Бесплатный фрагмент - Волшебный город

Эдит Нэсбит
ВОЛШЕБНЫЙ ГОРОД
Роман
Перевод с английского

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Дорогой читатель!

Перед тобой книга, которую я переводила с особым трепетом. «Волшебный город» Эдит Нэсбит — это одно из тех произведений, где детская фантазия перестаёт быть просто игрой и становится настоящей реальностью, куда можно войти, как в открытую дверь.

Эдит Нэсбит писала на рубеже XIX и XX веков, но её сказки не стареют. В них нет назидательности, зато есть живой юмор, искренняя любовь к детям и удивительное умение соединять обыденность с чудом. Наверное, потому она до сих пор остаётся одной из самых любимых английских детских писательниц во всём мире.

«Волшебный город» — это история о Филипе, который тяжело переживает отъезд любимой сестры. Оставленный в чужом доме, он находит утешение в строительстве игрушечного города из того, что попадётся под руку: кубиков, книг, подсвечников, шахматных фигур, костяшек домино. А ночью, при лунном свете, этот город оживает. И Филип, а вслед за ним и его нелюбимая сводная сестра Люси, оказываются внутри собственного творения.

Дальше начинаются настоящие приключения — с судами, драконами, львами, коварными врагами и загадочными жителями, среди которых встречаются те самые Ной с женой, ожившие фигурки из игрушечного ковчега. Каждый шаг в этом мире — испытание, но каждое испытание делает героев сильнее и мудрее.

Переводя эту книгу, я старалась сохранить живой, ироничный голос автора, её умение подшучивать над героями и над читателем, но при этом не потерять ту искреннюю теплоту, которая делает её книги такими родными. Местами я сталкивалась с непростыми языковыми загадками — игра слов, старые реалии, специфический английский юмор, — но надеюсь, что мне удалось передать дух оригинала.

Эта книга — не просто сказка. Это разговор о том, что воображение способно создать целый мир, о том, что настоящая магия начинается там, где мы готовы меняться, и о том, что даже самые непохожие люди могут стать верными друзьями. А ещё это напоминание: даже когда кажется, что всё потеряно, всегда есть шанс совершить подвиг — пусть не грандиозный, но самый важный для тебя.

Я желаю тебе, чтобы «Волшебный город» стал для тебя таким же живым и близким, каким стал для меня. Открой его страницы и позволь себе поверить в чудо. Оно рядом. Просто нужно уметь его заметить.

Наталия Голд
ГЛАВА I

НАЧАЛО

Филип Холдейн и его сестра жили в маленьком доме под красной крышей, в маленьком городке, где у всех дома были под красными крышами. У них был маленький сад, маленький балкон, маленькая конюшня с маленьким пони и маленькая тележка, в которую пони запрягали. В маленькой эркерной нише висела в клетке маленькая канарейка, а опрятная горничная следила, чтобы всё в доме блестело, как новая булавка.

У Филипа никого не было, кроме сестры, а у сестры никого, кроме Филипа. Родители их умерли, и Хелен, которая была старше брата на двадцать лет и приходилась ему на самом деле сводной сестрой, заменяла ему мать — единственную, какую он знал. Он никогда не завидовал другим мальчишкам, у которых были матери, потому что Хелен была добрая, умная и родная. Она отдавала ему почти всё своё время: учила его урокам, играла с ним, придумывала невероятные игры и приключения. Каждое утро, просыпаясь, Филип знал, что впереди новый день, полный радости и интересных событий. Так шло, пока Филипу не исполнилось десять, и у него не было ни тени сомнения, что так будет всегда.

Перемены начались в тот день, когда они с Хелен ездили на пикник в лес, где был водопад, и возвращались домой за старым толстым пони, таким смирным, что Филипу разрешали править самому. Они как раз проезжали последний поворот перед домом, и Хелен сказала:

— Завтра прополем астры и будем пить чай в саду.

— Здорово, — сказал Филип. Они завернули за угол, и показалась их белая садовая калитка. Из неё выходил какой-то мужчина, не из тех знакомых, которых они оба знали. Он обернулся и пошёл им навстречу. Хелен взялась за вожжи (то, что она сама всегда учила Филипа никогда не делать), и пони остановился. Мужчина, которого Филип про себя окрестил «долговязым и твидовым», подошёл прямо перед носом пони и встал у колеса, с той стороны, где сидела Хелен. Она пожала ему руку и сказала «здравствуйте» вполне обычным тоном. А потом они стали шептаться. Шептаться! И Филип знал, что шептаться неприлично, потому что Хелен сама говорила ему это не раз. Он расслышал два-три слова: «наконец-то», «уже позади» и «сегодня вечером, значит».

Потом Хелен сказала: «Это мой брат Филип», и мужчина пожал ему руку через Хелен, что тоже было неприлично, Филип это знал, и сказал: «Надеюсь, мы станем лучшими друзьями». Филип ответил «здравствуйте», потому что так полагается. Но про себя добавил: «А я с тобой дружить не хочу».

Потом мужчина снял шляпу и ушёл, а Филип с сестрой отправились домой. Хелен была какая-то другая, и его уложили спать чуть раньше обычного. Заснуть он долго не мог: услышал звонок в парадную дверь, а потом мужской голос и голос Хелен, звучавшие один за другим в маленькой гостиной под его спальней. В конце концов он уснул, а когда проснулся утром, шёл дождь, и небо было серым и хмурым. Он потерял запонку от воротничка, порвал чулок, натягивая его, прищемил палец дверью и уронил кружку для полоскания зубов, с водой, кстати говоря; кружка разбилась, а вода залилась в ботинки. Бывают такие утра, когда всё идёт наперекосяк. Это было одно из них.

Потом он спустился к завтраку, который в тот день был не таким вкусным, как обычно. Он, конечно, опоздал. Жир на беконе успел покрыться серой плёнкой, пока его ждали, — так сказала Хелен тем самым весёлым голосом, каким всегда говорила самые неприятные вещи. Но Филип не улыбнулся. Утро было совсем не такое, чтобы улыбаться, а серый дождь бил в окно.

После завтрака Хелен сказала:

— Чай в саду откладывается на неопределённый срок, и для уроков сегодня слишком сыро.

Это была одна из её милых придумок: дождливые дни не стоит портить ещё и уроками.

— Чем займёмся? — спросила она. — Может, поговорим про остров? Нарисую ещё одну карту, отмечу все сады, фонтаны и качели?

Остров был их любимой игрой. Он находился где-то в тёплых морях, среди пальм и разноцветного песка, их собственный остров, украшенный их же фантазией всем, что им нравилось. Филипу никогда не надоедало о нём говорить. Бывали минуты, когда он почти верил, что остров существует на самом деле. Он был там королём, а Хелен королевой, и больше никого туда не пускали. Только они двое.

Но в это утро даже мысль об острове не радовала. Филип поплёлся к окну и уныло смотрел на мокрый газон, на капающие ветки лабурнума и на ряд толстых, тяжёлых капель, повисших на железной калитке.

— Что с тобой, Пиппин? — спросила Хелен. — Только не говори, что у тебя корь, или страшная скарлатина, или противный коклюш.

Она подошла и приложила ладонь к его лбу.

— Да ты весь горячий, мальчик мой. Скажи сестре, в чём дело?

— Это ты мне скажи, — медленно проговорил Филип.

— Что сказать, Пип?

— Ты думаешь, что должна нести это одна, как в книжках, и быть благородной, и всё такое. Но ты должна мне сказать. Ты обещала, что у тебя никогда не будет от меня секретов. Ты сама знаешь, что обещала.

Хелен обняла его и ничего не ответила. А из её молчания Пип сделал самые отчаянные и мрачные выводы. Молчание тянулось. Дождь булькал в водосточной трубе и капал на плющ. Канарейка в зелёной клетке у окна склонила голову набок, выбросила шелуху от зёрнышка прямо Филипу в лицо и вызывающе зачирикала. А сестра всё молчала.

— Не надо, — вдруг сказал Филип, — не смягчай. Скажи прямо.

— Что сказать? — повторила она.

— Что случилось? — спросил он. — Я же знаю, как это бывает с несчастьями, о которых заранее не предупреждают. Сперва кто-то приезжает, а потом уже сообщают семье.

— Что «это»? — спросила она.

— Несчастье, — выдохнул Филип. — Ой, Хелен, я же не маленький. Скажи мне! Мы разорились, потому что банк лопнул? Или домовладелец пришлёт судебных приставов забирать нашу мебель? Или нас обвинят в подлоге, или в том, что мы грабители?

Все книжки, какие Филип когда-либо читал, разом всплыли у него в голове и подсказали эти мрачные догадки. Хелен рассмеялась и тут же почувствовала, как брат напряжённо отстранился от неё.

— Нет-нет, мой Пиппин, милый, — поспешила сказать она. — Ничего такого ужасного не случилось.

— Тогда что же? — спросил он, и в нём росло нетерпение, будто внутри грыз волк.

— Я не хотела говорить тебе вот так, второпях, — с тревогой сказала она. — Но не переживай, мальчик мой. Это то, что делает меня очень счастливой. Надеюсь, тебя тоже сделает.

Он развернулся в кольце её руки и посмотрел на неё с внезапным восторгом.

— Хелен, милая, я знаю! Кто-то оставил тебе сто тысяч фунтов в год, кто-то, кому ты когда-то придержала дверь вагона, и теперь у меня будет свой собственный пони, чтобы кататься. Да?

— Да, — медленно сказала Хелен, — пони у тебя будет. Но мне никто ничего не оставил. Слушай, мой Пиппин, — быстро добавила она, — больше ни о чём не спрашивай. Я сама расскажу. Когда я была совсем маленькой, как ты сейчас, у меня был близкий друг, с которым мы играли целыми днями, а когда выросли, остались друзьями. Он жил совсем рядом с нами. Потом он женился на другой. Потом та, другая, умерла. И теперь он хочет, чтобы я вышла за него замуж. У него куча лошадей, красивый дом и парк, — добавила она.

— А я где буду? — спросил он.

— Со мной, конечно, где бы я ни была.

— Но нас двоих уже не будет, — сказал Филип, — а ты говорила, что так будет всегда, навсегда.

— Но я тогда не знала, Пип, милый. Он ведь так долго меня ждал…

«А я разве тебя не жду?» — подумал Пип про себя.

