграждают путь.

— Здесь нет. Тут ты не встретишь людей.

Мы останавливаемся.

— Чёрт! Мне нужно зажечь волосы.

— И?

— Это не так просто работает. Мне нужны сильные эмоции. Обычно это гнев или страх. А я от Шлюхи. Чёрт! Календула меня убьёт.

— А без волос нельзя? Моей руки недостаточно? Я её не чувствую.

— Нет. Надо дать понять Хирургу, что мы пришли не просто так. Просто иначе он не подаст сигнал, куда нам идти. Нужно что-то неожиданное.

Скала тут же наклоняется ко мне и целует в губы. Я резко отскакиваю от него и смотрю с широко открытыми глазами. Мои волосы загораются, а сердце начинает бешено колотиться. Скала испуганно смотрит на меня. Мы стоим неподвижно, пока он не указывает куда-то в сторону:

— Там огонёк. Нам туда? — и, не дожидаясь ответа, двигается в ту сторону.

Глубоко дыша, следую за ним. Как только мы попадаем к Хирургу — коротко стриженому высокому брюнету в белой рубашке и чёрных брюках, он даёт мне настойку, чтобы я остыла. Потом он уводит Скалу, и мне приходится просто ждать в полумрачном помещении, освещённом лишь камином и свечами. Через продолжительное время они со Скалой возвращаются.

— Нестабильный, заниженный эмоциональный фон. Как и у большинства, влияет на проявление особенности.

— И как возвращать стабильный фон? — спрашиваю я.

— Положительными эмоциями, но это может быть затратно по времени, а ткани разрушаются, и идёт развитие роста повреждаемой поверхности. Могу посоветовать любые успокоительные настойки, только концентрированные. Ну, и кровь Змеи, само собой. Это панацея.

— Хорошо. Про Аквамарина никаких вестей нет?

Хирург замирает:

— Нет. А у вас?

— И у нас нет. Мы разделились, теперь в разных отрядах.

— Разумно… В какой Змея?

Почему он ей интересуется?

— У Жабы.

— Хорошо.

— Спасибо, мы пойдём.

Сначала мы возвращаемся молча. Потом Скала расспрашивает про кровь Змеи и про Аквамарина. Я стараюсь объяснять общими фразами. Мне не хочется говорить о том, в чём я сама ничего не понимаю.

Скалу привожу прямо к дому Календулы и передаю ей в руки лично. Она наступает на меня, пока я не упираюсь спиной в стену, упирается рукой и приближается ко мне близко. Мне становится страшно.

Тогда тоже было очень близко.

Я чувствую, как от неё пахнет солнечным днём и свежестью свежескошенной травы. Это меня успокаивает.

— Мальчик здоров?

Я передаю всё, что сказал Хирург.

— Вот и славно. Хотя бы ты можешь быть полезной. Отдыхайте! Вы весь день на ногах, — она берёт Скалу за руку и скрывается в коридорах.

Я плетусь отсыпаться домой.

Пока пытаюсь уснуть, много думаю. Дурацкая привычка здорового человека. Я думаю о Скале, о том, что он меня поцеловал, и о том, как мы встретились, что мы теперь вместе в отряде у Календулы. В этом есть какой-то фатум. Неужели он объявился для того, чтобы я справилась? Даже наше опасное знакомство нас скорее сближает, чем отталкивает. Мы оба были напуганы. Скала немногословен и кажется надёжным. За таким как за каменной стеной. Мне хочется чувствовать себя защищённой и знать, что он меня спасёт, если что.

Даже немного неприятно, что Лётчик тоже у Календулы. Он, скорее, будет напоминать о прошлом. Об отряде Аква, о том, что было до. Мне хочется начать сначала. Так давно хочется, что, пожалуй, пиши я книгу о себе, бо́льшая часть её страниц были бы пустыми. Белые листы, с которых я не решилась начать.

А со Скалой я могу начать снова. Снова почувствовать себя собой. Попытаться принять себя. И отпустить прошлое. Ведь говорят, что ничего не бывает случайно, всё связано, и его появление в городе тоже неспроста. Он был мне нужен, вот он и пришёл.

Однажды Лётчик рассказывает мне, что он снова принимается за поиски Аква. Мне изначально эта идея кажется бессмысленной, но я знаю, что Аква был очень дорог ему. Я хочу его поддержать, потому что в последнее время он выглядит потерянным. Конечно, это будет всего лишь соломинка утопающему, но надежда ему сейчас нужнее всего.

Я крайне удивляюсь, когда он заявляет, что поисками занимается не один, а вместе с Мрак. Мрак для меня всегда была каким-то плевком этого города, белой вороной. И я не понимаю, почему она суёт свой нос не в свои дела. В наши дела.

