Бесплатный фрагмент - Тишина, с которой я живу

Я выживу. Я, чёрт побери, выживу. Во что бы то ни стало.

Это первое, что я помню в своей жизни. Мысли, крутящиеся у меня в голове, почти на кончике языка, проглатываемые с холодной озёрной водой. Они и определяют мою дальнейшую судьбу. И вся моя жизнь становится борьбой за выживание в городе, которому плевать, жив ты или мёртв. Я выживу, чего бы мне это ни стоило. А стоит это всего.

Я захлёбываюсь, с головой погружаюсь в воду, опять выныриваю. Холодная вода, словно тонкими иглами, протыкает мою кожу. Я стараюсь ухватиться хоть за что-то, но ветки идут на дно вместе со мной. Я хватаюсь за бревно, наваливаюсь на него, чтобы выползти, но оно крошится от сырости под моим весом.

Во мне остервенелое желание выбраться из воды. Вокруг темно и ни души. Так холодно. Так холодно…

Промокшая одежда добавляет веса. Кажется, я уже не чувствую ног и почти не чувствую пальцев рук.

Я не знаю, почему я здесь, посреди холодной воды. Но сейчас не время вопросов. Время бороться. Я снова и снова пытаюсь выбраться на берег, двигаясь хаотично. Меня лишь изредка охватывает паника, но желание жить, злость на то, что я одна против этого, гнев забивают страх в самые глубины моей души. Я борюсь не с природой. Я борюсь с собой.

Наконец-то я чувствую, что мои ноги упираются в ил. Бреду в воде и падаю без сил, но у меня нет времени лежать. Если я не буду двигаться, я умру от переохлаждения. Я должна выжить.

Ползу на четвереньках в воде и оказываюсь у берега. На карачках поднимаюсь выше. Где-то вдали мигают огни. Мне холодно. Мне так холодно.

Зубы стучат. Я, обессилившая, поднимаюсь, но едва держусь на ногах. Меня штормит из стороны в сторону. Я опираюсь рукой о ствол ближайшего дерева. Ещё об один. И ещё. Так продвигаюсь вперёд, к огням.

Город…

Кажется, льёт дождь. Или это льёт с меня. Меня так шатает, что я не понимаю, двигаюсь ли я вперёд. Ноги не слушаются. Руки не слушаются. Тело не слушается совсем.

Я стою между домов. Я просто стою, не понимая, что делать дальше. Я просто стою, и меня накрывает мрак.

Я просыпаюсь. Каждый мой позвонок существует отдельно. Суставы болят. Я открываю глаза, но вокруг темно. Лежу и не шевелюсь, пока не привыкну к отсутствию света.

Это небольшая комнатка с низким потолком. В углу потрескивает железная печь. У кровати, на которой лежу я, стоит стул с моей, кажется, одеждой. Над кроватью небольшое окно. Плотно зашторенное. Напротив кровати стол с кружевной скатертью и сухоцветами в фарфоровой или, возможно, глиняной вазе. Два стула рядом. На стульях вязаные игрушки.

Из двери в соседнюю комнату проникает по полу тонкий свет. По ту её сторону кто-то чем-то гремит. Я сажусь, снимая с себя тяжёлое ватное одеяло. Опускаю ноги на пол. Тут повсюду круглые красно-чёрные вязаные коврики. Медленно и с опаской приближаюсь к двери, чуть приоткрываю её.

Невысокого роста женщина с седой култышкой на голове в выцветшем голубом платье в мелкую ромашку что-то готовит. Сверху на ней накинут фартук, но он не завязан. Её полная фигура перемещается из угла в угол, и мягкие руки срывают травы с тонких подвешенных к потолку верёвочек. Неожиданно она оборачивается и замечает меня. Я не двигаюсь, замерев в проёме с едва приоткрытой дверью. Только сейчас замечаю, но на мне белая старая ночнушка с рюшами.

— Девочка моя проснулась! Господи, Боже ты мой! — женщина вытирает руки о фартук и быстро подходит ко мне. Хватает меня своими тёплыми сухими ладонями за лицо и рассматривает, чуть выведя меня на свет. — Что у тебя болит?

— Всё, — выдавливаю я из себя. Кажется, голоса у меня нет.

— Бедняжечка!

Она усаживает меня на стул, надевает на меня неизвестно откуда взявшиеся шерстяные носки болотного цвета и накидывает на плечи воздушную шаль. В доме не холодно, а тут даже немного душно.

Женщина суетится, что-то наливает. Я аккуратно стягиваю с себя тонкую шаль и кладу к себе на колени. Женщина протягивает мне железную кружку.

— Что это? — хрипло спрашиваю я и не беру.

— Лекарство. Травяной чай.

— Я не буду, — отодвигаю её руку.

— Не выдумывай, пей! — она всовывает кружку мне в руки. — Ну, чего смотришь? Нормальный чай, — и она сама делает глоток из кружки, после чего возвращает её мне. Я неуверенно прихлёбываю. — Нашла тебя у себя в тупике. Сырая, холодная, тощая как скелет! Я уж думала, мёртвая, — она суетится, не прекращая готовить и почти не глядя на меня. — Кто-то стучал. В такую грозу, думала, что послышалось. Такая дождина была! Ан нет! Ты стучала?

Я пожимаю плечами.

— Бедняжечка! Не помнишь ничего.

Но я помню. Я помню всё, начиная с воды.

— Но ничего-ничего. Наши все уже в курсе. Хирург знает, а это самое важное.

— Кто это «наши»?

— Деточка, — говорит она мягко, — тебе ещё многое предстоит узнать о нас и о себе.

— Мне не нужна ничья помощь.

— Если бы не я, ты бы в этом тупике… — она не договаривает и поджимает губы. — Хотя о чём это я? Нет, так нет.

Женщина кажется безобидной, но вот то, что обо мне знают какие-то «наши» мне совсем не нравится. Я и к ней-то подозрительно отношусь. Но я чувствую, что обидела её, и мне становится совестно.

— Как вас зовут? — хрипло спрашиваю я.

Женщина оборачивается, заправляет торчащие волосы за уши и протирает тыльной стороной ладони щёки и лоб. Она улыбается, даже светится.

— Швея. Это мой дом. Не бог весть что, но зато своё, родное. Ты знаешь, как тебя зовут?

Странный вопрос. Но я задумываюсь над ним и отрицательно мотаю головой.

— Хирург поможет, — она легонько хлопает меня по плечу.

Мне это неприятно. Не её касание, а то, что мне должен помочь какой-то Хирург. Это вызывает внутреннее отторжение от него.

— Не надо Хирурга.

— Это звучит так страшно… — начинает она, но вдруг замолкает. — Но нет, так нет. Куда мне до молодёжи?

Я встаю и ставлю кружку с недопитым чаем на свободное место.

— Спасибо, я…

— Нет-нет-нет-нет, ты никуда не пойдёшь, — улавливает она мои мысли. — Ты ещё очень слаба, и чай надо допить. Пока ты не наберёшься сил, ты — моя забота. И никто тебя здесь не потревожит. Даже Хирург.

— Я правда не хочу чай.

— Нужно. Милая, просто нужно.

Хирург, по её словам, — это что-то важное. Наверное, кто-то важный. Но она не настаивает на встрече с ним. А вот на том, чтобы выпить чай, настаивает. Наверное, это меньшее из зол. И потом, надо быть благодарной.

Я беру кружку и возвращаюсь в кровать под огромное одеяло. Допиваю глоток за глотком. И снова засыпаю.

Просыпаюсь от громкого перешёптывания на кухне.

— Она не хочет идти к Хирургу, — узнаю я голос Швеи. Она не жалуется, просто утверждает.

— Что значит «не хочет»? Кто её, вообще, спрашивает? — произносит второй женский голос.

— Она, что же, не может решать сама? Она, что же, не человек?

Пауза.

— Она появилась чёрт знает откуда, — говорит незнакомый женский голос. — Хирург о ней знает. Он ждёт её. И мы должны её доставить к нему.

— Она что, груз?

— Тише! Она тебе не дочь!

— И тебе она тоже не дочь.

Долгая пауза.

— Только не говори, что я не рассуждаю здраво.

— Да, Ведьма, да. Ты, как всегда, рассуждаешь здраво, но у тебя есть Дом, полный детей. А это мой дом, и она мой гость. Я и решаю.

— Швея…

— Она пойдёт к Хирургу, когда захочет сама.

— Но, Швея…

— Пей свой чай, Ведьма! Он с ромашкой, успокаивает.

Мне обидно за Швею и в то же время страшно, что она прогнётся под эту Ведьму. Ведьма кажется мудрее и влиятельнее, а Швея — человек простой, приземлённый. Я боюсь, что она сдаст меня. Хирургу или кому-то ещё. Сейчас она на моей стороне, но это только сейчас. Странно, но я сторонюсь людей.

Очень.

Выхожу на кухню. Они обе пьют чай у окна напротив плиты. Ведьма — женщина с седыми волосами, в сером платье, выше и чуть крупнее Швеи. На ней какие-то амулеты и браслеты, которые ей очень идут. По сравнению с ней Швея действительно выглядит проще.

Ведьма долго буравит меня взглядом, изучая, а Швея сидит, притихнув.

— Я никуда не пойду. И вы меня не заставите.

— Деточка, — говорит Ведьма, — ты не знаешь правил этого города. Хирург только поможет понять их. Он не заинтересован в тебе. А вот те, кто действительно заинтересуются тобой…

Швея шикает на неё.

— Кто заинтересуется мной? — нахмуриваю брови.

— Ты можешь быть полезна. И они уже знают о тебе. День-два, и они придут за тобой.

Сердце ускоряет свой темп.

— Ты её пугаешь! — встаёт на защиту Швея.

— Она не маленькая!

— Она ещё ничего не знает.

— Поэтому её и надо…

— Ведьма! Оставь это мне. Уходи, пожалуйста.

Ведьма недовольно поднимается из-за стола:

— У нас могут быть большие проблемы, — и она выходит.

Тишина висит долго. Я сажусь за стол.

— К тебе придёт всего пара человек. Не смотри на меня так! Я им ничего не рассказывала о тебе. Но они скоро узна́ют о тебе. День-два, и они придут за тобой.

— Как это?

— Это ищейки. У каждой ищейки свой отряд. И когда в городе появляется кто-то новенький, то они пытаются заполучить его, потому что он может быть полезен.

— Но как они меня найдут? И как они обо мне узнают?

— Обычно Хирург оповещает. Но в твоём случае… Наверное, Ведьма. Их всего-то четверо.

— Я не хочу ни с кем разговаривать. Да и что я могу им дать?

— А это можно было бы выяснить у Хирурга.

— То есть я должна выбрать, в чей отряд я пойду?

— Именно, милая.

— Но зачем?

— Так все делают. Ну, так заведено в этом городе, так проще жить, добывать самородки.

— Самородки?

— Да. Их перерабатывает Художник в местную валюту — в кристаллы. На них можно покупать что угодно. У Шлюхи. Одежду, еду, развлечения.

— А если я не пойду ни к кому в отряд?

— Не знаю… — Швея задумывается. — Будет тяжко, пожалуй. Только ищейки знают, какой дом готов.

— Готов к чему?

— Ну, укомплектован… Породил самородки.

— Я не понимаю.

— Я старая женщина, милая. Тут бы, правда, помог Хирург. Или Ведьма, на худой конец!

— Хорошо, я поняла. Слушай, Швея, когда они придут, эти ищейки, не пускай их, пожалуйста.

— Чего это?

— Я их боюсь.

— Да они не страшные! — она смеётся, но мне не смешно. — По крайней мере, они попытаются произвести на тебя впечатление, чтобы ты сделала выбор в их пользу.

— Я сделал свой выбор. Не впускай их, пожалуйста.

— Тебе будет очень тяжело в этом городе, милая.

А мне кажется, чем дальше я от людей, тем мне будет проще.

Они приходят. Один за другим в течение нескольких дней. Один даже просит Швею передать мне, что дважды не предлагает, что отказ сейчас будет означать отказ окончательный, что лучше дать себе шанс на подумать. Но я не иду на эти манипулятивные уловки и стою на своём. Другой что-то озлоблено кричит Швее, но она захлопывает дверь перед его носом. Двое других принимают поражение покорно.

Мне хорошо у Швеи. Тут тепло и уютно. Она заботится обо мне, как о родной. Это приятно, и от этого никуда не хочется идти. Зачем вступать в отряды, если можно быть здесь? Правда, наверное, я для неё как обуза. Свалилась как снег на голову, взбудоражила город, она меня лечит, тратит свои силы и припасы на меня… И потом, я боюсь, что эти четверо будут пытаться достучаться до меня через эту мягкую женщину, или что опять придёт Ведьма или Хирург, или кто-то ещё…

В доме почти всегда потёмки. И мне это нравится. В потёмках плохо видно человека, его лицо, на котором так часто хорошо видно, о чём он думает и что чувствует. Словно этот мрак скрывает тебя от всех. От себя.

Сегодня я точно знаю, что совсем скоро покину это место. И мне уже заранее тоскливо. Швея ещё не в курсе. Она вообще не говорит о том, что мне надо бы уходить куда-то. Но жить на её попечении вечно я не имею права. Я пытаюсь максимально насладиться последним теплом этого дома. И мне так хорошо и уютно внутри, как не было никогда.

Я сижу на кровати, поджав ноги. Швея сидит за столом и вяжет что-то, мурлыкая себе под нос какую-то песенку. Внутри тела я ощущаю непривычное тепло, и тут…

Кровать наполняется мягким светом. Я даже сначала не понимаю, откуда он льётся. Это я свечусь. Во всём этом полумраке я и не замечала, что моя тонкая бледная кожа покрыта безмерным количеством белых точек, из которых сейчас исходит слабое сияние.

— Я свечусь! — испуганно шепчу я и ставлю ноги на пол. Швея поворачивается ко мне:

— Мать честная!

— Я свечусь! — в панике уже громче повторяю я.– Какого чёрта? Что происходит?

— Тише-тише, милая. Это нормально, — она откладывает вязание и подходит ко мне.

— Это ненормально. Ты же не светишься!

— Да, это ненормально, — он берёт меня за руки. — Но это твоя особенность — светиться.

— Что мне делать?

— Я не Хирург, — она отпускает мои руки. — Могу позвать Ведьму.

— Нет-нет-нет! — я пытаюсь содрать этот свет с кожи рук, словно он прилип к ним, но это невозможно, он исходит изнутри. — Просто, просто сделай что-нибудь, чтобы я не светилась!

Мне страшно. Свет покалывает меня изнутри, и это причиняет мне боль.

— Но это твоя особенность. Ты светишься, как звёздочка. Может, тебя зовут Звезда?

Я взволнованно смотрю на Швею. Меня пугает свет. Он как громкий звук, пронизывающий тишину. Свет прорывает мой мрак. Я не хочу этого света, мне нужна моя тьма, потому что я — это мрак. Я — Мрак.

— Хорошо, у меня есть тут кое-что. Первые три бутылки, так уж и быть, дам бесплатно, но за остальное придётся платить. Жить-то мне на что-то надо.

Она лезет в комод и достаёт винную бутылку. Откупоривает и протягивает мне. Из бутылки пахнет травой.

— Это избавит меня от света?

— Нет, это притупит твои чувства и, скорее всего, свет. Пару глотков тебе хватит на три-четыре часа. Только не переборщи. Имеет сонный эффект, если принять слишком много.

Делаю глоток. Ещё один. Приятный вкус льётся в моё горло, попадает в желудок. Немного горьковато, но терпимо. И кажется, там совсем нет алкоголя, или его процент так невелик, что уловить за пару глотков невозможно. Свет начинает уменьшаться. Уже не так больно, не так страшно. Внутри появляется лёгкость. Кожа слегка светит, и я делаю ещё один глоток. Швея наблюдает за мной и произносит:

— Что же ты наделаешь!

— Что это?

— Настои, все называют их настойками. На травах, воде. Совсем редко на спирте. Эта успокаивает.

Свет исчезает. Он будто проникает под кожу и собирается комом в маленький тёплый сгусток внутри меня. Я ощущаю его тяжесть, его размер, его грани. Я чувствую, как он ещё пытается сопротивляться мне. Но я заставляю эту лаву внутри меня потускнеть под воздействием напитка и обратиться в камень.

А наутро я покидаю Швею.

Она отдаёт мне мои вещи: чёрную футболку и чёрные узкие джинсы с ремнём, чёрные кроссовки и чёрную кожаную куртку. Куртка мне велика. В руках я держу бутылку. Пока я не научусь контролировать сгусток внутри, я буду пить это зелье. Тем более, оно безалкогольное, так что неопасно.

На улице непривычно светло и тепло. Я стою и, прищурившись, смотрю на ясное небо. На другой стороне улицы стоит фигура в тёмном плаще не по погоде. Фигура пугает меня. Но я не двигаюсь, чтобы человек не заметил меня, хотя не заметить сложно. Чтобы просто не обращал на меня внимания. Но он обращает. Сгусток внутри чуть увеличивается в размере, и я тут же делаю глоток. Не нужно, чтобы кто-то видел, как я свечусь.

— Это моя крутка! — громко произносит фигура.

Я зачем-то раскрываю куртку, жестом спрашивая «эта?». Конечно, эта. Здесь, кроме нас, и нет никого. Я боюсь его. Конечно, я отдам ему эту куртку, если она его. Да даже если и не его, лишь бы не приставал особо. Он приближается ко мне. В берцах, серьёзный, с полной решительностью. Он выше меня, но худой.

— Что в сумке? — решаю сбить его столку, если вдруг он удумал что-то дурное.

— Кристаллы.

— Зачем?

— Оплата.

Я выдерживаю короткую паузу.

— Где их взять?

Швея не дала мне подробностей, а мне теперь придётся самостоятельно выживать в этом городе. Как-то.

— Ты как с луны свалилась, — мои вопросы возбуждают в нём заметное раздражение. Он, кажется, пытается совладать с собой. — В домах. Ты куртку мне отдашь или нет?

Сгусток внутри то расширяется, то сжимается в ходе нашего диалога, но уже как-то сонно, вполсилы.

Я, не отводя взгляда от незнакомца, ставлю бутылку на землю. Медленно. Медленно, стараясь не делать резких движений, снимаю куртку и протягиваю ему. Он выхватывает её резко и небрежно запихивает в свою сумку.

— Ты ведь не из мух? — почему-то интересуется он.

Я не знаю, кто, по его мнению, «мухи», но я точно знаю, что к ним не принадлежу. Я не хочу принадлежать никому в этом городе.

— Нет, — отвечаю ему сухо.

— Славно.

Это не звучит славно. И я не понимаю, почему это хорошо. И что было бы, ответь я «да»? Я поднимаю бутылку, чтобы он не заметил моего волнения.

— Это всё, или тебе ещё что-то нужно? — стараюсь держаться уверенно.

Он вдруг теряется, упуская свой образ серьёзности, и спрашивает:

— Всё?

Мне нравится, что я застаю его врасплох, хоть и не понимаю почему. Не такой уж и страшный, каким кажется.

Я больше не жду от него никаких действий и шагаю вверх по улице. Почему-то встретиться с ним ещё раз мне не хочется, и если куртка даёт мне такую гарантию, то чёрт с ней, с этой курткой. Мне лишь неприятно, что теперь видно кожу моих рук. Она хоть и бледная, но, если приглядеться, можно увидеть эти дурацкие белые точки, из которых может прорваться свет. Как будто тысячи белых родинок усыпают меня.