— И у него есть дочка, тебе будет с ней так весело играть, — продолжала она. — Её зовут Люси, она младше тебя на год. Вы подружитесь крепко-накрепко. У вас обоих будут свои пони, и…

— Ненавижу её, — крикнул Филип очень громко, — и его ненавижу, и их дурацких пони ненавижу. И тебя ненавижу!

С этими страшными словами он вырвался из её рук и выбежал вон, хлопнув дверью нарочно.

Она нашла его потом в чулане для обуви, среди гетр, галош, крикетных стоек и старых ракеток, и они целовались, плакали и обнимали друг друга, и он сказал, что жалеет о своём поведении. Но в глубине души жалел он только о том, что расстроил Хелен. Того человека он по-прежнему ненавидел, а Люси ненавидел больше всех на свете.

Ему приходилось быть вежливым с тем человеком. Сестра была очень к нему привязана, и это заставляло Филипа ненавидеть его ещё сильнее, но одновременно заставляло скрывать эту ненависть. К тому же он чувствовал, что ненавидеть того человека не совсем честно по отношению к сестре, которую он любил. Но ничто подобное не мешало его отвращению к Люси. Хелен рассказала, что у Люси светлые волосы, заплетённые в две косички, и он представлял её толстой, коротконогой девчонкой, точь-в-точь как та девочка из сказки про «Сахарный хлеб» в старой книжке со «Стёпкой-Растрёпкой», которая когда-то принадлежала маленькой Хелен.

Хелен была вполне счастлива. Она делила свою любовь между мальчиком, которого любила, и мужчиной, за которого выходила замуж, и верила, что оба они так же счастливы, как она сама. Мужчина, которого звали Питер Грэм, был вполне доволен; мальчик, то есть Филип, развлекался, потому что она об этом заботилась, но под этим весельем ему было тоскливо.

День свадьбы настал и прошёл. В жаркий послеполуденный час Филип поехал незнакомыми поездами, в незнакомом вагоне, в незнакомый дом, где его встретили незнакомая нянька и Люси.

— Ты ведь не будешь против пожить в чудесном доме Питера без меня, правда, милый? — спрашивала перед этим Хелен. — Все будут к тебе добры, и у тебя будет Люси, чтобы играть.

И Филип сказал, что не против. А что ещё он мог сказать, не капризничая и снова не доводя Хелен до слёз?

Люси оказалась совсем не похожа на девочку из «Сахарного хлеба». Волосы у неё правда были светлые, заплетённые в две косы, но длинные и прямые; сама она была худая, длинноногая, с веснушчатым лицом и весёлыми, живыми глазами.

— Как я рада, что ты приехал, — сказала она, встретив его на крыльце самого красивого дома, какой он когда-либо видел. — Теперь мы сможем играть во всё, во что нельзя играть в одиночку. Я единственный ребёнок в семье, — добавила она с какой-то печальной гордостью. Потом рассмеялась. — «Единственный» рифмуется с «одинокий», правда?

— Не знаю, — сказал Филип с нарочитой неправдой, потому что прекрасно знал.

Больше он ничего не сказал.

Люси пробовала завести разговор ещё пару раз, но Филип возражал на всё, что бы она ни сказала.

— По-моему, он очень-очень глупый, — пожаловалась она своей няньке, чрезвычайно вышколенной особе, которая с ней твёрдо согласилась. А когда на следующий день приехала её тётя, Люси сказала, что новый мальчик глупый и неприятный вдобавок, и Филип своим поведением так убедительно это подтвердил, что тётя, молодая и любящая, тут же велела собрать вещи Люси и увезла её погостить на несколько дней.

Так Филип остался в доме один на один с нянькой. Больше в доме никого не было, кроме прислуги. И вот тогда Филип начал по-настоящему узнавать, что такое одиночество. Письма и открытки, которые сестра присылала каждый день из разных городков на континенте, где они с мужем проводили медовый месяц, ничуть его не утешали. Наоборот, только злили, напоминая о тех временах, когда она была вся его, была слишком близко, чтобы присылать открытки и письма.

Чрезвычайно вышколенная нянька, ходившая в серой форме, белом чепце и переднике, не одобряла Филипа всем своим дисциплинированным существом. «Вредный поросёнок», — называла она его про себя.

Экономке она сказала:

— Он на редкость трудный и неприятный ребёнок. Полагаю, воспитанием его совсем не занимались. Ему нужна твёрдая рука.

Впрочем, твёрдой руки она к нему не применяла. Она обращалась с ним с равнодушием, которое раздражало сильнее любой строгости. У него была полная, но пустая и безрадостная свобода. Огромный дом был весь в его распоряжении, ходи из комнаты в комнату. Но трогать ничего не разрешалось. Сад тоже был в его распоряжении, гуляй сколько хочешь, но рвать цветы или фрукты запрещалось. Уроков у него, правда, не было, зато не было и игр. В доме имелась детская, но его туда не запирали и даже не поощряли туда ходить. Его отправляли гулять одного, потому что парк был большой и безопасный. А детская была той единственной комнатой во всём огромном доме, что притягивала его сильнее всего, потому что была полна самых чудесных игрушек. Конь-качалка размером с настоящего пони, кукольный дом, лучший из всех, какие вы только видели, коробки с чайной посудой, коробки с кубиками, деревянными и терракотовыми, карты-пазлы, домино, шахматы, шашки — любая игра или игрушка, о какой вы только могли мечтать.

И Пипу не разрешалось трогать ничего из этого.

— Пожалуйста, ничего не трогайте, — говорила нянька с той ледяной вежливостью, которая идёт в комплекте с форменным платьем. — Игрушки принадлежат мисс Люси. Нет, я не могу взять на себя ответственность и разрешить вам играть с ними. Нет, я не стану беспокоить мисс Люси письмом с вопросом, можно ли вам их брать. Нет, я не могу дать вам адрес мисс Люси.

Скука и желание играть довели Филипа до того, что он унизился и попросил хотя бы об этом.

Два долгих дня он прожил в этом доме, ненавидя и его, и всех, кто в нём жил, потому что прислуга во всём брала пример с няньки, и мальчик чувствовал, что во всём доме у него нет ни одного друга. Почему-то он твёрдо решил, что сейчас Хелен нельзя ничем беспокоить, и потому написал ей, что чувствует себя прекрасно, спасибо, что парк очень красивый и что у Люси много хороших игрушек. Он ощущал себя очень храбрым, благородным и немного мучеником. И стиснул зубы, чтобы всё это вытерпеть. Это было вроде как провести несколько дней у зубного врача.

А потом всё разом переменилось. Нянька получила телеграмму. Брат, которого считали утонувшим в море, неожиданно вернулся домой. Ей нужно было немедленно ехать к нему.

— Даже если это будет стоить мне места, — сказала она экономке, и та ответила:

— Ну и поезжайте тогда. Я сама присмотрю за мальчиком, вон каким букой.

И нянька уехала. В счастливой спешке она собрала чемоданы и умчалась. В последний момент Филип, стоя на крыльце и глядя, как она забирается в двуколку, вдруг рванулся вперёд.

— Ой, няня! — крикнул он, чуть не попав под колесо, которое уже почти тронулось, и это был первый раз, когда он вообще как-то к ней обратился. — Няня, скажите, можно мне брать игрушки Люси поиграть? Тут так одиноко. Можно, да? Можно мне их брать?

Может, сердце няньки смягчилось от собственного счастья и мыслей о вернувшемся брате. А может, она просто так спешила, что не понимала, что говорит. Как бы там ни было, когда Филип в третий раз спросил: «Можно мне их брать?» — она торопливо ответила:

— Да бери что хочешь, господь с тобой! Осторожно, колесо, ради всего святого! До свидания всем! — и, махнув рукой прислуге, собравшейся на верху широкой лестницы, унеслась навстречу радостной встрече с не утонувшим братом.

Филип глубоко и удовлетворённо вздохнул, поднялся прямиком в детскую, вытащил все игрушки и внимательно рассмотрел каждую. На это ушёл весь день.

На следующий день он снова разглядывал всё это богатство, и ему захотелось что-нибудь из этого построить. Он привык к радости, которую приносит созидание. Они с Хелен не раз строили целые города для их острова-мечты из двух его ящиков с кубиками и всего, что только находилось в доме: её японского шкафчика, домино, шахматных фигур, картонных коробок, книг, крышек от чайников и кастрюль. Но кубиков у них всегда было маловато. У Люси кубиков хватило бы на что угодно.

Он начал строить город прямо на столе в детской. Но строить из одних только кубиков скучное занятие, когда привык мастерить из чего попало.

— Похоже на завод, — недовольно сказал Филип. Он смёл постройку и убрал кубики обратно по коробкам.

«Внизу наверняка найдётся что-нибудь подходящее, — подумал он, — а она ведь сама сказала: „Бери что хочешь“».

Охапками, по два-три предмета за раз, он таскал вниз коробки с кубиками и блоками, шашки, шахматы, коробку с домино. Он отнёс всё в длинную гостиную с хрустальными люстрами, где стулья были укрыты чехлами из грубого коричневого полотна, где было множество высоких светлых окон, а на столах и в шкафах лежало столько интересных вещей.

Он расчистил большой письменный стол от таких бесполезных и неважных предметов, как бювар, серебряная чернильница и книги в красных переплётах, и получил свободное место под свой город.

И начал строить.

Бронзовый египетский бог на чёрно-золотом шкафчике будто наблюдал за ним через всю комнату.

— Хорошо, — сказал ему Филип. — Я построю тебе храм. Погоди немного.

Бронзовый бог ждал, и храм рос, и два серебряных подсвечника, увенчанные шахматными фигурами, отлично сошли за колонны портика. Филип сходил в детскую за зверушками из ковчега Ноя: пара слонов, каждый на своём кубике, встала по обе стороны от входа. Получилось великолепно, точь-в-точь ассирийский храм с картинок, которые ему показывала Хелен. Но кубики сами по себе, где бы он ими ни строил, выглядели убого, будто фабрика или работный дом. Одни кубики всегда так.