— Но почему с ней? — меня задевает, что Лётчик работает не со своими.

Я бы даже больше поняла, если бы это была Ёлка или Змея, но Мрак…

— Это она мне предложила.

— Не думала, что ей нужна компания.

— Не нужна, просто вдвоём продуктивнее. А втроём и подавно.

— И каков ваш план?

— Вообще, хотим больше разузнать про тени. И про мальчика из Детского Дома. Мрак считает, что тени могут быть к этому причастны. Ты с нами?

— С тобой, — соглашаюсь я.

Мы с Лётчиком встречаемся с Мрак, но она явно мне не рада. Мне тут же хочется бросить всю эту затею и отправиться домой. Лётчик настаивает, чтобы я шла с ними, но Мрак идёт в отказ. Она презирает меня.

— Этой мой план, моя затея, — заявляет Мрак в перепалке.

— Ну и что? — спрашиваю я.

Она бросает на меня гневный и презрительный взгляд.

— Ты ведёшь себя как ребёнок! — обращается к ней Лётчик.

Она меняется в лице. Чёткий отпечаток стервозности в её суженных от злости глазах так и хочет уничтожить меня целиком. Метай она молнии, она спалила бы нас с Лётчиком прямо на месте. Возможно, во всех этих поисках у неё свой, личный, непонятный мне и остальным интерес. И Лётчик нужен ей не просто так. Она жила нахлебником, пожалуй, с самого своего появления в городе, так что вряд ли её интересует простая истина исчезновения четырёх человек.

Мрак протягивает руку и обращается к Лётчику:

— Дай мне кровь Змеи, и я иду одна.

Я и не знала, что Лётчик взял кровь. Это может быть так опасно?

— Ничего я тебе не дам, — Лётчик редко бывает таким уверенным. — И одна ты никуда не пойдёшь.

Удивительно, что он бросается попыткой позаботиться о ней. Это как пытаться погладить голодного волка в холодном лесу. Мне кажется, что Мрак вот-вот рассмеётся, хотя я никогда не видела и тени улыбки на её бледном лице, а она вдруг встаёт в оборонительную позицию и заявляет:

— Засунь свою псевдозаботу знаешь куда! О барышне своей лучше позаботься.

Неловкость как ведро с холодной водой обливает меня с головы до ног. Неужели она знает о том, что было? Это Лётчик рассказал ей? Но ведь больше некому. И мне тут же становится страшно. Иногда мне кажется, что Мрак как-то причастна к той ночи. Хотя мой разум и говорит, что это невозможно, ведь её тогда ещё не было в городе, но моё нутро знает, что я права.

В горле пересыхает, я сглатываю. Закладывает уши, я слышу звон и смех. Этот страшный смех…

Они ещё перепираются, когда я от беспомощности хватаю Лётчика за руку и испуганно смотрю ему в глаза. Он словно чего-то ждёт.

— Пойдём отсюда, — произношу я сухими губами, и звон со смехом растворяется. На лбу выступает пот.

— Хорошо, — он берёт меня за локоть и уводит.

Мы идём в сторону Детского Дома.

— Почему мы идём сюда?

— Искать ответы.

— Я думала, что мы вернёмся.

— Ты передумала?

— Мне было не очень хорошо, — бросать Лётчика одного не хочется, но и разобраться с собой не помешало бы.

— Это просто Мрак. Забей.

— Тебе не кажется, что она тебя использует?

— Почему ты так думаешь? — он искренне удивлён.

— А какая ещё может быть причина? Ради высшей благой цели?

Лётчик иронично усмехается:

— Но она же тоже человек.

— Да уж, человек…

Это монстр в куртке.

В сумерках мы обходим с большими мощными фонарями недостроенные здания. В одном из них замечаю на стенах и полу рисованную мебель. Она покрытая сверкающей пыльцой.

— Думаешь, это тот мальчик нарисовал? — спрашиваю я.

Он сбрасывает с себя рюкзак и садится на пол, прижимаясь спиной к стене. Может быть, от света фонаря или луны, но пыльца по контуру рисунка рядом с Лётчиком словно начинает мерцать.

— Давай передохнём.

Я сажусь рядом и ставлю фонарь светить в сторону без стены. Луч тянется не так уж и далеко: по полу до самого обрыва, а после в воздухе его поглощает тьма голодного города. Лётчик достаёт термос и наливает горячий чай. Протягивает мне. Я отказываюсь молча.

— Ты его помнишь? — спрашиваю я. — Мальчика?

— Да, — отвечает Лётчик.

— А я почти нет. Знаешь, я долго его пыталась вспомнить.

— Он не особо активный был, забитый теми, кто понапористее.