Чем дальше я иду, тем больше разрастается город. Огромные многоэтажные здания с пустыми глазницами словно изучают меня и берут под прицел. Мне неуютно. То там, то здесь пройдёт человек, и я невольно останавливаюсь, оценивая уровень опасности. Но им нет дела до меня. Кажется, в этом городе вообще никому нет ни до кого дела.

Я брожу и брожу, пока голод не начинает давать о себе знать. Теперь-то мне уж плевать, кто где ходит. Лишь бы поесть. Я ищу глазами и пытаюсь определить по запаху, где раздобыть еду. Натыкаюсь на кафе.

О моём прибытии в него оповещает перезвон колокольчиков над дверью. Диваны обтянуты красной кожей. Пустые столы.

Во всём кафе только двое. Парень в куртке с дредами. И стройная девушка с длинными белыми волосами. Он играет ей на укулеле, но не поёт. Моё появление нисколько не нарушает их идиллию, но я выгляжу серой тучей посреди ясного неба.

Я ничего не заказываю, потому что платить мне нечем. За барной стойкой висит что-то тёмно-размытое, страшное внешне. Оно наблюдает, как я сажусь за пустой столик, и я чуть скатываюсь вниз, чтоб меня не особо было видно. На столе у пары стоит чайник и наполовину съеденный сэндвич. На вид хрустящий и свежий. Я стараюсь не смотреть в их сторону, но надеюсь, что они уйдут, оставив всё на столе.

— Надо кое-что проверить, — парень прекращает играть и встаёт из-за стола. Проходит вдоль столов неспешно, но не смотрит на меня. Я же не отвожу от него взгляда. Вдруг он таит в себе опасность. Его спутница тоже следит за ним. Она сидит вполоборота, расположив свою длинную руку с нежным маникюром на спинке дивана.

Парень доходит до противоположной стены и, упершись в неё спиной, остаётся стоять. Он всё ещё не смотрит на меня, но разглядывает свои ногти. Это выглядит странно. Я замечаю, что его ногти покрыты лаком, причём разных тёмных оттенков. Он стоит так минуты две, а то и три, а потом я ловлю его взгляд на себе. Пугаюсь, но не подаю вида. И тоже смотрю на него. Он отталкивается от стены и подходит ко мне, садится напротив, кладёт локти на стол и сплетает пальцы.

— Привет! — он изучает меня. Я изучаю его и ничего ему не отвечаю. Что ему нужно от меня? Тоже какая-то моя вещь? У меня ничего нет. — Я тебя знаю, — эта его фраза пугает меня. — Ты от Швеи, да?

Я молчу. Что ещё он знает обо мне?

Кажется, он улавливает мой безмолвный вопрос.

— Я приходил к тебе. Но ты меня отшила, если можно так сказать. Ты ведь всех отшила?

Он пытается шутить, но моя осторожность невосприимчива к его юмору.

— Я — Аквамарин, один из лидеров, — он облокачивается на спинку дивана. — Для своих Аква.

— Я не своя.

Он улыбается:

— Я уж думал, ты немая. Не в обиду. Просто всякое может быть. Как тебя зовут?

— Это не имеет значения.

— Вообще-то, это грубо. Я представился. Одностороннее знакомство получается.

— Я не собиралась с тобой знакомиться.

— Резонно, — он так быстро принимает мою точку зрения, что это меня в значительной степени удивляет. — Не буду навязываться. Только один вопрос: ты в чей теперь команде?

Он спрашивает это без давления и явно не из праздного интереса. Ему почему-то это важно. Я знаю, что меня ещё не раз об этом спросят.

— Я сама по себе.

— Будет сложно. Но кого когда это останавливало?

Он поднимается и возвращается к своей спутнице. Садится напротив неё, она протягивает ему руку через весь стол, и он берёт её.

— И что это за шваль? — спрашивает спутница.

— Новенькая. Я говорил тебе про неё.

— Эта дура теперь с нами?

— Нет, она сама по себе.

— И что она может?

— Не знаю. Ты же знаешь, мне это неважно.

Меня оскорбляет её поведение. Нарываться на конфликт не хочется, но и постоять за себя тоже нужно, да и ей бы знать своё место.

— Как ты меня назвала?

Она отдёргивает руку.

— Со слухом, я смотрю, у тебя всё в порядке. Или мне повторить? — она встаёт. На каблуках она на полголовы выше меня, но я не боюсь её. Совсем.

— Змея, прекрати! — Аквамарин произносит это ровным голосом и протягивает ей руку. Она закусывает губу, берёт его за руку и говорит:

— Идём от этой скелетины, — и они удаляются.

Я провожаю их взглядом, пока они не скрываются из виду, и набрасываюсь на остатки еды. Плевать, как она только что меня называла.

Я сижу в кафе уже достаточно долго, когда сюда заваливается целая толпа парней и девушек. Толстый в джинсовой куртке, высокий с вытянутым лошадиным лицом и бледной кожей, парень с волнистыми волосами до плеч и с татуировками на руках, кудрявый в жёлтой кофте, девушка с бледно-сиреневыми волосами и девушка, чья кожа отливает бронзовым на свету.

У каждого за спиной мешок или рюкзак, а то и два. Мешки не пустые, в них что-то побрякивает. Пока самый крупный из них делает заказ за стойкой, остальные галдят. Урывками у меня получается уловить из их разговоров «ходка», «самородки» и «новое жильное место». Складывать пазл долго не приходится: они идут собирать то, на что можно прожить. Когда крупный получает заказ и раздаёт всем, они выдвигаются, и я решаю проследить за ними. Вечереет. И я стараюсь казаться незаметной.

Они идут долго, много разговаривают и смеются. Когда становится совсем темно, они оказываются в районе с пустыми домами, окружёнными пустотой.

Я прячусь за стеной глухого дома. Крупный парень достаёт из своего рюкзака фонари и раздаёт каждому. У каждого фонаря свой цвет. Крупный указывает направления, и все расходятся, кроме него самого. Он ложится на землю, подложив руки под голову и, кажется, закрывает глаза. Его отряд расходится, оставляя фонари у входа в дома, а внутри светят уже своими обычными. Минут через семь слышу стук инструментов. Подхожу к одному из окон и вижу, как девушка с бледно-сиреневыми волосами стоит напротив стены и отколачивает то, что они, видимо, зовут самородками. Её сумка с инструментами лежит рядом. Я понимаю, что мне нужны будут инструменты, но украсть их я не могу. По крайней мере, не сейчас, когда её владелец так рядом. Я ничего не знаю об этой девушке. Она, словно ощущая моё присутствие, подбирает сумку, кладёт собранные самородки и, оглядываясь, выходит из комнаты. Выждав немного, я попадаю внутрь через окно и руками по полу ищу хоть что-то, на что я смогу прожить в ближайшие пару дней. В пыли под грудой мусора и земли натыкаюсь на самородок размером с ноготь на мизинце ноги. Он обжигает меня, но я не произношу ни звука, крепко стиснув зубы. Беру его своей футболкой, кладу в карман и вылезаю из окна.

С необработанной находкой я прихожу к Швее следующим же утром.

— Я приму у тебя, конечно, — сжаливается она над моей жалкой попыткой самостоятельно раздобыть себе самородок, — но в городе самородки не котируются. Нужны кристаллы. Самородки обрабатывает Художник, в цеху. А цех… — она запинается, зная, что мне не понравится, — цех в районе Хирурга. Но на такую мелочь Художник силы свои тратить не будет, конечно… Да и потом, у каждого отряда, насколько мне известно, своя труба, ведущая в цех, чтобы Художник знал, кому сколько кристаллов давать после обработки… В общем, даже не знаю…

— Как найти Художника?

— Ой, даже не пытайся! — она отмахивается. — За такую кроху он не возьмётся.

— А кто возьмётся?

— Не знаю… Может, попробовать у Шлюхи?

— Это далеко?

— Дом заметный, сразу поймёшь. Но этот я у тебя приму.

Она выдаёт мне кристалл, и его хватает, чтобы прожить сутки.

Мне негде жить, так что я ночую прямо на красных кожаных диванах кафе. Благо, оно круглосуточное, а красноглазой твари всё равно, что я тут делаю. Я следую за группами, отправляющимися за добычей, и возвращаюсь на место поутру подбирать то, что они могли уронить. Найденного может хватать на сутки, пару дней, неделю, в лучшем случае полторы. Моя жизнь превращается в постоянное неведение: сколько копить, сколько тратить, сколько я найду, дадут ли мне поспать эту ночь в кафе или в ней устроят пьянку, и я не смогу уснуть… Иногда от шума и усталости я сплю в каком-нибудь дворе на лавочке. И пока погода позволяет, это не так уж плохо, если подумать.

Я не захожу в дома, потому что боюсь наткнуться на людей.

Я боюсь людей.

Я им не доверяю.

Шлюха принимает мои находки в смехотворных объёмах, ничего не спрашивает. В первую встречу даже предлагает комнату, но, понимая, что рассчитываться мне нечем, больше об этом не упоминает.

Спустя пару месяцев, когда от бесплатных запасов настоев Швеи ничего не остаётся, я решаюсь на то, о чём подумывала ещё с самой первой слежки: я отправляюсь добывать самородки так же, как и все. Но одна.

За это время мне удалось накопить кое-что, чтобы выкупить в магазине Шлюхи пару самых простецких инструментов, длинную рубашку с рукавами, прикрывающими мой изъян, чёрные скинни, хорошие ботинки и кожаные перчатки. А старый мешок я нахожу на просторах города.

Как обычно, я отслеживаю, куда направляется очередной отряд. В этот раз я опять попадаю на отряд Жабы. Я уже знаю, как его зовут. Они идут в дальний район и орудуют там с самого заката часов шесть. Их выставленные фонари позволяют мне отметить, в каких домах они уже побывали. Для себя примечаю дальний посередине в пять этажей. В закатных лучах он похож на плесневелый хлеб. Покосившиеся этажи того и гляди рухнут. Плесень, пожалуй, снаружи пробралась внутрь или изнутри наружу. Этот дом они почему-то оставляют нетронутым.

Перед тем, как они разойдутся, замечаю, что Жаба стоит и смотрит на этот дом.

— Жаба, ты чего? — спрашивает его парень с вытянутым лицом. — Много самородков там, что ли?

— Много, — отвечает Жаба. — Только дом мёртвый.

— Мёртвый, вот именно, — говорит он. — Не думай даже, не полезем.

— Да, я так… Вспомнил кое-что, — с какой-то грустью произносит он, и все расходятся в темноте.

Я смело подхожу к зданию. От него веет холодом и гнилью. Входной двери нет, так что попасть внутрь не составляет труда, если исключить валуны, которые, вероятно, когда-то были ступеньками, ведущими на крыльцо.

Внутри дома стоит смрад, будто тут кто-то гниёт. Это дом гниёт. Жаба же сказал, что он мёртвый. Я зажимаю нос рукой, но надолго меня не хватает. Оглядываю коридор.

Дверей почти нигде нет. Обломки, сырые, покрытые плесенью и илом, валяются по всему пространству. Обхожу комнату за комнатой, но слой грязи, плесени и ила либо умело скрывает под собой самородки, либо указывает на то, что их нет. Я выглядываю из окна, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но одежда моя уже впитала в себя эту вонь. Подоконник трескается под давлением моих рук, и дом издаёт странный низкий пугающий гул.

На втором этаже ещё хуже. Словно весь пол в каком-то дерьме. Туалетная вонь и что-то липко-болотное прямо по щиколотку. Глаза слезятся. Я продвигаюсь к углу. Мой ботинок наступает на что-то твёрдое.

Бульк.

Дом издаёт гул и скрип.

Под ботинком что-то трескается. Я зажимаю нос рукой, сажусь на корточки и опускаю руку в зловонную жижу. Она холодная и склизкая. Рука нащупывает прямоугольный предмет, и я вытаскиваю его наружу. Пустым мешком быстро обтираю его.

Треснутое стекло. Трещина проходит посередине от верхнего правого угла и чуть-чуть не достигает нижнего левого. Деревянная рамка, почти не сохранившаяся. Это чья-то фотография.

Я подхожу к окну, куда падает лунный свет, чтобы разглядеть изображение. Все краски на нём потухли. Фотография кажется чёрно-белой, хотя где-то ещё заметны тусклые цвета былого настоящего. На ней стоит человек без лица. Лицо, конечно, было. Но его черты, его глаза, нос и губы — всё стёрлось. У человека сильно разрисованы руки. Он держит горшок с цветком. Мне почему-то представляется, что он улыбается, но этого я никогда не узна́ю. С обратной стороны рамка покрыта мелкой кристаллической щёткой светло-голубого, почти прозрачного цвета. Я кладу рамку в мешок, когда дом резко кряхтит, и стены начинают шататься. Я невольно наклоняюсь к окну, и меня чуть не выбрасывает наружу. Замираю на пару секунд. Где-то сверху доносится треск и грохот. Огромный кусок бетона пролетает вниз, пробивая себе путь. Меня охватывает паника. Толчок. Ещё толчок. И дом начинает трясти из стороны в сторону. Я пытаюсь двигаться вперёд, но ноги тонут в жиже, которая медленно стекается в дыру, только что пробитую куском бетона. Я падаю и пытаюсь встать. Всё скрипит.

— Ты где? — раздаётся голос снизу. Знакомый голос, который я не распознаю. Мне так страшно от возможности быть похороненной в этом разваливающемся доме посреди вонючего смрада, что я, не задумываясь ни на секунду, отвечаю:

— Я тут!

Пары́ проникают в горло, и я закашливаюсь.

— Иди по стенке к лестнице! По стенке к лестнице! — кричит мне голос. — Слышишь?

— Да! — отвечаю я, но не уверена, что меня слышно. Я подползаю к стене и поднимаюсь, держась за неё. Шатаясь вместе с домом, иду к выходу.

— Только смотри, чтоб стена не обвалилась!

Я подбираюсь к лестничному пролёту, и он вместе со мной обваливается вниз. Я падаю, ударяясь спиной. Боль пронизывает моё тело. Кто-то хватает меня за руку, нагибается к моему уху и почти неслышно произносит:

— Надо успеть до последнего издыхания дома. Если он выдохнет, нам конец!

Он взваливает меня на свою спину и выносит наружу. Он так спешит, что запинается о валуны снаружи. Я тут же слышу то, что он назвал «последним издыханием дома». Холод резко ударяет в спину.

— Не дыши! — выкрикивает он, укрывая меня собой. Он лежит на мне. Я чувствую вес его тела, его липкие волосы. А потом нас окутывает тьма.

Я не дышу, наверное, минуты полторы. Потом я открываю глаза и сбрасываю его с себя. Он падает как мешок. Дом рухнул. Смрад развевается. Жижа вытекает. Посмертные испражнения дома выбираются наружу. Нам повезло. Дом рухнул в противоположную сторону, иначе мы бы оказались погребёнными под его останками.

Я бросаюсь к парню. Его лицо покрыто сажей, но я узнаю его.

Аквамарин.

Я хватаю его за куртку и прикладываю ухо к грудной клетке. Он не дышит. Дальше я не отдаю отчёт своим действиям. Они словно происходят без моего ведома. Я переворачиваю его, бью в спину, переворачиваю снова и делаю искусственное дыхание. Пары выдохов хватает, чтобы он вдохнул. Он разворачивается на четвереньки, и его, кажется, вырывает.

— Спасибо, — хрипит он.

— Спасибо? Да тебя чуть не убило из-за меня! Нахрена ты, вообще, пошёл за мной?

— Потому что я знал, что тебе понадобится моя помощь, — он сплёвывает кровью. — А ты зачем сюда пошла?

— Мне нужны были самородки.

— И ты выбрала этот дом, — он садится и начинает смеяться, но это не пугает меня, скорее, вызывает недоумение. — После того, что тут было, ты теперь обязана называть меня Аква.

Я усмехаюсь:

— Между нами ничего не было.

— Ну да, — он улыбается и сплёвывает. — Просто я спас твою жизнь, а ты спасла мою.

Мы смеёмся. Это странно, но нам смешно. Он закашливается.

— Ты харкаешь кровью.

— В порядке. Всё будет в порядке.

Он встаёт, и я тоже поднимаюсь. Он кажется измученным. Ему тяжело стоять на ногах. Я подхватываю его. Вспоминаю про фотографию с упущенными самородками.

— Слушай, — говорит Аква, чуть отпрянув от меня, — я никогда не предлагаю дважды…

— Я не войду в твою команду, — перебиваю я. — Я благодарна тебе за спасение, но…

— Я не договорил. Я никогда не предлагаю дважды, и я не предлагаю тебе вступать в мой отряд. Но если я однажды узнаю, что ты похоронена под обломками дома, я буду считать, что это на моей совести.

— Ты не в ответе за мою жизнь.

— Мы спасли друг друга. Мы в ответе. Я предлагаю тебе ходить с нами на ходки. По крайней мере, я буду знать, что ты не одна.

— И не вступать в твою команду?

Он улыбается:

— И не вступать в мою команду.

— Ну, а я тебе тогда что?

— Не знаю, — он пожимает плечами, — я не из корыстных побуждений. Ты можешь отказаться, но…

— Ты не предлагаешь дважды. Я усвоила. Я согласна.

Такой расклад меня вполне устраивает.

— Где ты живёшь?

Я бросаю на него настороженный взгляд.

— Ничего личного, меня не интересует конкретное место, главное, чтобы у тебя был дом. Учитывая, что дома ты выбираешь паршиво…

— У меня нет дома.

— Тогда я покажу тебе район, там неплохие дома. Можешь выбрать себе.

— Целый дом?

Он кивает и идёт вперёд.

— Я — Мрак, — произношу я. Он улыбается и кашляет. — Аква, а что подумают другие? Твои?

Он достаёт из кармана куртки пачку сигарет и крутит её в руке секунд пятнадцать. Затем убирает.

— Неважно, что подумают другие, важно, что думаю я.

Он сдерживает своё обещание и знакомит меня с членами своего отряда. Они не принимают меня и не одобряют его выбор.

— То есть она не часть нашей команды, но ходит с нами? — задаёт вопрос невысокого роста девушка.

— Именно, — отвечает Аква.

— С чего бы это?

— С того, что моё слово тут имеет значение. Теперь нас чётное количество, а это значит, что теперь у всех будет пара.

— Я с ней не пойду!

— Ёлка!

— Аква! Это уже перебор.

— Ёлка…

Она вздыхает:

— Только потому, что ты мой брат, я закрою на этот бзик глаза, — она искусственно мне улыбается.

— Не надо делать вид, что я вам нравлюсь. Я вам не нравлюсь. Вы, может быть, мне тоже. Но мы работаем вместе.

— А она кусается, — замечает Змея.

Ёлка устраивает жеребьёвку, и мне в напарники выпадает Пламя. То ли она всегда такая запуганная, то ли она так боится меня. Замечаю, как Лётчик смотрит на неё, когда она выпадает мне. Он за неё беспокоится. Да они тут все, похоже, друг за друга волнуются.