Филип снова отправился на разведку. Нашёл библиотеку. Пришлось сходить туда несколько раз. Он принёс наверх двадцать семь томов в белом пергаменте с мраморными обложками, полное собрание Шекспира, десять томов в зелёном сафьяне. Из них получились колонны и галереи, тёмные, таинственные, притягательные. Ещё несколько зверушек из Ноева ковчега придали зданию египетский облик.

— Батюшки, до чего же красиво! — сказала горничная, зашедшая позвать его к чаю. — Ловкие у вас руки, мастер Филип, что уж говорить. Но влетит вам за то, что всё это натаскали.

— Та серая нянька сказала, что можно, — ответил Филип, — и постройкам ничего не будет от того, что я из них строю. Мы с сестрой дома всегда так делали, — добавил он, доверчиво глядя на горничную. Она похвалила его постройку. И это был первый раз, когда он вообще упомянул сестру кому-то в этом доме.

— Ну прямо как в раёшнике, — сказала горничная. — Точь-в-точь открытки, что мне брат из Индии присылает. Все эти колонны, купола и прочее, и звери тоже. Уж и не знаю, как вам такое в голову приходит, право слово.

Похвала штука сладкая. Он взял горничную за руку, и они вместе спустились по широкой лестнице в холл, где его ждал чай, крошечный поднос на огромном тёмном столе.

— А неплохой он мальчонка, — говорила потом Сьюзен за чаем в людской. — Просто эта нянька его своей чопорностью совсем запугала, помяните моё слово. Он вежливый, если с ним по-хорошему.

— Ну а мисс Люси его, значит, не пугала, — сказала кухарка, — только гляньте, как он себя с ней вёл.

— Да он и вообще тихий, — вставила старшая горничная. — Целый день от него ни звука не слыхать. По мне, так со странностями.

— А вы загляните да посмотрите, что он там понастроил, — сказала им Сьюзен. — Тогда не скажете, что со странностями. Индия с пагодами рядом не стояла.

И они заглянули, все вместе, когда Филип уже лёг спать. Постройка успела вырасти, хотя ещё не была закончена.

— Я ничего не трону, — сказала Сьюзен. — Пусть завтра доиграет. А до возвращения этой няньки с её чепцами, воротничками и задранным носом всё уберём.

На следующий день Филип продолжил строительство. Он пустил в дело всё, что только можно вообразить: домино и коробку из-под него; кубики и книги; катушки от ниток, выпрошенные у Сьюзен, коробку из-под воротничков и жестянки из-под печенья, добытые у кухарки. Из домино он сделал ступени, а из его коробки террасу. Он набрал в саду веточек полыни-божьего дерева и воткнул их в катушки: вышли отличные горшки, точь-в-точь лавровые деревца в кадках. Медные полоскательницы сгодились под купола, а крышки от медных чайников и кофейников с дубового буфета в холле стали минаретами ослепительной красоты. Шахматные фигуры тоже пошли на минареты.

«Нужны ещё мощёные дорожки и фонтан», — подумал Филип. Дорожки вымостил перламутровыми фишками для карт, а фонтаном стала серебряная пепельница со стеклянным дном, из середины которой поднимался серебряный филигранный футляр для иголок; падающую воду он изобразил узкими полосками серебряной фольги от шоколада, который Хелен подарила ему на прощание. Пальмы получились легко, Хелен как-то показывала ему, как их делать, из веточек лиственницы, прикреплённых пластилином к стебелькам бузины. Пластилина среди игрушек Люси было в избытке. Впрочем, всего было в избытке.

И город рос, пока не занял весь стол. Неутомимый Филип принялся за второй город, на другом столе. Главным в нём стала большая водонапорная башня с фонтаном у подножия, и теперь он уже ни перед чем не останавливался. Он снял хрустальные подвески с больших люстр: вышли отличные фонтаны. Этот город получился ещё грандиознее первого. У него была высокая башня из корзины для бумаг и башня астролога из аппарата для увеличения фотографий.

Города вышли по-настоящему прекрасными. Жаль, я не могу описать их вам во всех подробностях: на это ушли бы страницы и страницы. Помимо всего перечисленного, там были башенки и башни, парадные лестницы, пагоды и павильоны, каналы, сверкающие, как настоящая вода, благодаря полоскам серебряной фольги, и озеро с лодкой на нём. В свои постройки Филип пустил всё подходящее из кукольного дома: деревянную посуду и еду, оловянные чашки и кубки. Населил город фигурками домино и шашек. Красивые шахматные фигуры пошли на минареты. Он построил крепости и расставил в них гарнизоны из оловянных солдатиков.

Он трудился усердно и с выдумкой, и чем прекраснее и интереснее становились его города, тем сильнее он их любил. Теперь он был счастлив. Для несчастья просто не оставалось времени.

— Оставлю всё как есть, до приезда Хелен. Как же она это полюбит! — сказал он вслух.

Оба города соединял мост, обыкновенная линейка-метр, которую он нашёл в швейной комнате прислуги и взял без всяких помех, потому что к тому времени вся прислуга была ему друзьями. Сьюзен была первой, вот и всё.

Он только что уложил свой мост на место, поставил мистера и миссис Ной на главную площадь изображать жителей и стоял, любуясь плодами своих трудов, как вдруг чьи-то жёсткие руки легли ему на плечи, и он вздрогнул и вскрикнул.

Это была нянька. Она вернулась на день раньше, чем её ждали. Оказалось, что брат её привёз с собой жену, и они с нянькой не поладили, так что настроение у неё было прескверное. Она схватила Филипа за плечи и встряхнула, чего с ним никогда прежде не случалось.

— Ах ты гадкий, скверный мальчишка! — сказала она, продолжая трясти его.

— Но я же ничего не сломал, я всё поставлю на место, — сказал он, дрожа и сильно побледнев.

— Больше ты ко всему этому не притронешься, — сказала нянька. — Уж я прослежу. Завтра утром я сама всё уберу. Взял чужое без спросу!

— Но вы сами сказали, что я могу брать всё, что захочу, — возразил Филип. — Так что если это плохо, то виноваты вы.

— Врунишка! — крикнула нянька и ударила его по костяшкам пальцев. Прежде Филипа никто никогда не бил. Он побледнел ещё сильнее, но не заплакал, хотя руки болели порядком: нянька схватила для удара ту самую линейку, а она была жёсткая и с острыми гранями.

— Это вы трусиха, — сказал Филип, — и это вы врунья, а не я.

— Придержи язык, — сказала нянька и потащила его в постель.

— Ужина не получишь, вот так! — сказала она сердито, укладывая его.

— Не очень-то и хотелось, — сказал Филип, — и вообще я должен вас простить до захода солнца.

— Ещё чего, прощать! — фыркнула она и вылетела вон.

— Когда вам станет стыдно, вы поймёте, что я вас уже простил, — крикнул ей вслед Филип, чем, разумеется, разозлил её ещё больше.

Плакал ли Филип, оставшись один, не наше дело. Сьюзен, которая наблюдала за встряской и побоями, не смея вмешаться, позже прокралась к нему с молоком и бисквитами. Она нашла его уже спящим и говорила потом, что ресницы у него были мокрые.

Когда он проснулся, ему сперва показалось, что уже утро: так светло было в комнате. Но потом он понял, что это не жёлтый солнечный свет, а белое сияние луны создаёт эту яркость.

Сперва он не мог понять, отчего ему так тоскливо, а потом вспомнил, что Хелен уехала и как отвратительно вела себя нянька. И что теперь она разрушит его город, а Хелен так его и не увидит. И он никогда не сможет построить такой же красивый снова. К утру всё исчезнет, и он даже не вспомнит толком, как это было построено.

Лунный свет был очень ярким.

— Интересно, как мой город выглядит при луне? — сказал он.

И тут же, в один миг, он решил спуститься и посмотреть своими глазами.

Он накинул халат, тихонько открыл дверь, прокрался по коридору и вниз по широкой лестнице, потом через галерею в гостиную. Там было совсем темно, но он на ощупь добрался до окна, откинул ставень, и вот он, его город, залитый лунным светом, точно таким, каким он его себе представлял.

Он с восторгом смотрел на него, потом повернулся, чтобы прикрыть дверь. И тут ощутил лёгкое головокружение и на секунду замер, прижав руку ко лбу. Он снова повернулся к своему городу, и когда подошёл совсем близко, издал негромкий сдавленный крик, испугавшись, что кто-нибудь услышит и придёт, и отправит его обратно в постель. Он стоял, растерянно озираясь, всё ещё немного кружилась голова. Потому что город, в короткой вспышке света, за которой последовала тьма, исчез. Исчезла и гостиная. Исчез и стул, стоявший у стола. Вдалеке он видел очертания огромных гор, поднимающихся к небу, и лунный свет освещал их вершины. А сам он оказался посреди огромной плоской равнины. Под ногами была мягкая высокая трава, но не было ни деревьев, ни домов, ни изгородей, ни заборов, ничего, что нарушало бы это травяное безбрежье. Кое-где было темнее, чем в других местах, вот и всё. Это напомнило ему бескрайние прерии из книг о приключениях, которые он читал.

— Наверное, я сплю, — сказал Филип, — хотя не понимаю, как я мог заснуть прямо поворачивая дверную ручку. Но всё-таки…

Он замер в ожидании, что что-нибудь произойдёт. Во сне всегда что-нибудь происходит, хотя бы то, что сон заканчивается. Но ничего не происходило, Филип просто стоял и чувствовал тёплую мягкую траву у щиколоток.

Потом, когда глаза привыкли к темноте равнины, он разглядел вдалеке очень крутой мост, ведущий на тёмную высоту, чью вершину белила луна. Он пошёл к нему и, приблизившись, увидел, что это скорее не мост, а что-то вроде лестницы, поднимающейся на головокружительную высоту. Казалось, она упирается в скалу, вздымающуюся высоко в тёмном небе, а внутри скалы будто была выдолблена одна огромная тёмная пещера.

За ней виднелись смутные очертания, похожие на церкви и дома.

И вот он уже стоял у подножия лестницы. Ступенек у неё не было, только узкие выступы для рук и ног. Филип вспомнил Джека и бобовый стебель и с надеждой посмотрел наверх, но лестница была очень, очень длинной. С другой стороны, это было единственное, что вело хоть куда-то, а стоять одному на травяной равнине, где он, казалось, провёл уже очень много времени, ему порядком надоело. Так что он взялся руками и ногами за лестницу и начал подниматься. Подъём был долгим. Триста восемь ступеней, он их сосчитал. И ступеньки шли только по одной стороне лестницы, так что приходилось быть предельно осторожным. Он поднимался и поднимался, всё выше и выше, пока ноги не заболели, а руки не начали отваливаться от усталости. Он не мог смотреть далеко вперёд и не решался смотреть вниз вовсе. Оставалось только карабкаться и карабкаться, и наконец он увидел землю, на которую опиралась лестница, террасу, высеченную ровными линиями, будто прямо из цельной скалы. Сперва над краем показалась его голова, потом руки, потом ноги. Он спрыгнул с лестницы в сторону и бросился ничком на землю, холодную и гладкую, как мрамор. Так он и лежал, глубоко дыша от усталости и облегчения.

Кругом стояла глубокая тишина, и вскоре он поднялся и огляделся. Рядом была арка с толстыми колоннами, он подошёл к ней и осторожно заглянул внутрь. Похоже, это были огромные ворота, ведущие на открытое пространство, а за ними виднелись смутные очертания, похожие на церкви и дома. Но всё было пустынно: лунный свет и он сам были здесь единственными хозяевами этого места, каким бы оно ни было.

— Наверное, все спят, — сказал Филип и остался стоять, слегка дрожа, но очень любопытный и заинтересованный, в чёрной тени странной арки.

ГЛАВА II

ИЗБАВИТЕЛЬ ИЛИ РАЗРУШИТЕЛЬ

Филип стоял в тени тёмной арки и смотрел вперёд. Перед ним раскинулась большая площадь, окружённая высокими зданиями неправильной формы. Посередине бил фонтан, чьи струи, серебрившиеся в лунном свете, поднимались и опадали с тихим плеском. Высокое дерево у самой арки отбрасывало на дорожку широкую чёрную тень от своего ствола. Он вслушивался, вслушивался, вслушивался, но слушать было нечего, кроме глубокой ночной тишины и переменчивого мягкого звука фонтана.

Глаза его понемногу привыкли к сумраку, и он разглядел, что стоит под тяжёлым куполом, который держался на массивных квадратных колоннах. Справа и слева темнели плотно закрытые двери.

— Осмотрю эти двери при свете дня, — сказал он себе. Страшно ему не было, но и храбрым он себя не чувствовал. Однако он хотел и собирался быть храбрым, поэтому добавил: — Я осмотрю эти двери. По крайней мере, думаю, что осмотрю, — потому что мало быть храбрым, надо ещё и говорить правду.

И вдруг его одолела сонливость. Он привалился к стене, потом решил, что сидеть будет удобнее, а после понял, что лежать будет удобнее всего. Где-то далеко колокол пробил час, двенадцать. Филип досчитал до девяти, но пропустил десятый удар, а заодно одиннадцатый и двенадцатый, потому что уже крепко спал, укутанный в толстый стёганый халат, который Хелен сшила ему прошлой зимой. Ему снилось, что всё было по-старому, до того, как Тот Человек явился и всё переменил, и увёз Хелен. Он лежал в своей маленькой кровати, в своей маленькой комнате, в их маленьком доме, и Хелен пришла его будить. Сквозь закрытые веки он видел солнечный свет, глаз он не открывал просто ради того, чтобы послушать, как она будет его будить, а потом сказать ей, что не спал уже давно, и они вместе посмеются. И тут он проснулся, только оказался не в своей мягкой постели дома, а на жёстком полу большого чужого караульного помещения, и трясла его вовсе не Хелен со словами «эй, слышишь, просыпайся уже», а высокий мужчина в красном мундире, и слепивший глаза свет исходил не от солнца, а от рогового фонаря, который этот человек держал у самого его лица.

— Что случилось? — сонно спросил Филип.

— Это уже мы у тебя спросим, — ответил человек в красном. — Пойдём-ка в караулку, объяснишь, кто ты такой, малец.

Он мягко, но крепко взял Филипа за ухо двумя очень жёсткими пальцами.

— Отпустите, — сказал Филип. — Я не собираюсь убегать.

Он поднялся на ноги, ощущая себя очень храбрым.

Человек перехватил его за плечо и повёл через одну из тех дверей, которые Филип собирался осмотреть при свете дня. Дневного света пока не было, и комната, большая и почти пустая, с аркой на каждом конце и узкими окнами по бокам, освещалась роговыми фонарями и высокими свечами в оловянных подсвечниках. Филипу показалось, что комната полна солдат.

Их капитан, весь в золоте, с щеголеватыми чёрными усами, поднялся со скамьи.

— Гляньте, кого я поймал, сэр, — сказал человек, чья рука лежала на плече Филипа.

— Хм, — сказал капитан. — Так, значит, это всё-таки случилось.

— Что случилось? — спросил Филип.

— Да ты, — сказал капитан. — Не бойся, малыш.

— Я не боюсь, — сказал Филип и вежливо добавил: — Буду очень признателен, если объясните, о чём вы. Я здесь совсем чужой, — добавил он фразу, которую слышал от людей, спрашивающих дорогу на рынок или в общественный сад.

Красные мундиры дружно и весело расхохотались.

— Смеяться над чужаками невежливо, — сказал Филип.

— За своей вежливостью следи, — резко ответил капитан. — В этой стране мальчишки говорят, только когда их спрашивают. Чужак, значит? Ну, мы это и так знали!

Филип, хоть и почувствовал себя одёрнутым, всё же ощущал и некоторую гордость. Он стоял в самой гуще приключения, среди взрослых солдат. Он расправил плечи и постарался выглядеть по-мужски.

Капитан сел на стул в конце длинного стола, придвинул к себе чёрную, покрытую пылью книгу и принялся тереть заржавленное перо о свою шпагу, которая ничуть не была ржавой.

— Ну-ка, — сказал он, открывая книгу, — расскажи, как ты сюда попал. И смотри, говори правду.

— Я всегда говорю правду, — гордо сказал Филип.

Все солдаты разом встали и отдали ему честь с выражением глубокого удивления и почтения.

— Ну, почти всегда, — сказал Филип, покраснев до ушей, и солдаты со стуком снова опустились на скамьи, опять смеясь. Филип-то полагал, что в армии дисциплина строже.

— Как ты сюда попал? — спросил капитан.

— По большой мостовой лестнице, — ответил Филип.

Капитан деловито записывал в книгу.

— Зачем ты пришёл?

— Я не знал, что ещё делать. Кругом была только бескрайняя прерия, вот я и поднялся.

— Ты очень смелый мальчик, — сказал капитан.

— Спасибо, — сказал Филип. — Я как раз к этому и стремлюсь.

— С какой целью ты пришёл?

— Я не нарочно, просто так вышло, что пришёл.

Капитан записал и это. А потом он, Филип и солдаты молча уставились друг на друга.

— Ну? — сказал мальчик.

— Ну? — сказал капитан.

— Мне очень хочется, — сказал мальчик, — чтобы вы объяснили, что значит, что я всё-таки правда случился. А потом хочется, чтобы вы объяснили, как попасть домой.

— Куда ты хочешь попасть? — спросил капитан.

— Адрес такой, — сказал Филип, — «Грейндж, Рэйвелшем, Суссекс».

— Не знаю такого, — коротко ответил капитан, — и в любом случае туда сейчас нельзя. Ты не читал табличку наверху лестницы? «Нарушители будут преследоваться по закону». Тебя сначала нужно преследовать по закону, а уже потом можно куда-то возвращаться.

— Пусть уж преследуют, лишь бы не спускаться снова по этой лестнице, — сказал он. — Наверное, это не так уж плохо, ну, преследование по закону?

Своё представление о законе он почерпнул из книжек. Ему казалось, что это что-то смутно неприятное, от чего убегают переодетым, приключение с непременно счастливым концом.

— Это решать судьям, — сказал капитан. — Проникновение в наш город дело серьёзное. Стража здесь стоит именно для того, чтобы это предотвращать.

— А много у вас нарушителей? — спросил Филип. Капитан казался ему добрым, а у него самого был двоюродный дед, который служил судьёй, поэтому слово «судьи» вызывало у него мысли о чаевых и добрых советах, а не о правосудии с наказаниями.

— Много нарушителей, скажешь тоже! — почти фыркнул капитан. — В том-то и дело. До тебя не было ни одного. Ты первый. Годами, десятилетиями здесь стоит стража, потому что, когда город только построили, астрологи предсказали: однажды явится нарушитель, который наделает немало бед. Так что для нас это честь, мы, полистополитанская стража, стережём единственный путь, которым нарушитель может сюда попасть.

— Можно мне сесть? — вдруг спросил Филип, и солдаты подвинулись, освобождая ему место на скамье.

— Мой отец, мой дед и все мои предки служили в страже, — гордо сказал капитан. — Это огромная честь.

— А почему бы вам, — сказал Филип, — не отпилить конец лестницы? Верхний, я имею в виду. Тогда никто бы не смог подняться.

— Так нельзя, — сказал капитан, — потому что есть ещё одно пророчество. Великий избавитель тоже должен прийти этим путём.

— А может, — робко предложил Филип, — может, это я и есть избавитель, а не нарушитель? Мне бы этого куда больше хотелось, честное слово.

— Не сомневаюсь, что хотелось бы, — сказал капитан, — но люди не становятся избавителями просто потому, что им этого хочется больше.

— А по этой мостовой лестнице никто, кроме этих двоих, подняться не может?

— Мы не знаем, в том-то и дело. Ты же знаешь, что такое пророчества.

— Боюсь, что не совсем.

— Ну, они путаные, туманные. Вот, к примеру, что говорится в одном из них.

Кто идёт по мостовой лестнице?

Берегись, берегись.

Стальные глаза и медные волосы.

Раздор, и горе, и боль принесёт.

Все идут по мостовой лестнице.

— Понимаешь, мы не можем понять, идёт ли речь об одном человеке или о целой толпе людей со стальными глазами и медными волосами.

— У меня самые обычные волосы, мальчишеского цвета, — сказал Филип. — Сестра так говорит. И глаза, кажется, голубые.

— При таком свете не разобрать, — капитан оперся локтями о стол и пристально всмотрелся мальчику в глаза. — Нет, не вижу. А вот другое пророчество:

Из глубины, из самой дальней глубины

Придёт король забрать своё.