Так налаживается моя жизнь. Хотя «налаживается» не совсем верное слово, скорее, складывается или устаканивается. Я начинаю обустраиваться и привыкать к местной жизни. Аква показывает мне, где есть неплохой район с пустыми домами, и пару месяцев я кантуюсь в одном из них, но не чувствую, что это моё место. Поэтому спустя пару месяцев нахожу то, что мне по душе. Здание чем-то напоминает свечку. Пожалуй, одно из самых высоких, если не самое высокое здание. Я выбираю себе последний этаж. Отсюда красивый закат и видно часть озера.

Каждый раз, когда я смотрю на него, чувствую, что оно скрывает от меня ответы на все мои вопросы. Оно как живой мудрец, неспособный вымолвить ни слова. И что-то тёмное тянет меня к нему. Тянет… Тянет…

Моё первое возвращение на озеро случается осенью. В эти дни ещё тепло, но тепло увядает, оно обманчиво. Я долго стою на берегу, предположительно, на том месте, откуда я могла выбраться и дойти до Швеи. Всматриваюсь в немую гладь воды. Это озеро чуть не утопило меня. Но это озеро — моё первое воспоминание. Почему, вообще, я оказалась в нём?

Чем дольше я стою, тем больше расплываются воспоминания той ночи. Я пью отвар Швеи, приглушая эмоциональные порывы. Мне хочется плакать. Это страшно — возвращаться на место, где чуть не умер, где ты спас себя сам и, если бы я усомнилась в себе хоть на секунду, мой труп уже покоился бы на дне.

Слёзы — это слабость. Я заглушаю разбушевавшийся стук сердца очередным глотком. Начинает клонить в сон, и я решаю выпить кофе для бодрости.

Кафе оккупировано чёрными куртками. Они сидят за столиками, что-то пьют, громко разговаривают и смеются. Тут есть и другие посетители, но они не обращают на себя такого внимания. От присутствия чёрных курток хочется вжаться в диван и сделаться невидимой. Я выпиваю кофе, но бодрее не становлюсь.

Ставлю бутылку настойки рядом. У меня с собой ещё одна. На всякий случай. Достаю и её. В первой почти ничего не осталось. Но мне почему-то страшно, что именно сейчас этих запасов не хватит.

Мой столик напротив самой двери, и колокольчик постоянно оповещает, что кто-то входит и выходит. Его перезвон больно ударяет по мозгам.

— Эй, красотка, не присоединишься к нам? — обращаются ко мне из-за какого-то столика.

Я делаю вид, что не слышу их.

— Красавица, будь повоспитаннее, отвечай, когда с тобой разговаривают.

От волнения делаю рефлекторный глоток настойки, выпивая остаток, и тут же жалею об этом. В глазах всё начинает расплываться, и я не могу ни на чём сфокусировать свой взгляд.

— Ты, похоже, перебрала с алкоголем? — голос звучит где-то совсем рядом. — Что пьёшь?

Он пытается взять мою полную бутылку, но я что есть сил вцепляюсь в неё обеими руками.

— Не любишь делиться? — теперь я чувствую, что он сидит рядом со мной. От него несёт перегаром. — Я тоже, — и он нахально обнимает меня за плечо. По кафе разносятся одобрительное улюлюканье и смешки. Мне делается очень противно.

Я поворачиваюсь к нему. Замутнённый взгляд пытается уловить его черты.

— Пошёл… ты… нахрен.

— У-у, боевая. Люблю таких, — он хватает меня за руку, но она выскальзывает и падает, голова делается ватной. — Да ты совсем обмякла. Тебя что, уже Цеце обработал? Ну, ничего, и так сойдёт.

Он пытается меня грязно обнять, я пытаюсь сопротивляться. Но это всё похоже на сон. Мои движения лишены резкости. Кажется, я случайно что-то разбиваю.

— Идём! — слышу я, уже ничего не видя. — Пойдём ко мне.

И тишина…

Я просыпаюсь с тяжёлой головой и ясным зрением. Лежу на матраце у голой стены под серой простынёю. В углу сидит парень. Я вспоминаю вчерашний вечер, вскакиваю и набрасываюсь на него:

— Какого хрена, Лётчик!

Он от неожиданности грубо отпихивает меня назад.

— Ты ошалела, больная, что ли?

Я пячусь назад, мои ноги путаются в простыне, и я падаю на матрац, едва не ударившись о стену головой. В проёме без двери появляется Аква. Он стоит, опираясь правым плечом о дверной косяк.

— Доброе утро! — здоровается он.

— Аква! — внутри всё обрушивается. Как он мог воспользоваться мною? — Как ты мог? — я снова вскакиваю на ноги, и Лётчик готовится отбиваться от нападения, но Аква стоит неподвижно.

— Мы с Лётчиком перенесли тебя сюда. Добро пожаловать в моё скромное жилище. Я веду аскетичный образ жизни, так что уложил тебя на единственное спальное место этого дома. У меня даже дивана нет.

— Что было потом?

— Ничего. Когда мухи стали к тебе приставать, а ты была не в состоянии дать отпор, я решил вмешаться. Мы не знаем, где ты живёшь, поэтому ты здесь.

— На кухне чай, и если ты хочешь есть… — я не дослушиваю Лётчика и решительно прохожу на кухню. Верю ли я Аква? Скорее да, чем нет. Но произошедшее меня не радует. На кухне Змея. Она ставит чёрный чайник на газовую плиту. Её присутствие, как ни странно, успокаивает меня.

— Вот и солнце встало! Доброе утро, детка! — она убирает прихватку. — Кажется, кто-то вчера перебрал с алкоголем?

Я сажусь за стол:

— Я тебе не солнце и не детка.

— Как скажешь, красавица. Бутербродик будешь? — она пододвигает ко мне тарелку. Я ем.

— Ты всю ночь тут была? — спрашиваю я.

— Нет. Но если ты переживаешь, то зря. Аква и мухи не обидит. Хотя мух следовало бы проучить. Проблема в том, что ты не одна из нас, поэтому Аква не может заступиться за тебя перед Пауком, — она хлопает меня по щеке и ставит чашку чая. В проёме появляется Лётчик.

— Ты дала ей?

— С ней всё хорошо. Это просто отходняк.

— Я в порядке. Не надо мне ничего давать.

— Ты выглядела паршиво, — он садится на табуретку напротив меня. — Бледная, как смерть.

— Она и сейчас не выглядит загоревшей, — Змея усаживается рядом с ним и обнимает его обеими руками. Почему она к нему клеится, если её парень в соседней комнате? Лётчик улавливает мой недоумённый взгляд и убирает её руки. Когда в дверях появляется Аква, я говорю:

— Спасибо, что не оставили меня.

— Тебе просто повезло, что они были рядом, — произносит Змея. — Всем бы таких хороших мальчиков, — она целует Аква в щёку. — Ну, мы идём?

— Куда?

— Мы по делам, ты домой, а Лётчик… Куда ты идёшь, Лётчик?

— К Хирургу, — объясняет Аква.

Это напрягает меня. Уж не на мой ли счёт?

— Зачем? — спрашиваю я.

— За разменом. С последней ходки.

— Там и твоё есть, — вставляет Змея. Она меня раздражает.

После лёгкого завтрака со Змеёй и Аква мы прощаемся у подъезда, и я благодарю их ещё раз. Даже Змею. Потом молча разворачиваюсь и иду. Лётчик следует за мной.

— Почему Аква с ней встречается? — спрашиваю я. — Она же стерва.

— А ты не стерва?

Я останавливаюсь:

— Класс.

— Я сам не знаю, почему они встречаются, — тут же говорит он. — Видимо, такая у них любовь.

— Больная какая-то любовь.

Мы молча проходим чуть дальше. Мне не нравится, что он идёт со мной. Я резко разворачиваюсь:

— Ты что, правда, собрался провожать меня до дома?

Нападение лучше отступления. Я не хочу, чтобы кто-то знал, где я живу. Даже несмотря на то, что случилось ночью.

— Да, — растерявшись, отвечает он.

— Не надо.

— Но Аква…

— Не… надо.

— Тебе бы подружелюбнее быть. И завязывай с алкоголем. В следующий раз нас может не быть рядом.

Отлично, теперь меня считают алкоголичкой. Ну, может, хоть меньше ко мне теперь претензий будет. С алкоголиков-то что взять?

Я называю его озером-убийцей. Оно попыталось убить меня. После него меня чуть не изнасиловали, а может быть, хотели и убить. Несмотря на эту свою мрачную репутацию, оно меня тянет, и я не могу ему сопротивляться. Я хожу к нему почти каждый день, сижу на берегу по часу, а то и дольше, жду ответов. Оно глядит на меня и молчит, даже не усмехаясь. И я молчу. Наверное, я должна искать ответ в себе. Но я не знаю, в какую сторону копать.

Большинство проводит время в чьей-то компании: находит себе друзей, приятелей или любовников, делится мнением и идеями. Иногда я смотрю и завидую им. Нет, зависть — неверное слово. Я испытываю сожаление и грусть, потому что одна. Они могут найти себе кого-то, с кем не испытывают страх, с кем чувствуют себя спокойно, с кем могут смеяться и забывать о своих насущных проблемах. Они могут позволить себе найти кого-то временного, на пару часов, дней или месяцев, а потом заменить его другим человеком, потом ещё одним, потом вернуться к предыдущему, и так по кругу, по кругу, танцуя в вечном адовом поиске и пробах. А я стою посреди этой вальсирующей вакханалии и пытаюсь понять, что я такое, пытаюсь разглядеть в толпе своё. Но моего тут нет. Никто не хочет связываться со сломленным человеком. А кто не сломлен? Они улыбаются и делают вид, что всё хорошо. Они ещё какое-то время пытаются ввести меня в свою хореографию, но попытки их тщетны. Теперь я неподвижный столб посреди комнаты, иногда мешающий их широким движениям.

Мне грустно осознавать, что что-то во мне сломано. Я не знаю, ни что это, ни где это, ни как это чинить. Мне чаще проще одной. Я знаю, чего от себя ждать. Люди отлично справляются с тем, что разочаровывают и причиняют боль. Я глушу боль, печаль, ненависть, чрезмерную радость — да что угодно со слишком жирным знаком плюс или минус — настоями Швеи.

Проходит много времени, когда я встречаю Лётчика, сидящего на берегу озера. Конец августа. Вечереет и холодает. Со спины он кажется уставшим и даже постаревшим. Я долго наблюдаю за ним со стороны, всё жду, что он уйдёт, но он не уходит. Тогда я спускаюсь к нему.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю я.

Он вздрагивает:

— Люблю сидеть у озера.

— И часто ты тут бываешь? — сажусь рядом, но не близко.

— Иногда. А ты?

— Почти каждый день.

— Что тянет?

— Я думаю, что озеро может дать мне ответы.

— И как, дало?

— Оказалось, что мои вопросы не сформированы. Оно пугает меня.

— Почему?

Я пожимаю плечами. Не говорить же ему, что я здесь чуть не утонула.

— А меня успокаивает, — произносит он.

Мы сидим в тишине. Почти романтическая сцена. Молчать с Лётчиком легко. Я поворачиваюсь к нему и изучаю его лицо. Кажется, ему это неприятно.

— Не буду мешать тебе искать свои ответы, — он встаёт и замечает бутылку в моей руке. Конечно, он пытается это скрыть, но эмоции можно считать по его лицу. Я провожаю его взглядом. Хочется сказать, чтобы не беспокоился, я не перепью теперь, но вряд ли ему до этого есть дело. Он, как и все, считает меня алкоголичкой.

Он как и все.

Я много брожу по городу. Захожу в пустые дома. Страха к ним уже меньше. И они действительно пустые. Так заведено в городе: одному человеку — один дом. В некоторых иногда попадаются интересные находки вроде уцелевшего проигрывателя пластинок, который я притаскиваю к себе. Иногда в углах, на стенах или подоконниках можно встретить и самородки. Я не отношу их к Хирургу или кому-либо ещё. Я украшаю ими своё жильё: подвешиваю к потолку или ставлю на полки. Когда закатный свет падает на них, комната начинает изящно переливаться различными цветами. Это как музыка, только световая.

Стоит тёплая ночь. Я люблю бродить ночами по городу. В темноте Мрак не видно. Я возвращаюсь домой по тёмной стороне улицы, когда замечаю, как фигура криво идёт по другую сторону с бутылкой в руке. Фигура замирает, прогнувшись в спине, и допивает остатки. Потом бросает бутылку назад, она падает на траву и не разбивается. Фигура, шатаясь, движется в противоположную от меня сторону. Я узнаю коричневую кожаную куртку Лётчика.

Он наклоняется назад, наклоняется вперёд и падает влево. Я выдыхаю и неодобрительно мотаю головой. Он говорил мне пить меньше, а сам… Видимо, он прекрасно знал, о чём говорит.

Я подхожу убедиться, что он в порядке. Как только я касаюсь его плеча, он начинает отмахиваться от меня, как от комара. Я кое-как поднимаю его на ватные ноги.

— Ты кто? — голос его сиплый, он пытается распознать меня, но взгляд его никак не может уцепиться за мои черты, и у него не получается. — Я тебя знаю? Не трожь меня! — он отталкивает меня и сам по инерции падает на задницу. — Падла!

Мне жаль его. В плохом смысле жаль. Я не видела раньше, чтобы Лётчик пил.

— Чё тебе ещё от меня надо? — он кричит на всю улицу. — Дура!

Да пошёл он! Я не обязана помогать ему. Это его выбор — напиться до состояния свиньи. Порицает меня, сам не зная, что я пью не алкоголь, только потому, что сам опускается на дно бутылки.

Иду своей дорогой, но совесть начинает меня обгладывать. Останавливаюсь. Вспоминаю Аква. Чёрт бы побрал этого Аквамарина! Я ведь тоже теперь себя замучаю, если с Лётчиком что-то случится. Не дай бог наткнётся на кого-то или разобьёт себе голову…

Оглядываюсь по сторонам: нет ли тут кого поблизости, кто мог бы помочь вместо меня. Но ночная улица пуста и безмолвна. Быстрым шагом возвращаюсь к его туше, не бросающей попыток подняться с четверенек. Поднимаю его и забрасываю его руку к себе на плечо. От него жутко несёт перегаром. Он мне противно улыбается:

— Я хочу домой.

— Я тоже, — вздыхаю я.

Тащить его к себе, как это было со мной, я, конечно же, не собираюсь. Может попробовать дотопать до Аква, если он такой хороший? Только не уверена, что у Лётчика хватит сил, а у меня терпения. Он еле волочит ноги. Иногда что-то бормочет под нос, меня это жутко раздражает, и я просто пытаюсь концентрироваться на дороге.

У детской площадки Лётчик заявляет мне, что ему нужно в туалет. Я отправляю его в кусты. Держится он не особо уверенно, но не идти же мне с ним. Смотрю, как шатающейся походкой он отходит. Сажусь на лавочку, потираю лоб и жду. Его нет несколько минут, и у меня проносится мысль, что, если я сейчас уйду, то он и не заметит. Возвращается он какой-то пришибленный. Подходит к лавочке и садится. Я встаю, морально готовая тащить его на себе дальше. Но он сидит, глядя в точку перед собой. Мне становится не по себе.

— Ты в порядке?

— Оставь меня тут, — Лётчик отвечает не сразу. — Я буду спать, — он заваливается на скамейку и поджимает ноги.

— Ты придурок? А ну, вставай! — я толкаю его в бок, но это не производит никакого эффекта. Он уже спит. Серьёзно, он просто засыпает за секунду. Я злюсь и пытаюсь его поднять, но теперь он ещё тяжелее, чем был. Я не могу его даже сдвинуть! Тяну его за куртку, за свитер, поднимаю под мышки — тщетно. Он только мычит. Мне хочется плюнуть в его лицо, развернуться и уйти.

От моих озлобленных попыток свитер его задирается, и я замечаю нечто странное. Необычное пятно чуть выше живота. Сажусь перед Лётчиком на корточки и осторожно, так, чтобы он не почувствовал, хотя его не разбудить, приподнимаю свитер выше. Ещё выше. Я смотрю на идеально круглое пятно размером с мужской кулак, и во мне просыпаются смутные чувства.

Лётчик, лежавший ко мне лицом, переворачивается на спину. Я всё ещё держу его за свитер. Перехватываю свитер левой рукой, а правую, сжав зубы, медленно опускаю в это пятно. И мои смутные догадки оказываются явью. Рука проходит насквозь, встречаясь с обратной стороной свитера. Я так же осторожно вытаскиваю чуть трясущуюся руку. Это не пятно. В Лётчике сквозная дыра.

Я смотрю на его лицо, как он мерно дышит, спит, словно дыра в нём — сама собой разумеющаяся вещь. Знает ли он на самом деле? Я начинаю опускать руку во второй раз и ощущаю покалывание. Ладонь чуть заметно светится, дыра медленно зарастает, я резко одёргиваю руку, выхватываю бутылку из своей куртки и делаю спасительный глоток.

Какого хрена?

• Polnalyubvi — Кометы

Я сижу на земле, обняв себя за колени, и смотрю на него. Почему-то теперь мне хочется его обнять. В нём есть что-то, чего сразу просто так не объяснишь. Эта дыра… Я осторожно беру его за руку. Его рука приятно тёплая.

Я чувствую, как мы похожи. Провожу пару раз большим пальцем по его тыльной стороне ладони. Мне хочется плакать.

Опираюсь спиной о скамейку и смотрю на небо. Звёзд не видно. Я держу его за руку. Какой это простой жест — держать кого-то за руку. Какой он всё-таки нужный! Я чувствую, что свечусь вся, но слабо-слабо. Так что, если он и проснётся сейчас, заметит это, то я всё спишу на его опьянение.

Меня тянет в сон.

Под утро, замёрзнув, я просыпаюсь, словно кто-то резко вытащил меня за куртку вперёд. Лётчик всё так же спит на скамейке. Я решаю взглянуть на его дыру ещё раз. Не сон ли это? Аккуратно задрав свитер, я обнаруживаю, что дыра уменьшилась, почти исчезла и словно зарастает на глазах.

Встаю. Светлеет. Решаю оставить Лётчика тут одного, лишая себя и его неловких расспросов и глупых бесед. Долго бреду домой. От странного щемящего чувства делаю два глотка настоя и целый день провожу в кровати.

Это был второй раз в жизни, когда я светилась.

И мне не понравилось снова.

Когда мне становится лучше, я решаю дойти до Аква, потому что дыра в человеке — это ненормально. Я не знаю, знает ли об этом Лётчик, как-то не хочется его этим огорошить, поэтому надо поговорить с кем-то другим, кто, возможно, знает, как решить этот вопрос. Поэтому я и решаю рассказать всё Аква, тем более, что я знаю, где он живёт.

Мы сидим на его кухне одни, Змеи с нами нет, и меня это радует. Почему-то не хочется, чтобы кто-то знал об этом, кроме нас. Правда, я опускаю момент со светящейся мной. Аква слушает меня внимательно, и по его взгляду я понимаю, что он раздумывает о том, что мне ответить на это. Но он не выглядит удивлённым или напуганным. Он выглядит чрезвычайно сосредоточенным.

— Тебе не нужно лезть в это дело, — говорит он.

— Но у Лётчика дыра в теле. В буквальном смысле.

— Я знаю. Я знаю об этом.

— И ты ничего не собираешься с этим делать?

— А ты собираешься?

— Поэтому я и пришла к тебе.