Он избавит Волшебный город,

И всё, что он создал, станет его.

Берегись, готовься. Берегись, будь наготове.

Король придёт по мостовой лестнице.

— Как здорово, — сказал Филип. — Я люблю стихи. А ещё знаете?

— Пророчеств полно, конечно, — сказал капитан. — Астрологам ведь надо чем-то жалованье отрабатывать. Есть одно довольно милое:

Каждую ночь, когда мерцают яркие звёзды,

Стража выходит и пьёт свою чарку,

Как только пробьют часы два раза.

А в ночь, когда звёзд совсем не видно,

Стража пьёт свою чарку в собственной канцелярии,

Как только пробьют часы два раза.

— Сегодня как раз звёзд не видно, вот нам и подают напитки прямо сюда. Проще, чем идти через площадь в канцелярию, а суть та же. С пророчеством главное соблюсти суть, мой мальчик.

— Да, — сказал Филип. И тут дальний колокол снова пробил. Раз, два. А снаружи послышался лёгкий топоток.

Один из солдат встал, отдал честь офицеру и распахнул дверь. Наступила короткая пауза. Филип ждал, что кто-то войдёт с подносом и стаканами, как это бывало у его двоюродного деда, когда джентльменам вдруг хотелось пить в неурочное время.

Но вместо этого, после короткой заминки, в комнату аккуратно, на мягких кошачьих лапах, вошла дюжина борзых, и на шее каждой висело что-то круглое, похожее на маленькие бочонки, которые на картинках носят на ошейниках сенбернары. Когда эти штуки отвязали и положили на стол, Филип с восторгом увидел, что круглые предметы вовсе не бочонки, а кокосовые орехи.

Солдаты сняли с высокой полки несколько оловянных кружек, проткнули орехи штыками и разлили кокосовое молоко. Все получили по порции, так что пророчество сбылось, и мало того, Филипу тоже налили. Молоко оказалось восхитительным, и его можно было пить сколько душе угодно. Я никогда не пил столько кокосового молока, сколько хотел. А вы?

Потом пустые скорлупки снова привязали борзым на шею, и они вышли, стройные и красивые, парами, помахивая тонкими хвостами, самым приветливым и упорядоченным образом.

— Они отнесут скорлупки в городскую кухню, — сказал капитан, — там из них сделают кокосовое мороженое к армейскому завтраку. Хозяйство есть хозяйство, у нас тут ничего не пропадает, мой мальчик.

Филип уже совсем оправился после недавнего одёргивания. Теперь ему казалось, что капитан разговаривает с ним на равных, как мужчина с мужчиной. Хелен уехала и оставила его одного. Что ж, он учился обходиться без Хелен. И он сбежал от Грейнджа, от Люси, от той няньки. Он был мужчиной среди мужчин. И вот, как раз когда он чувствовал себя особенно по-мужски и важно, готовым встретиться хоть с целой сотней судей, в дверь караулки тихонько постучали, и очень тоненький голосок сказал:

— Ой, пожалуйста, пустите меня.

Дверь медленно отворилась.

— Ну что ж, входи, кто бы ты ни был, — сказал капитан. И вошла Люси. Люси, от которой Филип, как ему казалось, уже избавился. Люси, олицетворение той ненавистной новой жизни, в которой его оставила Хелен. Люси в своей саржевой юбочке и джемпере, с гладкими светлыми косичками и своей тревожной улыбкой «ну давай же дружить». Филип пришёл в ярость. Это было уже слишком.

— А это кто у нас? — ласково спросил капитан.

— Это я, Люси, — сказала она. — Я поднялась вместе с ним.

Она показала на Филипа. «Ни капли воспитания», — подумал Филип с горечью.

— Ничего подобного, — коротко бросил он.

— Правда поднялась. Я всё время шла прямо за тобой, пока ты лез по мостовой лестнице. А потом ждала одна, пока ты спал и всё такое. Я знала, что он рассердится, если узнает, что я тоже пришла, — объяснила она солдатам.

— Я вовсе не сержусь, — с явным раздражением сказал Филип, но капитан жестом велел ему замолчать. Потом Люси стали расспрашивать, и её ответы тоже записали в книгу, а когда с этим было покончено, капитан спросил:

— Так эта девочка твоя подруга?

— Нет, никакая не подруга, — горячо возразил Филип. — Она мне не подруга и никогда ею не будет. Я её просто видел, вот и всё, и больше видеть не хочу.

— Как ты нехорошо себя ведёшь, — сказала Люси.

И тут наступило серьёзное молчание, крайне неприятное для Филипа. Он заметил, что солдаты теперь смотрят на него холодно. Всё из-за Люси. Зачем ей вообще понадобилось являться сюда и всё портить? Любой, кроме девчонки, понял бы, что караульное помещение не место для девочек. Он нахмурился и промолчал. Люси тем временем пристроилась у колена капитана, и тот гладил её по волосам.

— Бедняжка, — сказал он. — Тебе нужно поспать, чтобы отдохнуть перед утренним заседанием в Судебной палате.

Люси устроили постель из солдатских плащей на скамье, а медвежья шкура, между прочим, отличная подушка. Филипу тоже достался плащ, скамья и медвежья шкура, но что толку? Всё было испорчено. Не приди Люси, спать в караулке было бы почти так же хорошо, как в военном лагере. Но она пришла, и теперь караулка была ничем не лучше обычной детской. И как она вообще узнала? Как она сюда попала? Как она нашла путь на ту бескрайнюю прерию, где он обнаружил загадочное начало мостовой лестницы? Он заснул, весь съёжившись в комок колючего недовольства.

Когда он проснулся, было уже совсем светло, и какой-то солдат говорил: «Подъём, нарушители. Завтрак…»

«Вот это здорово, — подумал Филип, — завтракать по-военному». Но тут же вспомнил про Люси, и ему стало досадно, что она здесь, и снова показалось, что она всё испортила.

Я бы сам, признаться, не очень обрадовался завтраку из кокосового мороженого, мятных леденцов, яблок, хлеба с маслом и сладкого молока. Но солдатам, кажется, всё это очень нравилось. И Филипу тоже вполне бы понравилось, если бы он не видел, что Люси тоже наслаждается едой.

«Терпеть не могу жадных девчонок», — сказал он себе, потому что был теперь в том состоянии чёрной злости, когда ненавидишь всё, что делает, говорит и вообще собой представляет человек, на которого ты злишься.

Между тем настало время отправляться в Судебную палату. Стража построилась снаружи, и Филип заметил, что каждый солдат стоит на чём-то вроде зелёного коврика. Когда прозвучал приказ выступать, каждый солдат быстро и умело скатывал свой коврик и совал его под мышку. А стоило им остановиться из-за толпы, как каждый снова разворачивал свой коврик и стоял на нём, пока не наступало время идти дальше. А останавливаться приходилось часто, потому что на больших площадях и в узких улочках города было очень многолюдно. Толпа была удивительная. Мужчины, женщины и дети во всевозможных нарядах. Итальянцы, испанцы, русские, французские крестьяне в синих блузах и деревянных башмаках, рабочие в одежде, какую английские работники носили сто лет назад. Норвежцы, шведы, швейцарцы, турки, греки, индийцы, арабы, китайцы, японцы, а ещё краснокожие индейцы в кожаных нарядах и шотландцы в килтах со спорранами. Филип не мог понять, к каким народам относится большинство этих костюмов, для него это было просто яркое лоскутное полотно из золота и весёлых красок. Ему вспомнился костюмированный праздник, на который его однажды водила Хелен, где он был в костюме Пьеро и чувствовал себя ужасно глупо. Он заметил, что во всей этой толпе не было ни одного мальчика, одетого так же, как он, единственно правильным, по его мнению, образом. Люси шла рядом. В какой-то момент, вскоре после того как они тронулись в путь, она спросила: «Тебе не страшно, Филип?» — и он не хотел отвечать, хотя очень хотелось сказать: «Конечно нет. Бояться только девчонки умеют». Но промолчать показалось ему ещё неприятнее, поэтому он это и сказал.

Когда они дошли до Судебной палаты, она схватила его за руку и воскликнула:

— Ой! — очень громко и внезапно. — Тебе это ничего не напоминает?

Филип выдернул руку и сказал «нет», прежде чем вспомнил, что решил вообще с ней не разговаривать. И «нет» было полной неправдой, потому что здание и правда что-то ему напоминало, хотя он и сам не мог бы сказать, что именно.

Пленники и стража прошли через огромную арку между великолепными серебряными колоннами, по широкому коридору, вдоль которого выстроились солдаты, все как один отдававшие честь.

— Все солдаты вам честь отдают, — спросил он капитана, — или только ваши?

— Это тебе честь отдают, — сказал капитан. — Наши законы велят приветствовать всех пленников из уважения к их несчастью.

Судья восседал на высоком бронзовом троне, по обе стороны которого стояли огромные бронзовые драконы, а вниз спускались широкие пологие ступени из слоновой кости, чёрные с белым.

Двое служителей расстелили круглый коврик на верхней ступени перед судьёй, жёлтый и очень толстый, и тот встал и отдал честь пленникам. «Из уважения к вашему несчастью», — прошептал капитан.

Судья был в ярко-жёлтой мантии с зелёным поясом, парика на нём не было, зато была шляпа странной формы, которую он так и не снял.

Суд длился недолго, капитан говорил мало, судья и того меньше, а пленникам говорить вообще не разрешалось. Судья заглянул в какую-то книгу, тихо посовещался с королевским законником и хмурым человеком в чёрном. Потом надел очки и сказал:

— Подсудимые, вы признаны виновными в незаконном проникновении. Наказание — смерть, если подсудимые судье не понравятся. Если же они ему не неприятны, то пожизненное заключение, или пока у судьи не найдётся время подумать хорошенько. Увести подсудимых.

— Ой, не надо! — вскрикнул Филип, чуть не плача.

— А говорил, что не боишься, — прошептала Люси.

— Тишина в зале, — сказал судья.

После этого Филипа и Люси увели.

Их провели по совсем другим улицам, не тем, по которым они шли раньше, и наконец на углу какой-то площади они оказались перед большим совершенно чёрным домом.

— Вот мы и пришли, — ласково сказал капитан. — Прощайте. В следующий раз повезёт больше.

Тюремщик, джентльмен в чёрном бархате, с брыжами и остроконечной бородкой, вышел и радушно их приветствовал.

— Как поживаете, милые мои? — сказал он. — Надеюсь, вам будет здесь удобно. Полагаю, вы правонарушители первого класса?

— Разумеется, — сказал капитан.

— Тогда, пожалуйста, на верхний этаж, — вежливо сказал тюремщик и посторонился, пропуская детей вперёд. — Налево и вверх по лестнице.

Лестница была тёмная и всё тянулась и тянулась, кружила и кружила, вела вверх и вверх. На самом верху оказалась большая комната, обставленная просто: стол, стулья и конь-качалка. А кому нужна другая мебель?

— У вас будет лучший вид на весь город, — сказал тюремщик, — и вы составите мне компанию. Что вы думаете? Мне дали эту должность, потому что работа она приятная, лёгкая, для джентльмена, и оставляет время на писательство. Я, знаете ли, литератор. Но иногда мне бывало здесь довольно одиноко. Вы, видите ли, мои первые пленники. Извините, схожу распоряжусь насчёт ужина. Уверен, вам хватит и пищи для ума, и приятной беседы.

Как только дверь закрылась за чёрной спиной тюремщика, Филип набросился на Люси.

— Надеюсь, ты довольна, — с горечью сказал он. — Это всё из-за тебя. Меня бы отпустили, если бы не ты. Зачем тебе вообще было сюда лезть? Зачем ты побежала за мной? Ты же знаешь, что ты мне не нравишься.

— Ты самый противный, самый несносный, самый гадкий мальчишка на свете, — твёрдо сказала Люси, — вот!

Филип такого не ожидал. Он ответил как мог.

— Я, по крайней мере, не какая-то мышка-подлиза, которая суётся куда её не звали, — сказал он.

И они стояли, глядя друг на друга и часто дыша, оба.

— Уж лучше быть мышкой, чем жестоким задирой, — сказала наконец Люси.

— Я не задира, — сказал Филип.

Снова наступило молчание. Люси всхлипнула. Филип оглядел голую комнату, и вдруг ему пришло в голову, что они с Люси теперь товарищи по несчастью, кто бы ни был виноват в том, что они попали в тюрьму. И он сказал:

— Слушай, ты мне не нравишься, и притворяться я не буду. Но пусть пока будет мир, если хочешь. Нам как-то нужно отсюда выбраться, я тебе помогу, если хочешь, а ты мне помогай, чем можешь.

— Спасибо, — сказала Люси таким тоном, что понять его можно было как угодно.

— Значит, пусть будет мир, а теперь попробуем сбежать через окно. Может, там плющ, или верный паж с верёвочной лестницей. У вас в Грейндже есть паж?

— Есть два конюха, — сказала Люси, — только не думаю, что они верные. И вообще, по-моему, тут всё гораздо волшебнее, чем ты думаешь.

— Конечно, я и так знаю, что это волшебство, — нетерпеливо сказал он. — Но при этом всё совершенно настоящее.

— Да уж, настоящее некуда, — сказала она.

Они высунулись из окна. Увы, плюща не было. Окно было очень высоко, а стена снаружи, когда до неё дотронулись, оказалась гладкой, как стекло.

— Не выйдет, — сказал он, и они оба высунулись из окна ещё дальше, разглядывая город внизу. Там были крепкие башни, изящные минареты, дворцы, пальмы, фонтаны и сады. Белое здание на другой стороне площади казалось странно знакомым. Может, оно похоже на собор Святого Павла, который Филипу показывали, когда он был совсем маленьким, и который он потом никак не мог вспомнить? Нет, вспомнить его он не мог и сейчас. Оба пленника долго молча смотрели вниз. Далеко внизу лежал город, деревья мягко покачивались на ветру, цветы пестрели ярким многоцветным узором, каналы, пересекавшие большие площади, сверкали на солнце, а по площадям и улицам взад и вперёд сновали горожане, занятые своими делами.

— Слушай! — вдруг сказала Люси. — Ты правда хочешь сказать, что не понимаешь?

— Чего не понимаю? — нетерпеливо спросил он.

— Где мы находимся. Что это такое. Правда не понимаешь?

— Нет. Ты тоже не понимаешь.

— А ты разве не видел всё это раньше?

— Конечно не видел. И ты тоже не видела.

— Ну, положим, я как раз видела, — сказала Люси, — и ты тоже. Только не скажу тебе, что это, пока ты не будешь со мной хорошо обращаться.

Тон у неё был немного грустный, но твёрдый.

— Я и так с тобой хорошо, — сказал Филип. — Я же сказал, что мир. Говори, что ты там думаешь.

— Я не про этот высокомерный, отстранённый мир, а про настоящий. Ой, не будь таким противным, Филип. Мне так хочется тебе рассказать, но я не расскажу, пока ты такой.

— Да нормальный я, — сказал Филип. — Ну, выкладывай.

— Нет. Сначала скажи, что это настоящий мир, и что я буду с тобой до конца, пока мы отсюда не выберемся, и что я всегда буду вести себя как благородный друг, и что постараюсь тебя полюбить. Конечно, если не получится, значит не получится, но постараться нужно. Повторяй за мной, ладно?

Тон у неё был такой добрый и убедительный, что он и сам не заметил, как повторил за ней: «Я, Филип, обещаю постараться полюбить тебя, Люси, и быть с тобой до конца, пока мы не выберемся отсюда, и всегда вести себя как благородный друг. И это настоящий мир. Пожмём руки».

— Ну вот, — сказал он, когда они пожали друг другу руки, и тогда Люси произнесла такие слова:

— Разве ты не видишь? Это же твой собственный город, тот, который ты построил на столах в гостиной! Он просто вырос по волшебству, чтобы мы смогли туда войти. Смотри, — она показала за окно, — вон тот большой золотой купол, это же медная полоскательница, а то белое здание — моя старая модель собора Святого Павла. А вон там Букингемский дворец, с резной белкой наверху, и шахматные фигуры, и бело-голубые фарфоровые перечницы, а мы сейчас в чёрном японском шкафчике.

Филип посмотрел и увидел, что она права. Это и правда был его город.

— Но я же не строил внутренностей своим зданиям, — сказал он. — И вообще, когда ты успела увидеть, что я построил?

— Наверное, внутренности часть волшебства, — сказала Люси. — А твои города я увидела вчера вечером, когда тётя привезла меня домой, уже после того, как тебя отправили спать. И мне так понравилось. И знаешь, Филип, я так рада, что теперь мир, потому что мне правда кажется, что ты ужасно умный, и тётя тоже так подумала, глядя на все эти красивые постройки. А ещё я знала, что нянька собирается всё разрушить. Я просила её не делать этого, но она была непреклонна, вот я и встала, оделась и спустилась ещё раз посмотреть при луне. А парочка кубиков и шахматных фигур уже упала, наверное, нянька их задела. Я их снова расставила, как могла, и мне так это нравилось, а потом дверь открылась, и я спряталась под столом, а тут вошёл ты.

— Так ты была там? А ты видела, как началось волшебство?

— Нет, но всё вдруг превратилось в траву, а потом я увидела тебя далеко впереди, ты лез по лестнице. Ну и я пошла за тобой. Только не показывалась, я же знала, что ты рассердишься. А потом заглянула в дверь караулки, и мне так захотелось кокосового молока.

— А когда ты поняла, что это мой город?

— Мне показалось, что солдаты немножко похожи на моих оловянных, но точно я не была уверена, пока не увидела судью. Это же просто старый Ной, из ковчега.

— Да, точно, — воскликнул Филип. — Как здорово! Как невероятно здорово! Жалко, что мы пленники. Вот было бы весело обойти всё это, все здания, посмотреть, во что превратились их внутренности! И все остальные люди. Их я точно не строил.

— Наверное, это тоже волшебство. Но ничего, со временем разберёмся.

Она хлопнула в ладоши. И в тот же миг дверь отворилась, и появился тюремщик.

— К вам посетитель, — сказал он и посторонился, пропуская кого-то ещё, высокого и худого, в чёрном плаще с капюшоном и в чёрной полумаске, какие носят на карнавалах.

Когда тюремщик закрыл дверь и ушёл, высокая фигура сняла маску и сбросила плащ, и удивлённым, но узнающим глазам детей открылся хорошо знакомый облик мистера Ноя, судьи.

— Как поживаете? — сказал он. — Это неофициальный визит. Надеюсь, я пришёл не некстати.

— Мы очень рады, — сказала Люси, — потому что вы можете рассказать нам…

— Вопросов я не отвечаю, — сказал мистер Ной, чопорно усевшись на свой жёлтый коврик, — но кое-что скажу сам. Мы не знаем, кто вы такие. Но лично я думаю, что вы, возможно, и есть Избавитель.

— Мы оба, — ревниво сказал Филип.

— Один или оба. Понимаете, в пророчестве говорится, что у Разрушителя рыжие волосы. А ваши не рыжие. Но прежде чем мне удалось убедить в этом народ, у меня самого волосы поседели от размышлений и споров. Некоторые люди такие твердолобые. А я не привык размышлять. Мне редко приходится это делать. Меня это утомляет.

Дети сказали, что им жаль. Филип добавил:

— Расскажите нам немного про ваш город. Это не вопрос. Мы просто хотим знать, волшебный ли он. Это тоже не вопрос.

— Я как раз собирался рассказать, — сказал мистер Ной, — а на вопросы отвечать не буду. Конечно, это волшебство. Всё на свете волшебство, пока ты этого не понимаешь.

— А что до города, я расскажу вам немного истории. Много тысяч лет назад все города нашей страны построил один великий и могущественный великан, который свозил материалы отовсюду. Место заселили частично те, кого он выбрал сам, а частично посредством своего рода самодействующего волшебства, которое довольно трудно объяснить. Как только города были построены, а жители расселены, началась городская жизнь, и для тех, кто в ней жил, казалось, будто так было всегда. Ремесленники трудились, музыканты играли, поэты пели. Астрологи, обнаружив себя в высокой башне, явно предназначенной именно для этого, стали наблюдать за звёздами и пророчествовать.

— Это я знаю, — сказал Филип.

— Прекрасно, — сказал судья. — Тогда вы знаете вполне достаточно. Теперь я хочу попросить вас об одном небольшом одолжении. Не согласитесь ли вы сбежать?