— Послушай, Мрак, это проблема Лётчика. Не в том смысле, что я закрываю глаза на его трудности. Нет, напротив. У каждого из нас есть то, с чем мы должны справиться сами. И никто не в силах нам помочь. Кроме нас самих. Понимаешь?

Я понимаю. Я понимаю, потому что сама борюсь со своей проблемой. Но, может, Аква не прав. Я не уверена, но как будто бы мой свет повлиял на то, что дыра в Лётчике начал затягиваться. Я верю в это слабо, скорее, просто… ну, дыра же не может поглотить его совсем. Но я бы хотела и разобраться в себе, просто рассказать об этом некому.

— Ни в коем случае не говори Лётчику, что ты знаешь, — он выделяет «ты». — Он не будет рад. Хорошо?

Это даже оскорбляет. Конечно, я никто для Лётчика, но выделенное «ты» звучит так, будто я — худшее, что вообще может случиться с кем-то в этом городе.

— Договорились?

— Ага.

И я решаю во что бы то ни стало не поднимать эту тему с Лётчиком. И не думать об этом. И о нём. И о свете.

В следующий раз я встречаюсь с Лётчиком на очередной ходке. Похоже, он не помнит, что было ночью, или прекрасно делает вид, что ничего не было. Если так, то спасибо ему за это. По иронии судьбы нам выпадает идти вместе. Мы не разговариваем, когда идём к дому, заходим. Я просто следую за ним. Да, я не хотела об этом думать, но если я действительно видела у него дыру, если ему нужна помощь или что-то ещё, то я ему нужна.

— Тебе обязательно идти за мной? — говорит он наверху.

— Нет, просто… мало ли что произойдёт. Чтобы вовремя оказать помощь.

— А что может произойти? Дом не ветхий.

— Ну… — я теряюсь, что сказать и говорю первое, что приходит в голову: — Тут можно встретить тень?

— Тень? Маловероятно. Те, что в городе, принадлежат Шлюхе, они вроде как безопасны. Шлюха их контролирует. Давай работать!

Мы приступаем к делу.

— А откуда у Шлюхи тени?

— Отсюда. Из города, в смысле, — он не отвлекается от работы. — Их отловили. Как бы ручные зверьки.

— Они опасны?

— Да, вполне. Могут напасть.

— На тебя нападали?

Он теряется буквально на мгновение, но я замечаю это и не верю его ответу:

— Нет.

— А вообще?

— Вообще, да. Я слышал, что, когда они нападают, возникает животный ужас.

— Но откуда они?

— Из-за горизонта. Это древняя часть города, опасная зона. Там дома́ только в самом начале. Потом обломки, а потом… Никто не знает, что там потом. Дотуда никто не добирался. Место, вообще, неприятное, жуткое. Хотя тебе, может, понравится.

Он вдруг замирает, глядя на меня. Я не пугаюсь его взгляда, я непонимающе гляжу на него:

— Что?

— Ты же не собираешься туда идти?

— С чего я должна?

— Ну, не знаю. Вдруг ты хочешь самоубиться.

— Я что, похожа на человека, кто способен самоубиться? — его предположение меня оскорбляет.

— Да, ну… мало ли. Ты ж скрытная, но ты мало похожа на жизнерадостного солнечного человека.

Мне хочется ответить ему что-то гадкое и язвительное. Например, про дыру в его груди. Но я сдерживаюсь, поднимаюсь и выхожу.

— Ты куда? — растерянно звучит он.

— Работать.

— Ты обиделась?

— А тебе правда есть до этого дело?

Всё моё нутро его отталкивает. Не могу себе этого объяснить. Я изначально ко всем отношусь с опаской. Не то чтобы они враждебно ко мне настроены. Нет, словно они могут причинить мне боль непреднамеренно, ведь им всем моя жизнь до лампочки. Но с лётчиком как-то всё по-другому. Я его не боюсь. Не жду, что он мне навредит. К тому же он кажется безобидным, подвластным своим слабостям и прихотям, но внутри меня мой комок встаёт в боевую позицию, готовый защищать меня от него. И я не понимаю, почему.

Я ощущаю внутреннее напряжение. Вдруг не то слово? Не та реакция? Нет, не моя. Его. Я боюсь, что он отреагирует, ответит не так, как я ожидаю. Но это ведь безумство! С чего бы ему оправдывать мои ожидания? Да и почему я чего-то жду от него?

Я из тех, кто не разбирается в своём внутреннем мире. Я из тех, кто пьёт настои Швеи и действует так, как вздумается. Я глушу любое отклонение, любое движение внутреннего комка.

В один из своих рейдов в поисках чего-то интересного или полезного натыкаюсь на большую тележку под красным брезентом, набитую хламом. Без всякого промедления заглядываю внутрь и смотрю, что там есть: рамки, старый стул без одной ножки, оторванный подлокотник, сидушка кресла, столовые приборы, металлическая кружка… Часть предметов покрыта мелкой щёткой кристаллов.

— Пшла прочь! — сердитый голос ругается мне в ухо, и чья-то рука грубо одёргивает меня за плечо. Я роняю чугунную сковородку на землю.

Старик бубнит себе под нос и нагибается за утварью. Седые волосы. Борода окаймляет загорелое лицо с зелёно-карими глазами, над которыми сурово изгибаются густые брови. Из ушей торчат волосы.

Поношенное, в некоторых местах порванное пальто цвета пыли. Почти что безумный бездомный.

Сложно быть бездомным в городе, полном пустых домов.

— Пшла, говорю! — выкрикивает он, замахиваясь сковородкой на меня.

— Я тебе не ворона, чтоб так со мной разговаривать, старый.

— А я тебе не старый, — он грубо бросает сковородку в тележку. — Проваливай, говорю.

Общаться с ним нет никакого желания, и я намереваюсь уйти (чужого мне не надо), как вдруг он крепко хватает меня за руку своей огромной сухой лапой:

— Чё стырила? — его глаза становятся узкими, когда он пристально всматривается в моё лицо.

— Да не взяла я ничего!

Он меня не пугает. Но мне неприятно, противно от его запаха и цепкой хватки.

— Проверю!

Своей левой рукой он держит меня, а правой начинает лапать, обыскивая. Внутри меня что-то взрывается, и я, сама от себя не ожидая, с невероятной силой ребром ладони бью по его удерживающей меня руке:

— Охерел, что ли?!

Он резко одёргивает руку. Мы смотрим друг на друга, буквально секунды две.

— Чё-т не помню тебя. Ты кто?

— Да какая тебе разница? — меня удивляет его желание познакомиться.

— Я Художник. Прицеп мой. Барахло в нём моё. Подойдёшь ещё раз — ухо откушу.

— Да плевать мне на твоё барахло.

— А чё полезла?

Я отвечаю не сразу:

— Стояло. Я ж не знала, что оно твоё.

— Ты Мрак, угадал? Вот и познакомились.

— Мне неприятно. Надеюсь, это взаимно.

Он улыбается, обнажая пожелтевшие зубы.

— Ты чё, тоже барахло собираешь?

— Нет, забираю только что-то в дом.

— С самородками?

— Обычно нет.

— А что брала?

— Ты торговаться собрался?

— Да так, любопытно. А ты правда одна?

От этого вопроса внутри всё съёживается, но страх свой я прячу за грубостью:

— В каком смысле?

— Не пошла ни к кому? Я, когда про тебя услышал, подумал: безумная. Ты тощая, как спичка. Тяжело одной, — он грустно вздыхает.

— Тебе поговорить не с кем? Я пойду?

— Иди, иди! — он произносит это, будто посылает на три буквы. Потом бубнит что-то, и в конце я только слышу: «Мрак, надо же…».

Художник вызывает во мне чувство омерзения. Одинокий, никому не нужный старик, выбравшийся на свет. Впрочем, это описание прекрасно подходит и ко мне, разве что я не старик. Но он превращает свою жизнь в нескончаемую помойку, окружая себя бестолковыми обломками предметов. Это же чистой воды мусор!

Я греюсь на солнце, сидя на развалинах мёртвого дома. Художник, словно впряжённый буйвол, тащит за собой прицеп. Со стороны он выглядит совсем по-другому. Замученный жизнью, больной от пыли, согнутый от времени… Мелькает мысль, что ему весь этот хлам и не нужен вовсе, словно этот хлам заполняет в нём какую-то бездонную дыру. Может, он и подбирает его, потому что ничего другого не умеет или потому что только в этом и находит мало-мальский смысл своей загибающейся жизни.

Вечером ко мне за столик в кафе присаживается Змея, пока её спутница — Ёлка делает заказ за стойкой.

— Слышала, ты сегодня познакомилась с Художником? Душка, правда?

Не знаю, как ей удалось об этом узнать.

— Откуда непроверенная информация?

— Ой, Художник тот ещё трепач. Мы с Ёлкой ходили в Детский Дом, благотворительность, ну, знаешь… Хотя тебе не понять.

— Ты — и благотворительность? — окидываю её взглядом. Она вдыхает полную грудь от такой дерзости и парирует:

— Осторожно, милочка, я кусаюсь.

Её угрозы для меня имеют такой же вес, как и снег в жаркую погоду.

— Вставай в очередь, Змея: Художник уже пообещал откусить мне ухо.

— У-у, да я гляжу, вы близко знакомы.

— Да пошла ты!

К нам подходит Ёлка:

— Змея, давай сядем за другой столик, — она поднимает её за локоть, но Змея не унимается:

— А ты знаешь, что он живёт на кладбище?

— Ты про Художника? — Ёлка цокает языком. — Прекрати уже!

— На кладбище? — удивляюсь я это странной информации. Она что, пытается напугать меня, как ребёнка? — Детские сказки.

— Вообще-то, он там сторож, и это правда, — подтверждает Ёлка.

— Да ну! И что, много трупов на этом вашем кладбище?

— Никто не знает. Никто там не был. Художник как сторожевой пёс: никого туда не пускает.

— Кто знает, — загадочно добавляет Змея, — чем он там занимается. Так что будь аккуратна со своим новым другом.

Мне это всё неприятно слушать. Змея основательно вросла в место напротив, так что встаю я:

— Спасибо за совет, — и я выхожу из кафе, оставив чай наполовину нетронутым. У выхода сталкиваюсь с Аква. Он улавливает моё мрачное настроение и молниеносно угадывает причину:

— Со Змеёй поцапалась?

— Несёт всякий бред про Художника и его кладбище.

— Она просто предостерегает тебя.

— А что, Художник так опасен?

— Вряд ли он стал бы прятать что-то ординарное за высокими блочными стенами. А может, он всего лишь городской сумасшедший. Кто знает? Но я по-дружески прошу тебя туда не лезть.

— По-дружески? — мне приятно слышать от него «по-дружески прошу». Я улыбаюсь. — Разве что по-дружески соглашусь.

Он похлопывает меня по плечу два раза и входит в кафе. А у меня и в мыслях нет идти на это кладбище. Я что, так похожа на человека, которого интересуют могилы?

День, когда я в последний раз вижу Аква. Он сидит на крыльце своего дома и играет на укулеле. Завидев меня, подзывает и сообщает о предстоящей через двое суток ходке. Я обещаю быть. Прошу сыграть для меня. Он с удовольствием соглашается. Потом мы перекидываемся парой дежурных фраз, и напоследок он спрашивает:

— Ты когда-нибудь думала покинуть этот город?

— Нет. Ты думал?

— Не то, чтобы основательно. Но порой мне кажется, что многое здесь не так, как мне бы того хотелось.

— Ты в порядке?

— Да, не волнуйся. Это просто мысли. Я частенько думаю о том, что находится за горизонтом и каков конец этого города, если он есть.

— Конечно, есть.

— Мне уже давно любопытно, что не так с этим городом.

— С городом всё в порядке, это с нами что-то не так.

Аква усмехается:

— Если бы тебе предложили отправиться за горизонт, ты бы пошла?

Этот вопрос напрягает меня. Неужели он хочет отправиться туда? Но почему интересуется моим мнением?

— Ну, меня тут ничего не держит, но и за горизонт не тянет.

— Там опасно.

— Но говорят, там живут тени.

— Кто говорит?

— Лётчик так сказал.

Он улыбается:

— Лётчик знает.

— Откуда?

— Он был там. Я могу это тебе сказать, потому что, даже если ты и разболтаешь, тебе никто не поверит.

— Лётчик был за горизонтом? Лётчик?

— Не один. Нас было трое.

— Ты тоже там был?

— Это была моя идея.

— Но зачем?

— Думал, что пойму больше. А там только тени, которые хотят тебя сожрать, и опустевшие дома, в которых не скрыться. Может, там и нет ничего. Но это так, мысли вслух. Я сделал выводы.

— Ты всегда здраво рассуждаешь, Аква. Город должен быть безмерно благодарен за то, что у него есть ты.

Он хочет что-то ответить, но не решается. Я улавливаю это по его взгляду.

— Насчёт ходки договорились, значит?

Я киваю.

— Тогда ещё увидимся!

Он берёт укулеле и начинает играть.

Я слышала о горизонте пару раз уже, и, если честно, меня ни разу туда не тянуло. Там опасно — это ясно. Это не страшилки для детей, не кладбище безумного Художника. Там как минимум можно провалиться в подвалы полуразрушенных домов и как максимум быть съеденной тенью. Хотя я не понимаю, как эти чернильно-эфемерные существа с красными глазницами способны тебя съесть. Они больше походят на призраков, одиноко блуждающих где-то далеко.

Собрав вещи на ходку, прихватив настой, подхожу к назначенному месту буквально за несколько минут до начала. Тут уже все, кроме Аква. Встречаюсь взглядом с Лётчиком, и что-то внутри сжимается. Мне неловко быть рядом с ним.

— Привет, — я звучу не особо дружелюбно, но бросаю мимолётный взгляд на Лётчика, отчего правый краешек губ улыбается сам. Змея цокает. — Твой парень сам меня позвал.

Знает ли она о намерениях Аква снова отправиться за горизонт? А его сестра? Кого из своего отряда он хочет взять?

Улавливаю желание Змеи плюнуть в меня ядом в виде какого-нибудь оскорбления и тут же говорю:

— Не ревнуй только. Бизнес, и ничего личного. Кстати, где он?

Всё успешно игнорируют мой вопрос, когда Ёлка, сверив часы, произносит:

— Время. Надо начинать, — я слышу в её голосе толику сомнения.

Аква с нами нет. Такого ещё не бывало. В голове тревожно пролетающей стрелой проносится его «тогда ещё увидимся». Нет, он слишком рационален, чтобы уйти за горизонт одному, столь предусмотрительно отправив свой отряд на ходку. Так он не мог поступить. Не мог ведь?

Оглядываю всех. Знают ли они об этом?

— Его не будет? — взволнованно интересуюсь я. Причина его должна быть веской.

— Рот закрой, — Змея явно нервничает. — Тебе тут не рады.

Придушила бы эту тварь. Но, кажется, и она не в курсе. Змея не в курсе? Он не мог её просто так оставить. Да, отношения у них странные, но он любит её и всегда о ней заботится, когда другие хотели бы придушить.

— Змея! — осаждает её Лётчик, и я ловлю его взгляд. Что-то приятно-колкое пронзает живот, когда он встаёт на мою защиту.

— Она не в нашем отряде, она не семья. Я уверена, что Аква просто снисходит — она осматривает меня с головы до ног, — до столь жалкого существа.

Ну откуда в ней, такой худой и с симпатичным личиком, столько злости? Уверена, что отряд терпит её только потому, что она девушка Аква. Но я надеюсь, что он не повёлся на её безупречный внешний вид. Не может же это быть единственно стоящим в ней.

— И всё же я тут, поэтому вам придётся работать со столь жалким существом. Рады вы или нет.

Я смотрю на Лётчика, дескать, гляди, я сама могу за себя постоять. Мне хочется взглядом поблагодарить его за то, что он встал на мою сторону. Но я так не умею, и он ничего не улавливает.

— Старым дедовским способом, — произносит Пламя, держа в руках коробок. Ёлка начинает доставать и обматывать спички.

— Но нас семь! — говорит Лётчик.

— Значит, кто-то пойдёт один, — говорит Пепел.

— Я даже знаю, кто, — фыркает Змея в мою сторону.

— Итак, — говорит Ёлка, — вытягиваем по одному. Зелёный с зелёным, синий с синим, белый с белым. И одна пустая.

Мне выпадает идти с Хрусталём.

Пламя оказывается одна, и я замечаю, как смотрит на неё Лётчик. Нет, это не ревность с моей стороны. Просто на меня никто так не смотрел. Это, пожалуй, зависть.

Сначала всё идёт как обычно, но тело моё ощущает, что как обычно сегодня быть не должно. Аква с нами тут нет. Пламя отправилась одна. Все на нервах, а это не может не дать о себе знать.

И я оказываюсь права. Будучи на верхнем этаже (мы разделились), слышу ругань Хрусталя. Наверное, вляпался во что-то. Потом слышу, как что-то тяжёлое падает, и его крик:

— На помощь! — а потом добавляет. — Третий!

Третий — это этаж. Он начал работу с нижнего этажа, а я с верхнего. Я пугаюсь, что дом рушится или что-то типа того. Только я вот этажи не считала, я не знаю, на каком я и где мне нужно остановиться. Сбегаю́ вниз, закинув на плечи рюкзак. Добираюсь по ощущениям на третий и начинаю рыскать по комнатам в поисках Хрусталя. Я зову его, но он не откликается. Дом стоит прочно. Что могло случиться? Я бы так и пропустила его, если бы не заметила, как угол начинает радужно поблёскивать от моего фонарного луча. Кое-как мне удаётся уловить прозрачную фигуру Хрусталя.

Его тело прозрачно полностью, а одежда мутного белого цвета. Он сидит, забившись лицом в угол, тяжело дышит и прячет руками голову. Я подбегаю к нему:

— Хрусталь? — я разворачиваю его к себе, чтобы он мог увидеть, что это я. Его лицо, прозрачное, искажено печатью ужаса. — Что случилось?

— Они здесь, — едва слышно шепчет он, — они напали на меня, — его голос надрывается.

Резко оборачиваясь, пронзая фонарным лучом темноту. Медленно обвожу светом всю комнату.

— Тут никого нет, — помогаю ему подняться. Он всё ещё прозрачный.

— Они напали на меня. Их было штук пять, не меньше.

— Кто? Кто-то из другого отряда? — и я уже шепчу, его паника передаётся и мне.

— Тени, Мрак, здесь тени! — испуганно хрипит он, прячась за моей спиной.

— Стой тут!

Я обхожу ближайшие комнаты и не нахожу ни одной. Возвращаюсь к Хрусталю. Его тело начинает приобретать естественные краски, но они очень бледные.

— Никого тут нет, — заключаю я.

— Думаешь, я вру? — взрывается он.

— Нет, я имею в виду, что никого не нашла. Они, наверное, разлетелись. Почему они напали на тебя?

— Почему они напали на меня? — передразнивает меня Хрусталь. Он приходит в норму. — Какого хрена они вообще тут делают?

— Прекрати истерику! — прикрикиваю на него я. Хрусталь замолкает от неожиданности. — Я выставлю код красный, — устремляюсь к выходу из комнаты, но Хрусталь хватает меня и умоляюще произносит:

— Нет, не надо!

Я вглядываюсь в его ещё не до конца обретшее краски лицо:

— На тебя напали. Теням тут не место. Мы не знаем, чем это могло кончиться.

Я разворачиваюсь, но Хрусталь жёстко прикладывает меня к стене, держа за обе руки чуть выше локтя, так что лёгкие чуть не выпрыгивают из груди. Он до боли сжимает мои руки. И снова становится абсолютно прозрачным, я едва вижу его лицо.

— Я сказал «нет»!

— Да плевать мне на твоё «нет»! — я отталкиваю его, но не со всей силы, и он, к моему удивлению, поддаётся.

— Я не дам тебе этого сделать! — он пытается выхватить мой рюкзак, но я уворачиваюсь.

— Если ты со мной что-то сделаешь и ты выйдешь отсюда без меня, — я тычу ему в лицо, — то твой отряд поймёт, что со мной что-то случилось.

— Да всем плевать, даже если ты сдохнешь! — резко отвечает он мне в сердцах.

Комок внутри меня сжимается до невероятно малых размеров, превращаясь в точку. А точка эта — крошечная чёрная дыра, пытающаяся всосать в себя всё вокруг. Мне хочется плюнуть ему в лицо. Мне хочется разбить его хрустальную голову о бетонную стену.

Но хуже всего то, что он абсолютно прав. Никому нет дела до моей смерти, потому что никому нет дела до моей жизни.

В голове возникает образ Лётчика. Может, ему будет не всё равно? Мне бы хотелось. Но он, как и все. И только Аква мог бы позаботиться обо мне на ходке. Только его сегодня с нами нет.

Если я пропаду, этого никто не заметит.

Я сдерживаюсь и чеканю сквозь зубы:

— Я выставляю код красный, потому что это регламент, который установил Аквамарин. А он твой лидер. Ты не имеешь права его ослушаться, — делаю пару шагов и резко разворачиваюсь. Я не вижу его лица, только мутно-белую одежду. — Попробуешь мне помешать — голову размозжу.

Я в спокойном темпе, но с бешеным сердцем спускаюсь, вцепившись в лямки рюкзака, опасаясь, что Хрусталь попробует его отобрать, ведь там фонарь на случай опасности. Но его шагов не слышно. Выхожу на крыльцо. Меня обдувает ночной отрезвляющий ветер, и комок внутри разжимается. Мне вдруг хочется заплакать, но я не пла́чу. Никогда, даже если хочется.

Достаю из рюкзака огромный фонарь и, как только устанавливаю его на землю, замечаю, что со стороны холма, на котором мы собирались, загорается оранжевый.

Внутри снова всё сжимается, но уже слабее, чем в прошлый раз. Неужели тени напали на кого-то ещё?

— Хрусталь! — громко произношу я. — Они выставили код оранжевый.

Хрусталь появляется за моей спиной уже абсолютно видимый. Он стоит молча секунды три, потом запихивает мой фонарь мне обратно в рюкзак и молча идёт к холму. Я следую за ним.

Мы подходим последними. Змея что-то недовольно говорит.

— Ну, и кто объяснит, что случилось? — Хрусталь звучит грубо. Грубость отлично маскирует страх.

— Пойдёмте к Аква, — говорит Пламя. — По дороге я всё расскажу.

Пока мы идём и слушаем её рассказ о нападении неизвестного на неё, я то и дело поглядываю на Хрусталя. В какой-то момент он перехватывает мой взгляд и медленно мотает головой, давая мне понять, чтобы я молчала и не смела рассказывать. Что ж, я не расскажу об этом никому из присутствующих, но я поставлю в известность Аква, потому что если тени выйдут из-под контроля… Кто знает, чем это может кончиться?

Лётчик иногда поглядывает на меня, как будто это я во всём виновата. Но, наверное, он просто слишком беспокоится за Пламя.

Когда они вдвоём и Змея возвращаются из квартиры Аква, мы всё ещё расфасовываем собранный урожай по мешкам, чтобы было легче нести. Змея рыдает. Аква в квартире нет. И тут уже выясняется, что пропало ещё двое. Об этом знали только Пламя и Лётчик. Я пытаюсь собрать картину в целом, но мозг сопротивляется принятию очевидных фактов. Перечисляют пропавших, и я сухо добавляю:

— И Космос. У Жабы пропал Космос.

Я услышала об этом, когда шла на ходку, и не обратила на это должного внимания. Ребята из отряда Жабы взволнованно обсуждали, что Космоса нет. Возможно, он и не пропал вовсе, но этот вывод напрашивается сам. Очень странный день получается.

— Ты знала? — удивляется Пламя. Она редко со мной разговаривает.

— Слышала краем уха, — отвечаю я. Очень хочется ошибаться. Очень хочется, чтобы Аква не было среди пропавших.

Лётчик, Пепел и Хрусталь решают идти к Хирургу. Что ж, я много слышала о нём, пожалуй, каждый в этом городе посетил его. И у меня есть предчувствие, что он может дать ответы на наши вопросы. Если Аква нуждается в помощи, я должна ему помочь, потому что мне никто ничего не расскажет о визите к Хирургу, ведь Хрусталь прав: им нет дела до меня. Но меня ничем не остановить. И я знаю: если я не пойду сейчас с ними, мне будет очень тяжело по крупицам собирать информацию, которую они получат от Хирурга самым быстрым путём. И если Аква, обезумев от своей идеи, двинулся за горизонт, я пойду на его поиски, даже если никто не пойдёт со мной. Потому что никто меня и не остановит. Ведь, повторяюсь, Хрусталь прав: им плевать на меня.

Но я бы не стояла сейчас тут, если бы не Аква.

Озвучиваю своё решение и встречаю ожидаемо негативную реакцию. Пепел пытается пререкаться со мной, но чем быстрее мы выдвинемся, тем больше шансов у нас всё разузнать и тщательнее обдумать план действий.

Я слегка пинаю мешок своим тяжёлым ботинком:

— Берите манатки и идём к Хирургу.

Парни подбирают рюкзаки и сумки и выдвигаются. Я следую за ними, чуть отставая. Я привыкла идти чуть позади, потому что остальным не особо приятно находиться в моей мрачной компании. Тем более, я без понятия, где живёт Хирург.

Путь выдаётся долгим. Сначала мы идём молча, потом парни начинают переговариваться. Замолкают. И снова что-то обсуждают. И так несколько раз. Лётчик начинает немного отставать и равняется со мной. Мне это немного приятно.

— Что тебе известно про исчезновение Космоса?

— Ничего. Да он и не пропал, может быть. Слышала только, как обсуждали, что его не было видно, что Жаба волнуется. Календулу ещё упомянули. Мало ли, чем он занят.

— Но Аква не стал бы пропадать просто так.

— Он ничего не говорил тебе, Лётчик?

— О чём?

— Может, он хотел скрыться или уйти куда-то?

— Нет. А что?

— Да так, мало ли…

Аква не говорил об этом Лётчику. Или Лётчик не говорит об этом мне.

Мы подходим к наполовину разрушенной, серой и пыльной, как после апокалипсиса, глухой части города, именуемой районом Хирурга. Парни начинают выгружать в трубу самородки.

— У тебя есть сигарета? — спрашивает меня Лётчик, отряхивая руки.

Я не курю.

— Ну, у меня есть, — говорит Пепел.

— А зажигалка?

— Парень, если куришь, носи с собой.

Он делится зажигалкой и сигаретой. Лётчик протягивает сигарету мне, и я отрицательно мотаю головой. Лётчик наклоняется ко мне и тихо говорит, так, чтобы ни Пепел, ни Хрусталь, которые в это время складывают мешки в мешки, не слышали:

— Просто возьми. Курить не надо.

Я непонимающе смотрю в его глаза. Его взгляд вызывает доверие. Беру. Лётчик щёлкает зажигалкой раз. Два. Три. Появляется огонь. Он зажигает сигарету.

Я стою с ней, как дура. А Лётчик смотрит куда-то вперёд. Чего он ждёт?

В одном из окон здания справа загорается свет.

— Нам туда, — говорит Лётчик, — можешь потушить.

Я бросаю сигарету на землю и тушу её ботинком. Лётчик возвращает зажигалку Пеплу и указывает на окно.

Мы кое-как находим заваленный вход, в который нам приходится проползать. Лётчик любезно помогает мне. Его внимание приятно, но немного настораживает. Хотя он всегда вёл себя как джентльмен. С другими. Потом мы плутаем по коридорам и в конце концов попадаем в комнату с разрушенной стеной. Единственная железная дверь в этой комнате оказывается запертой. Хрусталь и Пепел пытаются её открыть, но безуспешно.

Из-за двери раздаётся голос:

— Пройдут только двое. Даю вам две минуты на размышление.

Мы переглядываемся. Очевидно, меня они в расчёт не берут, я слабее любого из этих парней, и у меня нет шанса, но я говорю:

— Я иду.

— Ага, щас! — возмущается Хрусталь. — Идём я и Пепел.

— Аква мой друг!

— Он всем нам друг, — напоминает Пепел и недоверчиво косится на меня. — Я его правая рука. Меня он оставлял тут за главного, — это он уже сообщает парням, — пока он ходил за горизонт. Так что я иду точно.

— Тогда я голосую за Лётчика, — говорю я. Возможно, мне удастся разузнать хоть что-то у него. Он же проявил интерес к пропаже Космоса.

— У нас тут не голосование, — возражает Хрусталь.

— Не драться же нам! — восклицает Лётчик.

Железная дверь открывается.

У косяка, преграждая нам путь, стоит Художник, держа в руках ключи, видимо, от всех дверей.

— Сказано же — «двое», — он смотрит на меня. — Идёшь ты, второго выбирайте сами.

— Почему двое? — раздражается Хрусталь. — Она даже не из нашего отряда!

— Я пойду с Лётчиком, — произношу я. С ним я чувствую себя защищённой. По крайней мере, он не бросит. А чего ждать от Хирурга, я не знаю.

— Я иду, — заявляет Пепел. — Я его правая рука.

— Пусть идёт, — останавливает моё возражение Лётчик. Его малодушие меня расстраивает. Но главное, что я иду.

Я и Пепел проходим в коридор. Художник закрывает за нами дверь. Мы двигаемся по неширокому коридору, освещённому лампочками с потолка. Художник следует за нами молча, его ключи побрякивают.

Мне неуютно.

Спускаемся и поднимаемся по лестницам, пока в конце концов не оказываемся в просторной, затемнённой комнате, освещённой огнём из камина и свечами.

На полу комнаты — ковёр. Повсюду расставлена мягкая и даже роскошная по меркам города мебель: диван, обтянутый бархатом, дубовый стол, даже бильярд есть, стулья, кресла, шкафы с книгами и статуэтками.

В комнате нас уже ждут. Видимо, это и есть Хирург, о котором столько я слышала. Высокий мужчина, в чёрных волосах которого проседь. На нём кипенного цвета рубашка и чёрные, идеально выглаженные брюки. Он дожидается, когда уйдёт Художник и произносит, указывая на диван:

— Присаживайтесь.

Пепел послушно садится, я же просто встаю рядом. Хирург располагается в кресле напротив, скрещивает пальцы рук:

— Я вас слушаю.

— Думаю, ты уже знаешь, что кое-кто пропал, — начинает Пепел, — и среди них есть Аквамарин. Тебе что-то известно о том, где они?

— Нет, — спокойно отвечает тот.

— Совсем нет? — голос Пепла звучит растерянно, такого он не ожидал, он даже оглядывает на меня.

— Я понятия не имею, где они.

— А почему пропало четыре человека?

— Не знаю. Знаю ещё, что умер мальчик.

— Какой ещё мальчик? — спрашиваю я. Вот ещё одно событие, наслоившееся на кучу других.

— Прошлой ночью на территории недалеко от Детского Дома трагически погиб мальчик двенадцати лет, — его голос звучит размеренно и спокойно, будто это и не новость вовсе, а так, мелочь.

— Его убили тени?

— Тени? — Пепел и Хирург произносят это одновременно.

Почему они так удивляются этому предположению? Что ж, они, конечно, ещё не знают, что тени напали на Хрусталь. Но ведь они в курсе, что тени могут атаковать.

— Городские тени не нападают на людей, — говорит Хирург так, будто я глупая девчонка.

— Неужели?

— Мрак, замолчи! — встревает Пепел.

Я делаю уверенный шаг вперёд:

— Сегодня ночью во время ходки тени напали на Хрусталь.

— Но это невозможно. Городские тени находятся во власти Шлюхи.

Я немного теряюсь от этого, но произношу:

— Значит, это какие-то другие тени, — я сама путаюсь в своих словах. Но вышли же они из-за горизонта. — Или бунтующие тени…

Хирург какое-то время молчит, раздумывая.

— По-моему, тут всё ясно. Пропажа нескольких человек, смерть мальчика, дикое поведение теней в городе… Всё очевидно.

— То есть тени убили мальчика, а потом похитили остальных? Или убили их? Или что? — закидывает вопросами взволнованный Пепел.

— Как вариант, — соглашается Хирург, — но маловероятный.

— А твой какой вариант? — спрашиваю я.

— Нужно проводить исследование.

— Нужно отправляться на поиски!

— Что нам делать без нашего лидера? — растерянно спрашивает Пепел.

— Есть два варианта, — Хирург встаёт и отходит к камину. — Вариант первый — ждать. Вариант второй — вступить в другой отряд.

— Это немыслимо! — Пепел вскакивает. — Да мы лучше выберем нового лидера, пусть временно, чем переметнёмся под крыло кого-то ещё.

— Глупо, Пепел. Среди вас нет ищейки, мне это известно, как и вам. Вы попросту погибните. Все лидеры осведомлены о ситуации и открыты к принятию новых лиц в свои ряды.

— Бред! Мы не станем разделяться.

— Это вынужденная мера.

— Хотя бы временная? — с надеждой спрашивает он.

— Вероятно, нет, — честно отвечает ему Хирург.

Пепел медленно опускается на диван. Я понимаю, что для него это сейчас звучит как предательство, поскольку все они как одна семья. А вот у меня… Опять придётся перебираться подслушиванием и следить за ходками? Вряд ли в этот раз кто-то спасёт меня. Если я попаду в беду. Нужно срочно что-то придумать.

— Можете идти, — после долгой паузы говорит Хирург. — Берегите Змею, — обращается он к Пеплу, и это звучит очень странно. — А тебя, — он обращается ко мне, — я попрошу задержаться.

Пепел покорно встаёт и уходит, даже не обернувшись на меня. Внутри всё съёживается.

— Значит, ты Мрак? — он обходит меня вокруг, отчего делается ещё больше не по себе. Не люблю, когда меня пристально разглядывают. — Вот мы и встретились. Сколько лет ты меня избегала?

— Что тебе нужно? — мне не нравится, как он смотрит на меня.

— Я бы хотел узнать о тебе побольше. Познакомиться с тобой.

— Это одностороннее желание.

Хирург отходит к бильярдному столу. Я, не подавая вида, пытаюсь отыскать, чем могу защититься в случае чего.

— Почему ты не приходила ко мне? Я ведь ждал, — он садится на краешек бильярдного стола. — Ты так меня боишься?

— Нет, — я говорю правду. До момента встречи с ним я его не боялась. Мне не хотелось, чтобы он знал обо мне. Мне хотелось, чтобы обо мне знало как можно меньше человек. — О тебе слишком много говорят.

— И тебе не было любопытно?

Глазами натыкаюсь на большой подсвечник на дубовом столе. Огонь и тяжёлый предмет — то, что нужно, чтобы защититься.

— Меня это отталкивает.

— Хм, интересно. Я хочу предложить тебе остаться у меня.

— Ты же понимаешь, как это звучит? — я смотрю ему прямо в глаза.

Он улыбается, осознавая свою ошибку:

— Извини, — подходит ко мне. — Я хочу изучить тебя. Если ты мне позволишь.

— Нет.

— Нет?

— Ты услышал, — я отхожу к столику с подсвечником.

— Но почему? — Хирург звучит растерянно. Неужели все соглашаются? Или я одна такая, кому он это предложил?

— А почему я должна согласиться? — интересуюсь я.

— Ты останешься у меня, и всё это время ни в чём не будешь нуждаться. Я проведу лишь серию научных экспериментов. Я занимаюсь наукой: изучаю этот город и всех, кто в нём живёт.

— Мне это неинтересно, — сухо отвечаю на его доводы.

Ещё стану заложницей обезумевшего профессора!

— Но ты же хочешь разобраться в себе?

Я смотрю на него. Неужели он знает про свет?

— Понять, что с тобой не так? — продолжает он, приближаясь. Голос его становится ниже, спокойнее, словно он удав, пытающийся загипнотизировать меня. — Ведь с тобой что-то не так? — он смотрит мне прямо в глаза. Комок от страха сжимается. Я боюсь засветиться, так нелепо себя выдав ему. Но доза настоя не даёт этому случиться. — Что именно, Мрак?

— Это моё дело, — отхожу к бильярдному столу. Кием тоже можно защищаться.

— Швея говорила, что ты с характером, — он опирается о стол и складывает руки на груди. — Если ты останешься, я смогу ответить на многие твои вопросы. И, возможно, твоё присутствие здесь прольёт свет на исчезновение Аквамарина.

Если он так блефует, то получается у него мастерски. Во мне даже поселяется сомнение. Если это даст возможность узнать, где он, что с ним случилось, если… Но «если» ничего не гарантирует.

— Фигня, — отвечаю я, хоть мне и хочется ему верить. — Ты не знаешь, что произошло с Аква, и почему он пропал. Ты не знаешь, почему пропали остальные. Ты просто хочешь, чтобы я осталась. Долбанный извращенец!

Его это оскорбляет.

— Я исследователь.

— Ага! — я направляюсь к выходу.

— Хочешь, я поделюсь с тобой своей теорией о том, куда пропали Аквамарин, Кукольных Дел Мастер, Актёр и Космос, и почему умер мальчик?

Это останавливает меня. Я оборачиваюсь, вглядываясь в его лицо. Слишком красиво звучит. Зачем я ему нужна? Почему он готов поделиться со мной своими мыслями только ради того, чтобы я осталась тут у него? Только ли ради этого? Очевидно, есть какая-то другая, более веская причина.

— Я скажу тебе, а ты останешься.

— Это всего лишь теория, — отвечаю я, зная, что навсегда теряю возможность узнать, что он думает. — Теорию я могу придумать и сама, — иду к выходу.

— Я не позволял тебе уходить, — злится он.

— А я и не спрашиваю.

Он отходит к камину, а я покидаю его мрачную комнату. К моему удивлению, железная дверь оказывается приоткрытой. Я уж побоялась, что её заперли, и я действительно вынуждена буду остаться у Хирурга. К моему ещё большему удивлению замечаю Лётчика, сидящего на груде обломков с поникшей головой.

— Где остальные? — интересуюсь я.

— Пепел и Хрусталь уже ушли.

— А ты чего остался?

— Пепел сказал, что Хирург попросил тебя остаться. Подумал, может помощь моя потребуется.

Мне приятна это его обеспокоенность обо мне, хоть это меня и удивляет. Раньше такого интереса он ко мне не проявлял. Никто не проявлял.

— Пойдём? — спрашиваю я.

Лётчик встаёт, и мы выдвигаемся.

— Пепел всё рассказал. И о случае с Хрусталём этой ночью тоже. Хрусталь крайне недоволен тем, что ты рассказала.