— Если бы мы только могли, — вздохнула Люси.

— Нервы мои этого не выдерживают, — с чувством сказал мистер Ной. — Сбегите, дорогие дети, порадуйте старика, у которого и здоровье неважное, и дух подавленный.

— Но как же…

— Ой, да просто выйдите отсюда. Ты, мой мальчик, можешь замаскироваться в свой халат, который, я вижу, лежит на том стуле, а тебе, малышка, оставлю свой плащ.

Оба поблагодарили, и Люси добавила: «Но как?»

— Через дверь, — сказал судья. — Есть правило брать с пленников честное слово не убегать, но пленников тут так давно не было, что, полагаю, никто не додумался взять с вас такое слово. Нет? Тогда можете просто выйти в дверь. В городе много добрых людей, которые вас укроют. Ключ от парадной двери легко поворачивается, я сам смажу его маслом, когда буду уходить. До свидания, спасибо огромное, что согласились на мою маленькую задумку. Примите благословение старика. Только не говорите тюремщику. Он бы мне никогда этого не простил.

Он поднялся с коврика, скатал его и ушёл.

— Ну и ну! — сказала Люси.

— Ну и ну! — сказал Филип.

— Значит, пойдём? — спросил он. Но Люси сказала: «А как же тюремщик? Ему же не влетит, если мы сбежим?»

Филип понял, что в этом, пожалуй, есть смысл. Обидно, и почти так же неприятно, как если бы с них взяли честное слово.

— Вот незадача, — только и сказал он.

И тут вошёл тюремщик. Вид у него был бледный и встревоженный.

— Мне ужасно жаль, — начал он. — Я думал, мне понравится, что вы здесь, но нервы у меня совсем расшатались. Один звук ваших голосов… Я не могу написать ни строчки. Голова кругом идёт. Не будете ли вы так добры сделать для меня одну маленькую вещь? Не согласитесь ли сбежать?

— А вам за это не влетит?

— Хуже, чем сейчас, уже не будет, — с чувством сказал тюремщик. — Я и представить не мог, что детские голоса настолько пронзительны. Идите, идите. Умоляю вас, бегите. Только не говорите судье. Уверен, он бы мне этого никогда не простил.

После этого какой пленник не бросился бы бежать немедленно?

Дети дождались только, пока звон тюремщиковых ключей стихнет на лестнице, открыли дверь, сбежали по бесчисленным ступеням и выскользнули за тюремные ворота. Некоторое время они шли молча. Кругом было множество людей, но никто, кажется, их не замечал.

— Куда пойдём? — спросила Люси. — Жалко, мы не спросили его, где живут эти добрые люди.

— По-моему… — начал было Филип, но Люси так и не суждено было узнать, что он думает.

Раздался внезапный крик, стук копыт, и все лица на площади разом повернулись в их сторону.

— Нас заметили! — крикнул Филип. — Бежим, бежим, бежим!

Он побежал сам, побежал прямиком к караульному дому, что стоял у верха лестницы, по которой они когда-то поднялись, а следом неслись крики и грохот погони. Капитан в одиночестве стоял в воротах, и как раз когда Филип добежал до них, капитан развернулся и ушёл в караулку, притворившись, что ничего не видит. Никогда ещё Филип не бегал так далеко и так быстро. Дыхание вырывалось глубокими всхлипами, но он всё же добрался до лестницы и быстро начал спускаться. Спускаться было легче, чем подниматься.

А позади всё грохотала погоня.

Он был уже почти у самого низа, когда вся мостовая лестница вдруг дико взметнулась в воздух, и он упал с неё, покатившись по густой траве той бескрайней прерии.

Вокруг него воздух наполнился огромным гулом, похожим на шум землетрясения, разрушающего прекрасные большие дворцы и большие, но некрасивые заводы. Это было оглушительно, бесконечно, невыносимо.

И всё же это пришлось вытерпеть, и не только это. Теперь он ощущал странное чувство распухания в руках, потом в голове, потом по всему телу. Было очень больно. Он катался по земле от боли и вдруг увидел совсем рядом с собой ступню огромного великана. Ступня была в большом, плоском, уродливом башмаке и, казалось, выходила из серых, низко нависающих, покачивающихся занавесей. Рядом высилась ещё и гигантская колонна, чёрная на фоне серого. Сброшенная мостовая лестница лежала на земле неподалёку.

Боль и страх охватили Филипа, и он перестал что-либо слышать, чувствовать или сознавать.

Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что лежит под столом в гостиной. Чувство распухания прошло, и сам он был не больше своего обычного роста.

Он видел плоские ступни няньки и подол её серой юбки, а стук и грохот наверху, на столе, говорили ему, что она делает именно то, что обещала, то есть разрушает его город. Видел он и чёрную колонну, которая оказалась просто ножкой стола. Время от времени нянька отходила, чтобы поставить на место что-то из того, что он использовал для постройки. А однажды встала на стул, и он услышал звон хрустальных подвесок, которые она вешала обратно на люстру.

«Если я полежу совсем тихо, — подумал он, — может, она меня не заметит. Но как же я тут очутился? И какой сон, надо будет рассказать Хелен!»

Он лежал совсем тихо. Нянька его не заметила. А когда она ушла завтракать, Филип выполз из-под стола.

Да, город исчез. Ни следа. Даже столы стояли на своих обычных местах.

Филип отправился на своё обычное место, то есть в постель.

«Какой замечательный сон, — сказал он, устраиваясь поудобнее между простынями, — и вот всё и кончилось!»

Разумеется, он ошибался.

ГЛАВА III

ПОТЕРЯЛАСЬ

Филип уснул, и приснилось ему, что он снова дома и Хелен пришла к его кровати будить его, ведя за собой белого пони, который должен был стать его собственным. Пони выглядел таким умным, что, казалось, способен на всё, и Филип совсем не удивился, когда тот пожал ему руку. Но когда пони сказал: «Ну, пора собираться» и попытался сам натянуть на Филипа ботинки и чулки, Филип крикнул: «Эй, слушай, перестань!» — и проснулся в комнате, полной солнца, но совсем без пони.

— Ну ладно, — сказал Филип, — пожалуй, пора вставать.

Он взглянул на свои новые серебряные часы, один из прощальных подарков Хелен, и увидел, что стрелки показывают десять.

— Слушай, — сказал он часам, — этого не может быть.

И потряс их, чтобы они лучше подумали над своим ответом. Но часы упрямо и совершенно ясно продолжали показывать десять.

А в Грейндже завтракали в восемь. И Филип был уверен, что его никто не будил.

— Странно, ей-богу, — заметил он. — Наверное, часы врут. Может, они остановились.

Но они не остановились. Значит, завтрак прошёл уже целых два часа назад. Стоило ему об этом подумать, как он немедленно почувствовал зверский голод. Он вскочил с постели, едва осознав, насколько сильно проголодался.

Кругом не было ни души, поэтому он отправился в ванную и с удовольствием провёл там целый час, забавляясь горячей и холодной водой, коричневым виндзорским мылом, бритвенным мылом, щёткой для ногтей, щёткой для тела, мочалками, душем и тремя губками. Раньше у него не было возможности как следует всё это исследовать. Но теперь никто не мешал, и он развлекался так усердно, что совсем позабыл удивляться, почему его не разбудили. Он вспомнил стихотворение, которое Хелен когда-то сочинила для него, про купание, и, наигравшись, лёг на спину в очень горячую, прямо-таки обжигающую воду, стараясь вспомнить его целиком. Вода успела почти остыть, пока он всё вспоминал. Стихотворение называлось «Сны о жизни великана», и звучало оно примерно так.

СНЫ О ЖИЗНИ ВЕЛИКАНА

Кем был я в давние, забытые века? Смотрю назад, себя в тумане различаю. Мы так меняемся с теченьем лет, Что прежнего себя с трудом я узнаю.

Огромным, величавым великаном стоял На белом склоне, тёмный лес венчал вершину. Внизу спокойно, ясно и светло лежал Залив, укрывший гладкую пучину.

Со всех сторон белели берега, Дремал залив в тепле и тишине бескрайней. Я был один, обнажён и силён, И тело золотым сияло светом крайним.

Внизу лежали воды и, казалось, ждали Прихода моего, и ждали лишь меня. Шагнул, нырнул, и волны надо мной сомкнулись, Лежал я, великан, в озёрце огня.

Кругом белели скалы, лесом коронованы, Я видел славу догоравшего огня. Мой сон вода не шевелила ветром, А свет струился, будто через стёкла янтаря.

Скалы вздымались надо мной, кругом Лежало море, чистое, глубокое, живое. И был я властелином этих скал и вод, И золотого света, льющегося надо мною.

Далёко-далеко виднелись ноги-исполины, Как будто скалы средь притихших вод. На них легко построить бы маяк, Чтоб путник знал, куда ему не подойдёт.

Я властвовал над этим морем средь утёсов. Плеснул руками, волны надо мной прошли, А в ямках моего большого тела Крохотные озёра для зверушек морских легли.

Нашёл я лодку, палуба дырява, Спустил на воду, буре бросил вызов смело. Из шерсти парус против неба встал, Держась на мачте из слоновой кости белой.

Другая лодка гордо подошла ко мне, На палубе стояла тысяча копий острых. Спустил её, и понеслась она стремглав Навстречу лодке с мачтой костяной и парусом непростым.

Столкнулись обе, и пошли на дно В одном ужасном, оглушительном крушенье! Под волнами я гонялся с радостью в руке По воображаемому дну морскому за добычей.

За скользкой бурой мышью я гонялся, Она ускальзывала в глубь пещеры под коленом. Поймал её и в клетку заключил На отмели своей груди затопленной.

И я лежал, обнят, как дружеской рукой, Прекрасным миром тёплой, мягкой влаги. И вдруг раздался голос, где-то вдалеке, И я уже не был больше великаном.

«Вставай, вставай», кричал властный голос, «Ты в ванной целых четверть часа просидел. Вода остыла, вылезай, мастер Пип, гляди, Вся голова мокра, и спать давно пора».

И я поднялся, весь в каплях, из волшебных вод, Оставил корабли, что были мне послушны, И мыльницу с продырявленной палубой, И щётку для ногтей, что налетела на крушенье.