— Это реальная угроза. Не знаю, какие свои интересы он пытался преследовать, скрывая это, но происшествие…

— Ты видела те тени? — прерывает меня Лётчик. Он, пожалуй, единственный, кто обратил достаточно внимания на этот вопрос. Да, пропало четыре человека, мальчик умер, но почему-то все упускают, что тени напали на Хрусталя.

— Нет. Но я не думаю, что Хрусталь соврал. Он был так ими напуган.

Мы молча выбираемся из района.

— Знаешь, Лётчик, Хирург связывает пропажу со смертью мальчика.

— Да, Пепел сказал.

— Он против моей версии, но мне показалось, что он знает больше, чем рассказал нам. Или он боится себе признаться в том, что я права.

— Что ты хочешь сказать?

— Городские тени вышли из-под контроля. Они убили мальчика, они украли или, быть может, убили других. Или пропавшие где-то, как Хрусталь, сидят, забившись в угол от страха… — я говорю быстро, а потом останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. — Я хочу отправиться на поиски Аква.

— Но это безумие! Если дело и вправду в тенях, то с тобой случится то же, что и с остальными. Что бы это ни было!

— Поэтому я предлагаю тебе пойти со мной.

Лётчик знает Аква лучше, чем я. Но дело совсем не в этом. Одна я точно не справлюсь, город велик, а я в нём мала. И мне нужен кто-то, кто сможет разделить со мной это дело, и тот, на кого я смогу положиться, хотя бы чуть-чуть.

Лётчик замирает. Он удивлён моему предложению. Чуть оттягивает свитер, словно ему жарко. Я вспоминаю про его особенность.

— Какая у тебя особенность? — спрашивает он.

Я знаю, что он не расскажет о своей. Уж точно не мне. А про мою никто не должен знать.

— У меня её нет, — вру я. — А что?

Он молча изучающе смотрит на меня. Может ли быть так, что у меня её действительно нет?

— Наверное, ещё не открылась, — заключает он. — Твоя особенность не подала признаков жизни, моя абсолютно бесполезна. Мы вдвоём не справимся. Бери кого-то посущественнее. Змею, например. Её яд целебен.

Его слова обидны. Странно, я была уверена, что он согласится. Это же Аква.

— Не хочешь — так и скажи.

Зачем выдумывать оправдания? Не нужно растрачивать на меня свой запас вежливости.

— Дело не в этом, — обижается Лётчик. — Это опасно, и если что-то серьёзное случится, мы не поможем друг другу.

Его рассуждения меня раздражают. Может быть, потому что он прав. Но он как будто оправдывается. Потому что, если бы хотел, согласился без всяких вопросов.

— Если так подумать, то жить вообще опасно. Я же не зову тебя за горизонт, — сама — не понимаю, почему пытаюсь переубедить его. Пусть в нём зародится сомнение.

— Хорошо. Но с чего начать?

Я выдыхаю с облегчением.

— Нужно достать карту. Отметить место нашей ночной ходки, дом, где напали тени, места жительства пропавших, место смерти мальчика. И, вообще, разузнать бы о его смерти побольше. Справишься?

— Карту достану, всё отмечу. Насчёт мальчика не уверен, что мне что-то расскажут, — но я попробую.

— Хорошо. Я тоже попробую выяснить. Но я начну с другого. Нужно перетереть со Шлюхой. Хочу выяснить, что это были за тени.

Вдвоём, наверное, легче. Можно разделить задачи и обсудить результаты.

Отдохнув после тяжёлой ночи и нервного утра, отправляюсь к известному Дому. Время уже ближе к вечеру, и Шлюха явно готовится к принятию клиентов. На крыльце никого. В холле тоже. Подхожу к стойке регистрации и пару раз ударяю по звонку. Из глубины сквозь дверь выплывает тень, уставившись на меня своими красными глазницами. Сейчас она не похожа на нечто, способное причинить вред человеку. Мы молча смотрим друг на друга, потом я ударяю по звонку ещё раз, и тень поворачивается к винтовой лестнице с красной дорожкой. Шлюха спускается к нам. На плечах, покачиваясь в разные стороны, болтается тонкий шерстяной кардиган. В руках — фарфоровая чашка чая, от которого поднимается пар.

— Люблю новых клиентов, — Шлюха занимает своё место за стойкой, ставит чашку чая, отправляет тень восвояси и открывает журнал. — Какие пожелания?

Шлюха надевает треугольные очки, висящие на цепочке.

— Допрос с пристрастием.

— Кто-то любит погорячее? — улыбается и берёт ручку, чтобы сделать запись. Я кладу ладонь на журнал, не давая этого сделать.

— Я тут по делу. У меня к тебе допрос с пристрастием.

Шлюха медленно откладывает ручку в сторону, медленно снимает очки и резко захлопывает журнал:

— Не лучшее время выбрала. Вечером Дом Шлюхи всегда занят.

— Только у тебя есть власть над городскими тенями?

Если у Шлюхи есть время принять нового клиента, то и на разговор со мной найдётся.

— Весь мой бизнес построен на тенях. Что, хочешь в долю? — Шлюха явно не радуется нашему разговору.

— Этой ночью тени напали на одного из людей Аквамарина.

— Сочувствую, но это не мои тени. Мои тени сыты. А когда сыты, они как сомнамбулы. Они не способны на жестокость. Только если я прикажу. Ручные кролики.

— Это произошло в нежилом районе города, на ходке. И ты, я смею предполагать, единственный человек, кто знает, как ими управлять.

— Значит, это были другие тени.

— Из-за горизонта?

— Да хоть с небес!

Меня раздражает эта толстолобость.

— Всё, допрос окончен?

— Шлюха, помоги нам. Аква и ещё трое пропали. Мальчик из Детского Дома мёртв. И если это не вина твоих теней, то как бороться с ними?

— Никак. Они не могут причинить физическую боль человеку.

— Что значит «не могут»?

— То и значит. Они не люди. Они эфемерны.

— Но они ведь как-то обслуживают нас в кафе.

— Да, но это другое. Это обученные тени.

— Что это значит?

— Что я даю им возможность вас обслуживать, наделяю их оболочкой, способной дать вам чашку кофе.

— Как бороться с тенями, не твоими? Какое у них слабое место?

— Их слабое место — это люди. Люди — причина, по которой существуют тени. Поэтому тени и питаются нами, нашими эмоциями.

— Как это?

— Ты ведь Мрак, верно?

— Да.

— И чего ты хочешь этим добиться?

— Я хочу найти Аквамарина.

— Зачем?

— Потому что он этого заслуживает.

— А говорят, что тебе на всех плевать.

— Как видно, они ошибаются.

— С кем ты работаешь? Одна?

Я не знаю, стоит ли рассказывать о Лётчике, учитывая, что мы только приступаем к делу. Шлюха улавливает моё сомнение.

— Не одна? Удивительно. Это останется между нами. Ясно?

— Ясно.

— Я помогаю тебе не потому, что ты пришла ко мне, не потому, что обвиняешь мои тени, не потому, что пропало четверо, а потому, что кто-то снова пропал. И надо показать кое-кому, что нельзя сидеть сложа руки. Моя благодарность не будет знать предела, если ты во всём разберёшься. Одна или с кем-то, мне плевать. Только дай знать Хирургу, что он не прав.

Шлюха не любит Хирурга. Интересно, почему? Почему говорит, что кто-то пропал снова?

— Ни одна эмоция не исчезает из нас. Она выходит, как невидимый для нас пар. Сама по себе эмоция ничего не представляет в этом городе, но представляет собой пищу для теней.

— Тени питаются эмоциями людей?

— Да. Эмоции склоны рассеиваться со временем. А так тени поддерживают своё существование. Плохие, хорошие эмоции — это неважно, главное, что не пустота. Всем нужно что-то есть.

— То есть городские тени высасывают из людей эмоции, создавая для тебя клиентов?

— Я веду свой бизнес честно, — Шлюху оскорбляет мой вопрос. — Иногда тени отдают часть своих эмоций, положительных, конечно. Кто не хочет чувствовать себя счастливым? Они сидят на специальной диете и кормятся исключительно в этом Доме. Я заслежу за порядком. Глупо искать себе пищу где-то ещё, если тебя хорошо кормят тут. Нападение теней, о котором ты говоришь, вероятно, единичный случай. К моим сытым теням он не имеет никакого отношения. А ты, дорогая моя, раздуваешь из мухи слона.

— Погоди! Ты говоришь, что теням нужно питаться. Как животным.

— Как и людям.

— И теням из-за горизонта тоже?

— Я так думаю.

— Но что они тогда едят там, если мы — люди — здесь?

— Отличный вопрос, Мрак. Я без понятия.

— Но тогда вполне понятно, почему они напали на Хрусталь.

— Ты думаешь, они хотели есть?

— Да.

— Резонно. Только ведь вопрос не в том, почему они хотели есть…

— … а в том, — заканчиваю мысль я, — почему они тогда выбрались из-за горизонта. Из-за голода? Как звери выходят из лесов, когда голодают. Тогда что такого случилось за горизонтом, что им стало не хватать того, чем они питаются там?

Шлюха разводит руками:

— Это можно выяснить только за горизонтом.

Я задумываюсь. Идти за горизонт мне не кажется хорошей идеей.

— Но, может, дело и не в горизонте вовсе. Пропало четыре человека. Мальчик погиб. А это уже большое событие.

— Может, это никак и не связано.

— Но Хирург связывает исчезновение со смертью мальчика.

— Я не Хирург, — Шлюху это снова оскорбляет.

Я снова задумываюсь.

— Ты говоришь, что кто-то пропадал и ранее. Что было тогда? Тени тоже на кого-то напали?

— Нет. Никаких нападений не было.

— А что было?

— Ничего. Это меня и злит.

Что ж, спасибо. Я буду думать.

— Может быть, вечер в Доме Шлюхи? Познакомишься с тенями поближе, — лицо озаряет дежурная улыбка.

— Нет, спасибо. Теперь нужно кое-кого навестить.

Не знаю, насколько можно верить Шлюхе. Пожалуй, нужно рассказать о своих мыслях Лётчику и узнать, что он думает о Шлюхе, ведь он уже бывал в этом Доме. А пока я направляюсь к дому, в котором давно не была.

Когда я уже стою на крыльце, меня охватывает чувство стыда, ведь я будто сбежала. Я приходила лишь за настоями, но навестить по-человечески ни разу не заходила. Мой комок внутри сжимается.

Я стучу.

Секунд через двадцать дверь открывается. Я так давно не разглядывала её полное старческое лицо.

— Мрак? — Швея удивлена. — Но ещё ведь рано! Партия не готова, я травы только-только насобирала. Или что-то случилось?

Взволнованно тараторит. Я и не думала, что скучала по этому.

— Со мной всё в порядке, — улыбаюсь ей, — и запас у меня есть. Я в гости.

Мне жаль, но это правда лишь отчасти. Я не пришла бы к ней с визитом, если бы не все эти события.

— В гости? — лицо Швеи мгновенно светлеет и преображается. — Конечно, проходи, проходи!

Всё те же маленькие комнатки, кухня, душная от не прекращающей работы плит, запах сушёных трав… Здесь уютнее, чем где бы то ни было. Я, пожалуй, скучала по неусидчивости Швеи, её гостеприимству, но её забота порой не знает меры, и это иногда душит.

Мы пьём душистый травяной чай с мятой и листами смородины. Она всё интересуется, что нового. А я не знаю, что и рассказать, чтобы не расстроить, не напугать. О том, что я была у Хирурга и не осталась? О том, что с Лётчиком мы начинаем поиски?

Я рассказываю про свой дом. О том, как обставлена моя квартира, какой вид из окна. Он слушает с мечтательным взглядом ребёнка.

— Я бы в гости зашла, да ноги уже не те, а ты говоришь, что лифт сломан. Жаль, жаль…

Я виновато поджимаю губы. Никто никогда не бывал в моём доме. И я не хочу, чтобы кто-то там был, даже с благими намерениями.

Разговор плавно перетекает к нынешним трагическим событиям. Их, пожалуй, обсуждают все в городе. Волей-неволей начнёшь обсуждать то, что выбивает почву из-под твоих ног. Я говорю, что слышала про мальчика.

Швея вздыхает, грустно причитает.

— Он упал с недостроенного дома. Такой вот несчастный случай. Он ведь с другими ребятами не особо играл. А такой славный мальчик был!

— Зачем же он пошёл на стройку?

— Дети! Им всё интересно. Был бы не один, может, и не случилось бы такого.

— А тени в том районе водятся?

— Что ты! Что им там делать-то? У Шлюхи же все тени подотчётные, да и Ведьма бы их так близко к Дому не подпустила. Нет, нет там никаких теней. Художник там бродил, когда его искал, ничего про них не говорил. А почему ты спрашиваешь-то?

— Мало ли, — пожимаю плечами. — А где тот дом, у которого нашли мальчика?

Швея обеспокоенно смотрит на меня, а потом сердито говорит:

— Уж не знаю, что ты задумала, Мрак, но брось. Брось, брось! Выброси это из своей головы!

— Да я ничего такого… — вру я. — Извини. Не волнуйся, — я сжимаю её сухую руку в своей. Швея улыбается мне.

Мы говорим ещё немного, выпиваем по чашке чая со смородиновым вареньем, и я ухожу.

На улице уже темно. Я чувствую усталость, но надеюсь встретить Лётчика в кафе, хоть мы и не обговаривали этого.

Я вхожу, хлопая дверью, и усаживаюсь за стойкой для заказа. Вот она, тень, о которой теперь столько мыслей. Знает ли она о нападении? А если знает, то что думает? Думает ли? Даже если и так, у неё большое преимущество — она не говорит. Так что мне легче думать, что и сказать ей нечего.

Указываю позиции, и тень, приняв заказ, удаляется.

Оглядываюсь в поисках Лётчика. Но тут нет никого, кроме чёрных мух. Встречаюсь взглядом с уставившимся на меня парнем.

— Чего уставился?

Его внимание мне неприятно. Мне всё ещё мерзко от той ночи. Хотя вряд ли это был он.

Он опускает голову. Это тот парень, что забрал у меня куртку. Странно, но сейчас он не в ней, а в каком-то длинном плаще. Я наблюдаю за их компанией несколько минут, пока в кафе не появляется Паук. Конечно, он замечает меня, а потому говорит нарочито тихо, очевидно, обсуждая последние события. Да я и не выслушиваюсь. Мне нужно срочно придумать, на что теперь жить. Запас есть, но если Аква не вернётся…

Кто-то из мух вдруг восклицает на повышенных тонах, и я невольно обращаю на них своё внимание, стараясь не привлекать его к себе. Делаю вид, что ковыряю куриное филе.

— Да насрать мне, кто пропал! — чуть ли не кричит Паук. — Если хоть кто-то из вас причастен к этому, я ему башку размозжу. Собственноручно.

— Кто ещё пропал? — голос парня в плаще звучит настойчиво.

— Да не помню я, как его зовут, — Паук успокаивается и говорит значительно тише, так что мне приходится затаить дыхание и вслушиваться в отрывки. — Космос… знаешь?

Я смотрю на парня в плаще. Он сидит, опустив голову, с невероятно серьёзным выражением лица. В моей голове рождается план, но я могу и ошибаться.

К тому времени, как я расправляюсь с ужином, мухи уже расходятся. На моё счастье парень остаётся один. Как только дверь за последней мухой захлопывается, я вскакиваю, сажусь напротив него и без предисловий говорю:

— У меня к тебе сделка.

— Отвали, — он не поднимает на меня взгляд.

— Я хочу найти тех, кто пропал.

Его усмешка оскорбляет меня:

— И как же?

— Пока не знаю.

— Славно, — он всё ещё ни разу не посмотрел на меня.

— Я сделаю всё возможное и невозможное, — готова пообещать ему что угодно, лишь бы согласился. И пускай мне потом придётся жалеть, выполняя своё обещание, но возвращаться к своей прошлой жизни у меня нет никакого желания. — Я войду в каждый грёбанный дом, я…

— За горизонт пойдёшь? — усмехаясь, перебивает он меня.

— Если надо, пойду, — решительно отвечаю я.

Бью в точку. Выражение его лица меняется. Я вижу, как он поднимает взгляд со стола, но так и не решается посмотреть на меня.

— Я тебе не помощник, — заявляет он грустно.

— Спонсируй меня.

— Что?

— Плати мне, а я буду искать того, кто тебе нужен.

Он снова усмехается, но уже как-то по-доброму, словно я ребёнок, собирающийся полететь в космос в картонной коробке.

— И зачем тебе это?

— Личная выгода.

— С чего ты взяла, что мне кто-то нужен?

Я отвечаю через секундную паузу, потому что если я не права, то шансов на положительный исход разговора нет:

— Тебе нужен Космос.

Он вдруг дёргается, а потом спокойно произносит:

— Херня.

Он врёт. Его реакция говорит сама за себя. Он не ожидал такого точного попадания в цель. Десять из десяти от девушки, которая его не знает. Мне не хочется прыгать вокруг него, убеждая, но я не понимаю, почему он так пофигистично относится к потере человека, который, судя по всему, ему всё-таки дорог.

— Послушай, парень, тебе нужен Космос, — я говорю уверенно. — И я хочу попробовать его найти.

— Какая благородность!

Это становится последней каплей. Что ж, пойду к Жабе, хотя они-то уж наверняка сами будут искать.

— Да пошёл ты! — встаю и выхожу из-за стола. У самой двери он мне в спину кричит:

— Сколько?

Я останавливаюсь. Скажу мало — буду жалеть. Скажу много — может отказаться. А я не торгаш.

— Дневной минимум.

На этом можно прожить без излишеств.

— Много.

Я уже готова согласиться и на его цену, назови он любую, но слова сами выскакивают:

— Он того не стоит?

Аква стоит гораздо больше. Возможно, Космос тоже.

— Согласен. Как тебя найти?

Внутри я радуюсь, но не показываю ему этого.

— Меня не надо искать. Я сама приду.

— Как тебя зовут?

Я смотрю на него. Он теперь тоже смотрит на меня, полный надежды. Я ведь ничего не обещаю ему. Это самое правильное. Кто сказал, что надежда спасает? Надежда — это яд, который убивает медленно, а потому и мучительно.

— Мрак, — отвечаю я и покидаю кафе.

С Лётчиком встречаемся позже. Он сделал то, о чём я просила, но его информация по мальчику так же скудна, как и моя. Он не знает точного места смерти, поэтому мы решаем обойти дома той стройки у Детского Дома.

На ходках я не чувствую командного духа. То есть он там, конечно, есть, но не для меня. Меня там не считают за свою. И правильно делают. Хоть я и вношу свой вклад… Я привыкла обособляться и отстраняться от всех и вся. Люди вызывают у меня мало доверия, и я часто ищу подвох. Даже там, где его нет. Полагаться на себя стало моей привычкой, моим стилем жизни. Мы все люди: оступаться и совершать ошибки у нас в крови. Жаль, что у меня в крови ещё и неумение прощать.

Мне приятна компания Лётчика. Он не особо болтлив со мной, но с ним можно что-то и обсудить. Может быть, даже всё. Он немного замкнут, как и каждый из нас, словно стоит в темнице своей же башни с ключом в руках. Нужно иметь невероятное мужество, чтобы из тьмы выйти на свет. Но у нас с ним нет этого мужества. И это делает нас похожими.

Лётчик рассказывает, как познакомился с Аква. Я рассказываю свою историю знакомства с ним. Он удивлён, что Аква спас мне жизнь. Я говорю, что этого никто не знал и добавляю:

— Кроме меня и Аква. И тебя теперь… И, наверное, Змеи.

Вероятно, он ей поведал. И становится как-то обидно. Уж слишком много человек теперь знает.

Мы бродим до самого заката, прерываясь на короткий отдых и перекус. В лучах уходящего солнца Лётчик замечает нечто красное на ближайшей груде кирпича.

— Кажется, это кровь, — заключает он.

Я подхожу посмотреть поближе.

— Возможно.

Её немного. Даже удивительно, как он сумел её заметить.

— Думаешь, это здесь?

Я оглядываюсь по сторонам:

— Нужно проверить эти два дома. Если тени тут, значит, мы правы.

— А если нет?

— Возможно, ошибаемся. Но только возможно. Они могли и уйти.

— Но нам за весь день не попалась ни одна. Их может и не быть.

— Я знаю, — вздыхаю. Не хочется ошибаться. — Но мы должны проверить.

Мы не расходимся в разные стороны, как бы это я сделала, будь на месте Лётчика кто-то другой. Его забота ненавязчива, но я сопротивляюсь этому странному чувству внутри, убеждая себя, что это вполне себе в его духе — заботиться об остальных.

Мы обходим первое здание. Затем второе. Выходим, когда уже темнеет. Поиски не дают никаких результатов.

— Надо возвращаться. Совсем темно, — говорит Лётчик.

— Ты прав! — восклицаю. — Темнота — вот ключ! Они напали на Хрусталя ночью. Мальчик погиб ночью. Потому что они действуют, когда нет света.

Он задумывается:

— Возможно, ты права, Мрак, но мы целый день на ногах и бутербродах с кофе. Мы не знаем, чего от них ждать, так что лучше отложить на следующий раз.

Лётчик, безусловно, прав. Но мне хочется отказаться, ведь кажется, что разгадка так близка.

— Ладно, — выражаю своё недовольство. — В следующий раз подготовимся основательно.

— Я попрошу кровь у Змеи на всякий случай.

— Хорошо.

— И нужно будет взять из еды что-то посущественнее.

— Почти пикник вампиров.

Он улыбается. Мы возвращаемся в жилую часть города, и наш поход откладывается, потому что Лётчику необходимо решать проблемы своего отряда. Я не лезу в их дела. Во-первых, меня о помощи никто не просит. Во-вторых, я не из их отряда. Ну а, в-третьих, я ничем не могу им помочь. Но пока Лётчик занимается своими делами, я занимаюсь своими.

Я в одиночку облажу спальный район Жабы и остаюсь незамеченной. Результатов никаких. Одним из вечеров встречаюсь с этим парнем — Цеце, и он оплачивает мне на месяц вперёд. Я честно рассказываю о результатах, но он отвечает, что особо и не ждёт ничего. Конечно, он врёт. Каждый из нас пытается убедить себя в худшем исходе, но в глубине души хочет ошибаться.

Я иду на встречу с Лётчиком с желанием рассказать ему то, что мне известно о тенях от Шлюхи. Про эмоции и всё такое. Но Лётчик стоит в компании с Пламя, и меня это не радует.

— Я готов.

— Что она тут делает?

— Она пойдёт с нами.

— Нет, — произношу я твёрдо.

Это пощёчина по самолюбию. Да, я бы оскорбилась, приведи он сюда кого-то другого. Пепла там или Ёлку. Но к чувству оскорбления примешивается нечто ещё. Мне неприятен факт, что он привёл сюда именно Пламя.

— Я ей всё рассказал. Она готова помочь.

— Плевать мне, на что она готова, — огрызаюсь я. — Мы идём вдвоём, или ты никуда не идёшь.

— Мрак, да что с тобой?

Не думала я, что меня коснётся ревность.

— Это мой план, моя затея.

— Ну и что?

Я бросаю взгляд на Пламя. Она выглядит как-то бледно. И ей явно некомфортно то ли от нашего разговора, то ли от меня.

— Ты ведёшь себя как ребёнок! — заявляет мне Лётчик.

Он прав. Ревность задевает меня, играет на низких частотах моего достоинства. Но он взял с собой Пламя в то время, которое мог бы провести только со мной. И да, может быть, он прав и Пламя пригодится. Но ревность не имеет рассудка.

Вытягиваю руку вперёд ладонью вверх:

— Дай мне кровь Змеи, и я иду одна.

— Ничего я тебе не дам, — он вцепляется в лямки рюкзака. — И одна ты никуда не пойдёшь.

— Засунь свою псевдозаботу знаешь куда! О барышне лучше своей позаботься.

— Мы всё равно пойдём к недотсрою. Нравится тебе это или нет.

Режет по живому. Шантажирует.

Мне было приятно думать, что он заботится только обо мне. Нет, не так. Что его забота имеет какой-то исключительный характер, что я имею значимость для него. Но было глупо так думать, потому так неприятно сейчас осознавать правду, правду, которую я знала изначально.

— Пожалуйста! Я тогда пойду в другое место.

— Куда?

Я не отвечаю. Я пока сама не знаю.

— Мы пойдём за тобой!

Пламя хватает Лётчика за руку. Он оборачивается к ней, и я вижу этот взгляд — взгляд безответно влюблённого. Наверное, я не замечала его ранее, потому что не знала, каково это. А теперь… Одиночество безответной любви.

— Пойдём отсюда, — тихо просит она.

Он колеблется. Если бы не было его колебания, если бы он согласился сразу, то это бы не породило во мне губительную надежду. Надежда, ревность, безответное чувство и отчаяние теперь крепко вцепились в тот камень внутри меня, что иные назвали бы сердцем.

— Хорошо, — соглашается он. Они уходят, и он оборачивается.

Я не дожидаюсь, когда они скроются. Вообще-то, у меня теперь нет чёткого плана и места, куда мне идти. Да и пофиг. Подальше бы от этой боли. Подальше от Детского Дома. Уйти как можно дальше.

Дорога у меня занимает много времени. Уже за полночь я пересекла жилую часть города. Иду в сторону той самой злополучной ходки. Может, эти дома дадут мне ответ. Можно прошерстить ещё раз дом, где напали на Хрусталя.

В одном из домов, точнее, в том самом, где была тогда Пламя, слышу какой-то шорох. Страшно, конечно. Осторожно подхожу ближе, замечаю уже знакомый ранее прицеп.

Что Художник тут делает?

Решаю подождать. Стою поодаль. Хитрый чёрт. Наверное, решил навариться на проверенных домах. Ходку-то мы не закончили, а дома́ указал нам Аква. Значит, тут точно есть чем поживиться. И почему мне самой это в голову не пришло?

Художник выходит с мешком за спиной спустя полчаса и замечает меня, хоть я и стою на углу дома в темноте. Меня не должно было быть видно.

— Какого хрена ты тут делаешь? — говорит он сердито.

— Ищу… кое-что.

— Я тоже. Так что давай не будем мешать друг другу.

Кажется, я права. Решаю спугнуть его:

— А ты не боишься теней?

— Чего? — переспрашивает он, укладывая мешок в прицеп. — А, ну да. Хирург говорил что-то. Нет, не боюсь.

— Почему?

— А чего старику терять-то? — он бросает на меня пронзительный взгляд. — А ты тут из-за них, да?

Не отвечаю.

— Маленькая девочка суёт свой нос в слишком взрослые дела, — бормочет он. — Тени, пропажи… как будто вы можете сложить этот пазл.

— Думаю, у меня получилось.

— Да? Поведаешь старику?

Делиться с ним мне, естественно, совсем не хочется.

— Ладно, Мрак, я сам тебе расскажу, что ты думаешь.

Я усмехаюсь, но он действительно пересказывает мои догадки и замечает, как меняется моё лицо.

— Н-да… — протягивает он в конце. — Наивная простота!

— С чего ты взял, что это может быть неправдой?

— Потому что мне известно обстоятельство, которое не знаешь ты, — он берёт прицеп и тащит его за собой, удаляясь. Я догоняю его:

— И?

— Вот поэтому ты и не права.

— Что за обстоятельство?

— А с чего ты взяла, что я тебе его озвучу?

— А что, это секрет?

— Вообще-то, да, лучше не распространяться, — он идёт не останавливаясь.

— Да нет у тебя никакого секрета, — я замираю, но он продолжает идти.

— Хочешь взять меня на слабо? — ему удаётся раскусить меня. — Попытка не засчитана. Я старше тебя раза в три, если не больше. Тебе меня не переубедить.

— А если мы заключим сделку?

Он останавливается то ли от усталости, то ли от моего интересного предложения. Снимает шапку и вытирает пот со лба. Я подхожу к нему.

— Мрак, я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. Тебе нечего мне предложить.

— Меня никто не знает.

Художник поднимает свой взгляд на луну, пару секунд смотрит на ночную красавицу, а потом надевает шапку.

— Пожалуй, первое, что ты помнишь, — это озеро.

Мурашки пробегают по моей коже.

— Ещё я знаю, что ты чуть не погибла в умирающем доме.

Это Аква ему рассказал? Но зачем?

— А ещё ты светишься.

Я будто снова погружаясь в холодную озёрную воду. Этого никто не знает, кроме…

— Швея тебе сказала? Зачем?

— Швея тут ни при чём, — он снова берётся обеими руками за прицеп и тащит его за собой.

— Откуда ты это знаешь, чёрт побери?! — я преграждаю ему путь. Злость поднимается из глубины души. — Откуда ты, безумный старик, это знаешь?

— А у тебя царские манеры, тебе не говорили? — он хочет обойти меня, но я ему не даю. С прицепом он совсем уж не проворный. Он освобождает руки. — Глупый, безумный старик с кладбища — вот кто такой Художник, да? Ворчащий барахольщик, верно? Или что вы там все думаете обо мне ещё? Хо́дите к своему Хирургу, как к спасителю, но я знаю больше, чем он, потому что он прячется за семью замками, не нисходит до нас, а я тут, копаюсь в этом дерьме.

— Я ходила к Хирургу только насчёт Аква. И он не изучал меня. Он предлагал, но я не осталась.

Художник молчаливо смотрит на меня, что-то безмолвно анализируя.

— Ты можешь изучать меня, если поделишься секретным обстоятельством, — эти слова даются мне трудно, и я уже жалею о них, словно я продаю себя старику.

Художник замечает это:

— Нет. Я не могу. Не хочу уподобляться Хирургу.

— Но ты же хочешь этого? Я сама предлагаю тебе себя.

Как же отвратительно это звучит!

Художник отводит взгляд в сторону, будто перед ним кто-то раздевается.

— Нет, нет, я не могу.

Мне даже стыдно за то, что я так на него давлю.

— Это был несчастный случай, Мрак, — он произносит это тихо и даже будто виновато. И я не узнаю́ в нём прежнего Художника. — Он упал на стройке случайно.

— Нет, — не верю я. — Это неправда.

— Их было четверо. Четверо мальчишек. Они прыгали там, а Водоросля… Он хиленький был, с костями что-то. Вот он запнулся и… Не было там никаких теней, Мрак, не было.

— Ты всё выдумываешь, чтобы…

— Пустой всё рассказал. Один из мальчиков, что был там. Он так ревел, навзрыд, что не поверить ему было нельзя, — он молчит, а потом добавляет: — Эти события не связаны, Мрак.

Мне хочется заплакать от своей неправоты, потому что теперь я не знаю, за что цепляться. Тогда, в холодном озере, я цеплялась за какие-то ветки, и они ломались, но я цеплялась и цеплялась до тех пор, пока не выбралась на берег. За что мне цепляться теперь?

Художник проходит к следующему дому, оставляет прицеп и с мешком входит внутрь, а я так и продолжаю стоять, словно от этого должно измениться то, что уже случилось. Что теперь делать? Где искать зацепки теперь?

Я возвращаюсь домой, чтобы выспаться и всё хорошенько обдумать, ведь, даже если смерть мальчика никак не связана с тенями, то исчезновение вполне ещё может быть.

Я продолжаю хаотичные поиски, нахожу какие-то предметы, кое-что даже оказывается принадлежащим Космосу. Так утверждает Цеце. Это всё вселяет малую уверенность, что то, что я делаю, правильно. Или, по крайней мере, кому-то необходимо.

С Лётчиком мы пересекаемся в кафе, встречаемся с ним взглядом, но ничего не говорим друг другу. Делаем вид, что ничего не было. Совсем ничего. Ни моего скандала, ни совместных поисков, ни похода к Хирургу, ни сидения у озера, ни подобия чувств. Ничего.

В кафе народу много. Звенит посуда. Откуда-то раздаётся громкий смех. Я одна тут, на этом празднике жизни. Сижу за стойкой и доедаю свой салат.

Лётчик подходит к стойке, и я отворачиваюсь от него. К сожалению, незаметной стать я не могу, хоть притворюсь. Но это так глупо. И чувство вины (откуда только?) начинает разрывать меня.

— Послушай, — начинаю я, резко развернувшись к нему, — та сцена, она, может, была слишком, но я такая, и я нисколько не сожалею, но у тебя был твой выбор, у меня мой.

— Я рад, что ты в порядке, — перебивает он меня.

Я смотрю на него и потираю лоб. Я не в порядке. Я чертовски не в порядке.

— Что с тобой ничего не случилось, — добавляет он.

А если бы случилось? Он что, жалел бы?

— Мы тогда не встретили ни одной тениь. Мы делали ещё пару вылазок, но безуспешно.

— Потому что тени не виноваты в смерти мальчика.

— С чего ты взяла?

— Мне сказали.

— Достоверный источник?

Колокольчик над дверью звенит, и в дверях появляется мой достоверный источник. Он быстро оглядывается и, уловив мой взгляд, произносит:

— Мрак, ты мне нужна!

Художник взволнован, будто торопится куда.

Я спрыгиваю с барного стула, но Лётчик хватает меня чуть выше запястья.

— Ты знакома с Художником?

— Отдалённо.

— Не ходи, — он сжимает руку крепче, но не причиняет боль. — Он сумасшедший.

— Я разберусь.

Выхожу вслед за стариком. Мы стоим неподалёку от кафе. Он торопливо вынимает из кармана огромную карту и разворачивает её. Ветер колышет бумагу. В правой руке Художник держит огромный самородок, размером с пол-ладони.

— Ты, ты можешь показать? Дом, дом, в котором напали на Пламя, этот? Этот, Мрак?

— Да погоди ты!

Дом обведён красным карандашом на карте.

— Да, да, — поддаваясь настроению Художника, отвечаю торопливо.

— А этаж, ты знаешь этаж, где это произошло?

— Нет. Причём тут Пламя? Тени же напали на Хрусталь!

— Мне нужен этот парень.

— Хрусталь?

— Да нет же! Новый. Как его?.. Скала! Ты должна привести его ко мне на кладбище.

— Ты совсем поехал? Ничего я тебе не должна!

Он хватает меня за руку, прямо как Лётчик, и смотрит в глаза:

— Ты не понимаешь. Возможно — это только теория — но, возможно, он с связан с тем, что тени напали в городе.

— И как же?

— Я и должен это выяснить. Но мне нужен не только он. Мне нужен он и мальчик.

— Мёртвый мальчик?

— Нет, мёртвый мальчик у меня уже есть.

Я испуганно отшатываюсь, вырывая руку.

— Он на кладбище, — тут же оправдывается Художник, осознавая всю нелепость раннее сказанного, — он покоится у меня на кладбище!

— Тогда я ничего не понимаю, Художник! — провожу обеими руками по волосам, пытаясь собрать мысли воедино.

Из кафе выходит Лётчик и обращается ко мне:

— Всё хорошо?

Я киваю.

— Идём внутрь, — он приобнимает меня за плечо.

Самородок в руках Художника, наполненный в середине светом, начинает сиять интенсивней. Я в сопровождении Лётчика вхожу в кафе, а Художник кричит нам в спину:

— Лётчик, пойдёшь ко мне на кладбище?

Это слышит почти всё кафе. И почти все начинают смеяться. Лётчик усаживает меня на моё прежнее место. Я оборачиваюсь и сквозь стекло вижу, как брошено глядит на меня Художник. Он тяжело вздыхает, засовывает, не складывая, карту в огромный карман своего пыльного пальто и разворачивается, чтобы уйти.

— Чего он хотел? — интересуется Лётчик.

Я спрыгиваю со стула и догоняю старика.

— Постой!

Он поворачивается ко мне.

— Почему ты позвал Лётчика? Тебе же нужен был другой.

— Потому что самородок отреагировал.

— Что это значит?

— Пока могу лишь строить догадки.

Если Художник что-то нащупал, стал ближе к разгадке, то я тоже хочу в этом участвовать.

— У меня есть идея, — говорит старик. — Нужно, чтобы ты привела Лётчика в Детский Дом. Ты мне должна, Мрак, помнишь? Не надо мне тебя. Приведи Лётчика в Детский Дом.

— И как мне, по-твоему, это сделать?

Неприятно, конечно, что меня используют, но Художник справедливо прав. К тому же это лучше, чем отдать себя на исследование. Но что, если это навредит Лётчику?

— Это проще простого! Отряд Аквамарина постоянно посещает детей, они играют с ними, подарки приносят. Для детей это целое событие. Пойди с ним.

— Да я не умею общаться с детьми.

— Мрак, тут всё связно, абсолютно всё. Это чёртов город! Сейчас это всё какой-то тугой узел, но я попытаюсь его развязать. И это может привести к пониманию того, что случилось.

Он знает, куда бить. Вздыхаю.

— Хорошо, я приведу Лётчика, но обещай, что он не пострадает.

— Я не садист, Мрак, я просто смотритель кладбища.

Возвращаюсь в кафе. Лётчик всё ещё стоит у моего стула.

— Зачем ты к нему ходила?

— Хотела узнать, зачем он позвал тебя на кладбище.

— Не всё ли равно?

Я пожимаю плечами и взбираюсь на стул.

— Так что он сказал?

Мотаю головой.

— Слушай, Лётчик, давно хотела попросить, — запинаюсь. Врать Лётчику постыдно и неловко, да и получается, кажется, не совсем убедительно. — Аква говорил, что выходите в Детский Дом. Сейчас, наверное, неплохо было бы сходить, поднять настроение детям…

— Не знал, что ты любишь детей.

— Вообще-то, я не знаю, люблю ли я детей или нет. Я никогда ещё не проводила с ними время. Но, думаю, в эти тяжёлые дни всем нужна поддержка… Пойдёшь со мной?

— Да, конечно! Мы сами после всех этих событий и не ходили даже. Это здравая идея.

Я улыбаюсь. Он улыбается в ответ. А внутри всё силится заплакать. Лётчик отходит к своим, а я пытаюсь проглотить салат, но есть уже больше не хочется.

Поход в Детский Дом проходит относительно спокойно. Льёт дождь, и детей не выпускают на улицу, так что мы собираемся в библиотеке. Лётчик читает сказки, я рисую с детьми. Какой-то мальчик стоит на стуле и водит пальцем по стеклу, вырисовывая что-то. Просто ему не до нас. Девочка в шортах с короткой стрижкой под мальчика говорит, что я похожа на смерть. Теряюсь. Мальчик у окна слышит это, слезает со стула и подходит ко мне.