И фланель-парус, зубную щётку-мачту, И скользкую мышь из мыла, всё оставил. Я вышел из волшебных этих вод и заплакал, Ведь наступило время вытираться,

Оставить славу радости гигантской И лечь в постель, обычным чистым мальчиком.

Когда он окончательно вспомнил стихи, то принял ещё один душ, а после с удовольствием растёрся грубыми горячими полотенцами из тёплого шкафа и вернулся в комнату одеваться. Теперь он остро чувствовал, как хочет завтракать, и потому одевался со всей возможной скоростью, даже забыв как следует затянуть шнурки. Он так торопился, что уронил запонку от воротничка, и, наклонившись поднять её, вдруг вспомнил свой сон. Заметьте, это был первый раз, когда он вообще о нём подумал. А сон, право слово, было о чём подумать.

Но сейчас важнее всего был завтрак. Он спустился вниз, страшно голодный. «Попрошу завтрак сразу же, как спущусь, — сказал он себе. — Спрошу первого, кого встречу». И не встретил никого.

Не было никого ни на лестнице, ни в холле, ни в столовой, ни в гостиной. Библиотека и бильярдная тоже были пусты, а дверь детской заперта. Тогда Филип отправился за суконную дверь, туда, где находились помещения прислуги. И на кухне никого не было, ни в людской, ни в буфетной, ни в судомойне, ни в прачечной, ни в кладовой. Во всём этом огромном доме, а он был гораздо больше, чем казался спереди, из-за длинных крыльев, отходивших с обеих сторон сзади, во всём этом доме не было никого, кроме Филипа. Он в этом окончательно убедился, только когда взбежал наверх и заглянул во все спальни, в маленькую картинную галерею, в музыкальную комнату, а потом в комнаты прислуги и даже на чердак. На чердаке нашлись интересные вещи, но Филип вспомнил про них уже потом. А пока он мчался вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. Все двери комнат стояли открытыми, как он их и оставил, и почему-то именно эти открытые двери пугали его больше всего остального. Он бежал по коридорам, спускался по новым лестницам, мимо новых распахнутых дверей, и наконец выбежал через заднюю кухню, по заросшей мхом дорожке вдоль кирпичной стены, мимо трёх тисов и колоды для посадки на лошадь, в конюшенный двор. И там тоже никого не было. Ни кучера, ни конюха, ни мальчишек при лошадях. Никого не оказалось ни в конюшне, ни в каретном сарае, ни в шорной, ни на сеновале.

Филип почувствовал, что не может вернуться в дом. Наверное, случилось что-то ужасное. Могло ли быть так, что кому-то вдруг понадобилась вся прислуга Грейнджа настолько, чтобы её похитить? Филип подумал о няньке и решил, что уж её-то похищать точно не могли. А может, это волшебство! Что-то вроде истории про Спящую красавицу! Только вместо того, чтобы всех усыпить на сто лет, все просто исчезли.

Он стоял один посреди конюшенного двора, когда его посетила эта мысль.

«А может, их просто сделали невидимыми. Может, они все здесь, наблюдают за мной и потешаются надо мной».

Он замер, обдумывая эту мысль. Она была не из приятных.

Вдруг он выпрямил спину и вскинул голову.

«Пусть уж не видят, что я испугался», — сказал он себе. И тут же вспомнил про кладовую.

— Я не завтракал, — сказал он вслух, чтобы его отчётливо слышали все невидимые люди, если они где-то поблизости. — Мне полагается завтрак. Если никто мне его не даст, я возьму его сам.

Он подождал ответа. Но никто не ответил. В конюшенном дворе стояла тишина. Только звякало кольцо недоуздка о кормушку, стучало копыто по каменному полу, ворковали голуби да шуршала солома в стойле.

— Ну хорошо, — сказал Филип. — Я не знаю, что вы там думаете насчёт моего завтрака, поэтому возьму, что сам считаю нужным.

Он глубоко вздохнул, будто набираясь смелости вместе с воздухом, расправил плечи ещё более по-солдатски и решительно зашагал через заднюю дверь прямиком в кладовую. Там он взял то, что, по его мнению, полагалось на завтрак. А полагалось вот что: вишнёвый пирог, две порции заварного крема в чашках, холодная сосиска, два куска холодного тоста, кусок сыра, два лимонных сырных пирожных, небольшой джемовый пирожок (остался только один) и масло, один кусочек.

— Вот бы никогда не подумал, что у прислуги такая вкусная еда, — сказал он. — Я думал, тут только баранину с рисом едят.

Он сложил всю еду на серебряный поднос и вынес на террасу, что лежала между двумя крыльями дома с задней стороны. Потом пошёл за молоком, но не нашёл его, и взял вместо этого белый кувшин с водой. Ложек он не нашёл, зато нашёл вилку для разделки мяса и лопатку для рыбы. Пробовали ли вы когда-нибудь есть вишнёвый пирог рыбной лопаткой?

«Что бы ни случилось, — говорил себе Филип, уплетая вишнёвый пирог, — что бы там ни было, всё-таки хорошо, когда позавтракал».

И он откусил щедрый кусок от холодной сосиски, наколотой на вилку для мяса.

И вот, сидя на солнышке и понемногу насыщаясь, орудуя рыбной лопаткой и вилкой, он мысленно вернулся к своему сну, который теперь казался всё более и более настоящим. А что, если он и правда случился? Вполне могло быть, ведь чудеса, кажется, всё-таки бывают. Вон как все люди исчезли из дома, а может, и из всего мира тоже.

— А что, если все исчезли, — сказал Филип. — Что, если я остался единственным человеком на свете, который не исчез. Тогда всё на свете принадлежало бы мне. Тогда я мог бы забрать всё из всех игрушечных магазинов.

И на минуту он с наслаждением задержался на этой прекрасной мысли.

Потом продолжил рассуждать: «А что, если я тоже исчезну? Может, если я исчезну, то смогу увидеть остальных, тех, кто уже исчез. Интересно, как это делается».

Он затаил дыхание и изо всех сил постарался исчезнуть. Пробовали когда-нибудь так делать? Это совсем не так просто, как кажется. У Филипа не вышло ничего. Он задерживал дыхание, старался и старался, но чувствовал только, что становится всё толще и толще, и вот-вот лопнет. Пришлось выдохнуть.

— Нет, — сказал он, разглядывая свои руки, — я ничуть не более невидимый, чем был. Даже, пожалуй, менее, — задумчиво добавил он, глядя на то, что осталось от вишнёвого пирога. — Но этот сон…

Он снова с головой погрузился в воспоминания о нём.

Из этого озера его выдернули голоса. Это было как пробуждение. Вон там, через зелёный парк, за невидимой изгородью, к дому шли люди.

— Значит, не все исчезли, — сказал он, схватил поднос и унёс его в дом. Спрятал под полкой в буфетной. Кто эти люди, он не знал, а осторожность лишней не бывает. Потом он выскользнул наружу и постарался сделаться как можно незаметнее в тени красного контрфорса, вслушиваясь в голоса, которые приближались всё ближе. Все говорили разом, тем быстрым, взволнованным тоном, который сразу выдаёт, что случилось что-то необычное.

Разобрать, что именно они говорят, он не мог, но уловил отдельные слова: «Нет». «Конечно я уже спрашивала». «Полиция». «Телеграмма». «Да, конечно». «Лучше убедиться наверняка».

Потом все заговорили одновременно, и стало вообще ничего не разобрать. Филипу было не до того, чтобы разглядывать говорящих, ведь приходилось прятаться за контрфорсом. Он даже обрадовался, что хоть что-то произошло.

«Теперь будет о чём думать, кроме няньки и моего прекрасного города, который она разрушила».

Но что же всё-таки случилось? Он надеялся, что никто не пострадал и никто ничего плохого не сделал. Слово «полиция» всегда вызывало у него неприятное чувство, с тех пор как он видел мальчика не старше себя, которого тащил по улице огромный полицейский. Мальчик, как ему сказали, украл буханку хлеба. Филип так и не смог забыть лицо того мальчика, вспоминал его в церкви, когда произносили слова про «узников и пленников», и ещё сильнее, когда говорили про «отчаявшихся и угнетённых».

— Только бы не это, — сказал он.

И медленно вышел из-за укрытия красного кирпичного контрфорса, чтобы пойти за голосами и шагами, которые прошли мимо него к дому.

Он пошёл на звук, до самой кухни. Кухарка сидела там в слезах, в виндзорском кресле. Судомойка, съехавший набок чепчик, размазывала слёзы по перепачканным щекам. Тут же был кучер, весь красный, и конюх без гетр. Была там и нянька, на первый взгляд такая же опрятная, как всегда, но Филип с удовольствием заметил, что при внимательном рассмотрении на её больших туфлях и на подоле юбки была грязь, а платье оказалось разорвано треугольным клином.

— Я бы и за двадцать фунтов не хотел, чтобы это случилось, — говорил кучер.

— Джордж, — сказала нянька конюху, — иди готовь лошадь. Я напишу телеграмму.

— Лучше берите Перечницу, — сказал кучер. — Она самая быстрая.

Конюх вышел, пробормотав себе под нос что-то вроде «яйца курицу не учат», что Филип счёл грубым и совершенно бессмысленным.

Филип стоял у двери незамеченный. Он ощущал то самое волнение, не совсем радость, но очень на неё похожее, какое охватывает нас, когда происходит что-то по-настоящему серьёзное.

Но что же случилось? Что?

— Лучше бы я вообще не возвращалась, — сказала нянька. — Тогда никто бы не смог свалить это на меня.

— Да неважно, кто на кого что сваливает, — перестав плакать, сказала кухарка. — Важно, что случилось. Ой, батюшки. Уж лучше бы меня уволили без рекомендаций, чем такое.

— А уж я бы что угодно предпочла, — сказала нянька. — Ой, боже мой. Лучше бы мне и вовсе не родиться.

И тут же, к великому удивлению Филипа, она повела себя, как и любой хороший человек на её месте, то есть заплакала.

— Ничего бы этого не случилось, — сказала кухарка, — если бы хозяин был дома. Он же мировой судья, гроза всех цыган. Ничего бы не случилось, если бы…

Филип больше не мог этого выносить.

— Что бы не случилось? — спросил он, чем всех страшно напугал.

Нянька перестала плакать и обернулась к нему.