— Если ты смерть, то ты пришла забрать меня? — произносит он грустно.

— Я не смерть.

Он тяжело вздыхает и выходит из комнаты.

Потом Ведьма зовёт всех на обед, нас приглашают тоже, когда дети выбегают на улицу с прекращением дождя. Ведьма с каким-то подозрением смотрит на меня, но ничего не говорит. Пожалуй, присутствие детей её сдерживает. Там, в столовой, мы встречаемся с Художником, но делаем вид, что даже не знакомы. На обед куриный бульон с лапшой, картошка и котлета. Художник подсаживается к Лётчику (я сижу напротив), размещая поднос на столе. Других свободных мест полно, но Лётчик, к моему удивлению, не возражает. Может, при мне решает вести себя культурно. Художник ест как ни в чём не бывало. А я всё гляжу на него исподлобья и иногда переглядываюсь с Лётчиком. Художник достаёт из кармана тот самый огромный самородок и кладёт его на стол.

— О, какой нашёл! — хвастается он, чуть раскрывая ткань, чтобы показать нам, что это такое.

— Сними пальто! — кричит с кухни Ведьма. — Ты не на улице!

Художник повинуется и, снимая пальто, рукой задевает самородок, тот откатывается к Лётчику и светится ярче обычного.

— Забрать удумал? — Художник хватает самородок и отсаживается на самый конец лавки.

Мы с Лётчиком почти не разговариваем при Художнике. Я чувствую большой дискомфорт.

В дверях появляется кудрявый мальчик, он подбегает к нам и что-то спрашивает у Лётчика, тот с охотой ему объясняет. Мальчик замечает самородок и тянется к нему. Художник в это время хлебает свой бульон и будто не замечает этого, хотя не заметить трудно.

— Осторожно! — говорит Лётчик.

Мальчик быстро хватает самородок, обёрнутый в ткань. Света от него становится больше, и он делается белым.

Художник грубо выхватывает самородок и произносит:

— Ещё раз тронешь — заберу на кладбище.

Мальчик вопит от ужаса и убегает из столовой. На его крик из кухни появляется Ведьма. Она говорит, что нам пора. Я и не возражаю. Уходя из столовой, оборачиваюсь к Художнику. Он продолжает хлебать бульон, прикусывая чёрным хлебом, так что бульон бежит по его бороде.

Дождь начинает моросить, когда мы добираемся до жилых кварталов. Лётчик интересуется о моих впечатлениях о детях.

— Они слишком громкие, — усмехаюсь я. — Да и ты им нравишься больше.

— Они меня просто давно знают.

— Ну да, а меня сравнивают со смертью.

Он улыбается.

— Слушай, Календула устраивает вечеринку в конце недели. Приходи.

— Календула?

— Ну да. Я ведь теперь в её отряде.

Звучит как личное оскорбление. Странно. Ждать, что Лётчик начнёт скитаться, глупо. Им всем нужен лидер, чтобы выжить. И чтобы не создавать мне конкуренции. Надо бы за него порадоваться.

— Здо́рово, что ты нашёл, к кому примкнуть.

— Все наши разбрелись, — он смотрит под ноги. — Уже не то. Так ты придёшь?

Я сомневаюсь. Я не люблю толпу, и я никогда не была на вечеринках. Но Лётчик впервые зовёт меня куда-то. Как сладок яд надежды! Но я знаю, что надежда — ядерный взрыв, когда небо озаряется яркой вспышкой света и тепла, а потом наступает смерть. Но это я всегда звала его куда-то с собой, это он мне нужен. А тут он хочет видеть меня. Я поддаюсь своей слабости.

— Ладно, — я улыбаюсь. — Я приду.

Он приобнимает меня, чуть похлопав по спине, и мы расходимся.

Дома я выпиваю настой.

Мне нравится чувство значимости для Лётчика, оно не обременяет меня, потому что оно взаимно. Из всех в городе он единственный, на кого я могу положиться. И мне хочется заботиться о нём. Но я в то же время чувствую, как разрываюсь между ним и поисками, решением тайны города. Мне хочется докопаться до истины, и мне хочется быть с ним, знать о его делах и переживаниях. И я будто резина: тянусь за ним, в его сторону, и одновременно меня растягивает тайна и поиски. Это вызывает во мне упругое натяжение. Когда я тянусь к Лётчику, я чувствую, как теряется натяжение поисков. И наоборот. Но если Лётчик готов понять и принять меня, то и я готова остановиться. И, пожалуй, это будет самое прекрасное решение в моей жизни.

Календула устраивает вечеринки для всех. Так что народ тут имеется. Лётчику не обязательно было меня звать, я могла бы прийти и сама, никто бы не стал возражать. Но, если бы не Лётчик, я бы, конечно, не пришла.

Старое четырёхэтажное здание с несколькими входами (одним центральным) и большими окнами. Вечеринка проходит на втором этаже, на третьем — большинство закусок и выпивки, на четвёртом диваны, а первый как фойе.

Громкая музыка, топот подпевающих и танцующих. Я поднимаюсь по лестнице в поисках Лётчика, чувствую себя неуютно в дикой толпе.

На втором этаже нет обычного света, но есть специальные пушки и другие источники искусственного света. Тут темно, искать кого-то сложно. Замечаю Змею на каблуках в белой блузке и чёрных шортах, танцующую в одиночку с закрытыми глазами. Она кажется невероятно одинокой в этой толпе.

Кто-то толкает меня в бок, я чуть не проливаю взятый с собой настой и замечаю Лётчика. Он стоит с картонным стаканчиком в руке и что-то объясняет Хрусталю. Подхожу и здороваюсь. Хрусталь горделиво обводит меня взглядом.

— Не думал, что ты и правда придёшь! — громко говорит Лётчик, но его голос съедается музыкой и шумом.

Улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Пойду возьму что-нибудь, — Хрусталь отходит.

— Тут очень громко, — говорю я.

— Да, так всегда. Тут, кстати, концерт был. Ты опоздала. Из жабьих всегда кто-то выступает.

Он громко говорит мне на ухо. Так близко, что появляется желание его поцеловать. Но я не могу этого сделать, пока не буду уверена, что желание взаимно. Вдруг ему будет неприятно. Всё-таки я Мрак.

Музыка сменяется на медленную. Толпа расходится: кто-то поднимается наверх, кто-то ищет пару, чтобы потанцевать. Среди тех, кто удаляется наверх, замечаю и Змею. Она выглядит очень измотанной, словно работает сутки напролёт. Среди танцующих парочек — Ёлка и Пепел. Они забавно смотрятся вместе, потому что даже на каблуках она упирается ему только в подбородок.

— Пойдём? — спрашиваю я.

— Ты хочешь танцевать? — он ставит стаканчик.

— Нет. Поговорим.

Мы поднимаемся наверх, но все диваны заняты. Змея, например, вообще, спит на животе, свесив руку. Насколько она пьяна сейчас?

Тогда мы спускаемся на третий, на второй этаж, пока не находим закуток у туалетов. Большое окно с большим подоконником. Запрыгиваю.

— Садись, — говорю я Лётчику.

Немного волнительно.

Ставлю настойку слева от себя, ближе к стене. Он садится и молчит.

— Я сейчас кое-что скажу, а потому объясню, почему. Ладно?

— Ладно.

— Только не перебивай, — я вздыхаю и смотрю в пол, собираясь с мыслями. — Ты мне нравишься.

Наверное, это не совсем правда. Возможно, я его даже люблю. По крайней мере, то, что я к нему испытываю, сильнее, чем то, что укладывается в понятие «нравиться».

Я не говорю, что люблю его, чтобы сильно не шокировать. Может, они все думают, что Мрак и чувства не совместимы.

— Вообще-то, я не собиралась тебе этого говорить. Но, учитывая то, что в последнее время тут творится, не хочу, чтобы это оказалось поздно, — я поднимаю взгляд на него. — Это всё.

Он немного молчит, а потом произносит:

— Я догадывался. Но я не хочу сейчас никаких отношений. Ты хороший человек, твёрдо стоишь на ногах и знаешь, чего хочешь… У меня были, если это так можно сказать, одни отношения. Это было давно, очень давно, но я всё ещё от них отхожу. Как-то так.

Он врёт. Он врёт, потому что я знаю, как он смотрит на Пламя и как хочет быть с ней. Он врёт, потому что он догадывался о моих чувствах, но общался со мной так, будто это неважно. Он врёт, потому что пытается убедить меня, что я неплохой человек и знаю, куда идти.

— Ничего страшного, — я смотрю в пол. — Я привыкла.

Я, и правда, привыкла к тому, что я никому не нужна на самом-то деле. А чтобы меня кто-то любил…

— Что это значит? — обеспокоенно спрашивает он.

Я смотрю вперёд, чувствуя, как даёт о себе знать комок внутри меня:

— Я призналась тебе не потому, что я готова с тобой встречаться, — (я не уверена, что вообще готова вступать в отношения, потому что не видела ни одни здоровые и не знаю, как себя в них вести, чтобы сделать их здоровыми и счастливыми), — а потому, что хотела, чтобы ты знал, — я снова смотрю на него. Он выглядит растерянным. — Иногда людям надо знать, что есть кто-то, кто их действительно любит. Даже если не взаимно.

Мне бы тоже хотелось, чтобы меня кто-то любил. Просто так. За то, что я такая, какая я есть.

Спрыгиваю, держа в руках настой.

— Но ведь мы по-прежнему друзья?

По-прежнему. Не помню, чтобы он раньше называл меня своим другом. Но даже если он и считает меня своим другом, то явно не другом номер один, или два, или три… Я определённо стою после всех в отряде Аква, а, может, вообще после всех. Моя значимость в его жизни ничтожно мала. И этого достаточно, чтобы ощутить себя неважной.

— Ага, — я даже не поворачиваюсь к нему.

— Ты хоть эту дрянь не пей! — говорит он. И как я могла забыть, что он тоже считает меня алкоголичкой? Он такой же, как все.

Я оборачиваюсь. Он сидит, застывший, с каким-то непонятным выражением лица.

— Это не дрянь. Ты вообще меня не знаешь, Лётчик.

Я не отпиваю, а просто выхожу на свежий воздух. Сижу на ступеньках под ночным небом. Внутри будто образовался обвал, и всё-всё туда сейчас падает, быстро и неудержимо. Да я и не стараюсь удерживать. Проваливаться, так до конца. В голове пусто. Даже плакать не хочется. Я же привыкла.

На улице уже холодно. На небе мерцают звёзды, а луна бледнеет большим блюдцем.

Ничего страшного. Я привыкла.

Крик.

Он выводит меня из состояния оцепенения, и тут останавливается мой внутренний обвал. Выпрямляюсь и пытаюсь понять, откуда только что кричали. Темно. Тихо. Вдруг слышу какое-то сипение, будто кто-то задыхается. Медленно иду на звук, пока не натыкаюсь на парня, лежащего в траве. Здесь совсем нет освещения. Я присаживаюсь перед ним на колени.

— Я не чувствую рук. И ног, — хрипит он испуганно.

— Чёрт! — оглядываюсь на здание в надежде, что кто-то тоже его слышал, но никого там, конечно, не видно. Они ведь все там сейчас веселятся. — Попробую тебя поднять.

Сажусь у его головы и руками беру под мышки. Он тяжёлый. Тяжелее, чем я думала. Замечаю, что руки его каменные, не человеческие. Приподнимаю его чуть-чуть и начинаю тащить в сторону здания. Он всё хрипит и повторяет, что не чувствует ног и рук. Мне хочется крикнуть ему, чтобы он заткнулся, но это вряд ли поможет.

Вижу, что у входа кто-то курит. Две тёмные фигуры и одна маленькая красная точка, повисшая в воздухе.

— Сюда! На помощь! — кричу я и падаю на задницу без сил. Кажется, руки мои сейчас отвалятся, как и спина. Двое тут же подбегают. Это Пепел и Хрусталь. Хрусталь снова становится прозрачным.

— Что за чёрт? — многозначительно спрашивает Пепел.

— Он не чувствует рук и ног, — отвечаю я за него. Кажется, и я после такого не буду чувствовать своих рук.

Парни хватают его за ноги и за руки, а я убегаю в здание искать помещение и на ходу врезаюсь в Лётчика.

— Нужна свободная комната. Срочно!

— Что происходит? — спрашивает стоящая рядом Пламя.

Лётчик указывает на помещение рядом с туалетами:

— Там ничего нет.

Я рывком открываю дверь, включаю свет и начинают ставить в ряд стулья, потому что тут его больше некуда класть.

Слышу, как верещит Пламя, и я, появляясь в коридоре, вижу, как горят её волосы. Она хватается за парня, мешая тем самым Хрусталю и Пеплу тащить его по коридору, и кричит:

— Скала! Скала!

Я быстрым шагом подхожу к ней и отдёргиваю от парня с такой силой, что она чуть не падает.

— Успокой свою придурочную, — бросаю я Лётчику и закрываю за собой дверь. Мне даже как-то приятно, что я так грубо ему это говорю. Потому что он заслужил. По моим меркам.

Скала лежит на стульях и с трудом дышит. Теперь, на свету, я замечаю, что он невероятно похож на каменную статую. Пепел осторожно приподнимает рукав его толстовки. Целая каменная рука. Я тут же снимаю со Скалы ботинок и носок. Каменная ступня.

— Что за фигня? — спрашивает прозрачный Хрусталь.

Пепел расстёгивает его кофту и задирает футболку.

— Он каменеет.

Медленно-медленно эта зараза подбирается от живота к сердцу и от рук к горлу.

— Он же задохнётся.

— Надо его к Хирургу, — говорит Хрусталь.

— Мы не успеем. До него пока доберёшься…

— Тогда к Швее.

— Мы ни к кому не успеем, — шепчу я, напрягая все свои извилины, пытаясь понять, что можно сделать. — Я сейчас!

Я вылетаю из комнаты и, перескакивая через три ступеньки, задыхаясь, взлетаю на четвёртый этаж к дивану, на котором спит Змея. С ней рядом сидит Ёлка, видимо, караулит. Не говоря ни слова, начинаю тормошить Змею, та просыпается, но Ёлка отпихивает меня.

— Мне срочно нужна её кровь, иначе Скала умрёт!

Ёлке этого достаточно, чтобы поднять Змею на ноги. Они спускаются вместе со мной. Замечаю, что у комнаты сидят Лётчик и Пламя. Увидев нас втроём, Лётчик взволнованно встаёт, но я бросаю ему: «Не до тебя сейчас», и мы скрываемся за дверью.

Пока я ходила за Змеёй, парни сняли со Сколы кофту и футболку.

— Срочно нужна твоя кровь, — говорит Пепел. — Он задыхается.

Змея не выглядит пьяной, лишь немного напуганной, но стоит и ничего не делает.

— Змея!

Ёлка задирает рукав своей кофты, и я вижу, как из её руки поднимается острые иглы. Она вырывает одну — из этого места тоненькой струйкой начинает идти кровь — и резко вставляет в руку Змеи. Та вскрикивает и выходит из своего оцепенения. Зажав конец иглы, а затем отпустив, Ёлка набирает совсем чуть-чуть крови. Она капает её в рот Скале, а иглу втыкает в ещё не окаменевший участок тела.

Похоже, что это помогает, потому что Скала больше не хрипит и начинает дышать ровно. Но его каменность пока не исчезает. Мы ждём.

Я сижу на полу, прислонившись спиной к стене. Змея и Ёлка сидят на подоконнике. Пепел курит в открытое окно, а Хрусталь сидит рядом со Скалой и следит, как тот перестаёт каменеть и возвращается к своему привычному облику.

Тишина.

Только Ёлка и Змея иногда о чём-то нервно, но совсем неслышно перешёптываются.

Время тянется.

Вздыхаю и упираюсь головой о стену. Ноги, руки, спина — всё болит. Неприятные мысли закрадываются в уставшую голову. А если бы я была на его месте, что тогда? Кто-то услышал бы мой крик в ночи? Приволок бы сюда? Дала бы Змея своей крови, чтобы меня спасти? Я оглядываю всех в комнате. Ни да, ни нет. Я не знаю. И это хуже всего.

Скала мне никто, я даже с ним не знакома. Возможно, случившееся с ним — это происки Художника. Тогда то же самое он может сотворить и с Лётчиком. Но у Лётчика точно есть на кого положиться. Они своих не бросают.

— Кажется, он всё, — прерывает тишину Хрусталь.

Пепел выбрасывает окурок в окно и подходит к Скале, помогая ему присесть. Ёлка и Змея слезают с подоконника. Мы втроём выходим из комнаты.

Вот и всё.

— Можно заходить, — Ёлка измученно сообщает Пламя. Они с Лётчиком до сих пор сидят на полу. Он держит её ладонь в своих, её голова покоится на его плече. Пламя поднимается и, двигаясь чуть пришибленно, исчезает за дверью.

Я, Ёлка и Змея выходим из здания. Они вдвоём идут дальше, а я останавливаюсь на последней ступеньке, словно дальше идти не могу. Свежий воздух сбивает с ног. Там, вдалеке, начинается рассвет.

До чего же тяжело!

Я делаю несколько больших вдохов.

Тишина.

Я и не заметила, как кончилась вечеринка.

Светлеет.

— Ты в порядке? — слышу я за спиной.

Оборачиваюсь.

Лётчик стоит у двери, взволнованный и помятый. Если бы это спросил кто-то другой, я бы ответила по-другому, я бы ответила правду. Но мне почему-то совсем не хочется говорить ему правду, потому что я для него не никто, а кто-то, кто не важен настолько, насколько мне хочется быть.

— Я в порядке, — отвечаю и отворачиваюсь.

Я не в порядке. Я чертовски не в порядке. Меня изнутри разрывает на части, и мне так хочется плакать, что впервые не могу себя сдержать. Слёзы начинают литься по моим щекам, и я пытаюсь их остановить.

Я не в порядке. Я чувствую себя «недостаточно»: ценной, важной, значимой. И «не»: нелюбимой и ненужной.

Я не в порядке. Потому что я ощущаю, как ненавижу этот город. И себя за то, что никто не может меня полюбить, за то, что никому не нужна моя забота, за то, что я как человек никому не нужен.

Я не в порядке. Потому что больше всего на свете я хочу положить голову кому-нибудь на плечо и стать хоть на секунду слабой, переставая бороться с собой.

Я не в порядке, потому что я впервые пла́чу и корю себя за это.

Я не в порядке, потому что никто не сказал мне «спасибо» за то, что я сделала для Скалы.

Я не в порядке, потому что чувствую себя тенью человечества, которую принимают как данность.

Я чертовски не в порядке.

• The 69 cats — People are strange

Возвращаюсь домой уже засветло. Выпиваю настоя, чтобы привести себя в нужное состояние. Перебираю и засыпаю на полу.

Просыпаясь, ощущаю себя невероятно маленькой в этой квартире, в этом доме, под лучами. Такое вот чёрное пятно на солнце.

И я решаю… И я решаюсь.

На скорую руку собираю вещи. Никто не остановит меня. Никто и не заметит, что меня нет. Ничто и никто меня тут не держит. Всё это были мои иллюзии. Я уйду из проклятого города. Нет, не за горизонт, а в другую сторону.

Иду я долго.