Бесплатный фрагмент - Воспоминания моего дедушки Павлова Сергея Сергеевича

Биография Павлова Сергея Сергеевича

Заместителя министра Гражданской авиации СССР по внешним связям (1975–1982 гг.),

генерал-лейтенанта в отставке,

академика Академии проблем безопасности, обороны и правопорядка,

кавалера орденов Трудового Красного Знамени, Дружбы народов, Петра Великого и др.

Павлов С. С. родился в Москве 9 июня 1925 г. в семье коренных москвичей. Отец, Сергей Георгиевич, служил бухгалтером, мать, Ольга Сергеевна, — научным редактором журнала «Химическая промышленность». Летом 1942 г. он окончил школу им. Лепешинского. В феврале 1943 г. был мобилизован и направлен в Московское военно-инженерное училище, которое с отличием окончил в июне 1944 г. в звании лейтенанта. Возглавлял сапёрный взвод, разминировал минные поля в Смоленской области и Белоруссии. Несмотря на отсутствие высшего образования, как истинный русский интеллигент, владел французским языком, мог изъясняться на английском и немецком языках. В связи с этим в апреле 1945 г. был отозван в Москву на курсы переподготовки переводчиков, после чего в июле 1945 г. был направлен в Германию на службу в Советскую военную администрацию, где служил переводчиком французского языка в Комитете по ликвидации военного потенциала Германии Союзного Контрольного Совета. С начала 1948 г., в связи с прекращением работы последнего, неоднократно подавал рапорты об откомандировании в СССР для дальнейшего обучения с целью получения высшего образования и получал отказы. Писал в ЦК КПСС и на имя И. В. Сталина, в результате чего был направлен в Военный институт иностранных языков, который закончил в 1952 г. с золотой медалью, а в 1955 г. успешно защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата филологических наук.

В середине 1950-х годов по указанию Н. С. Хрущёва сокращался личный состав Советской Армии, поэтому в январе 1956 г. С. С. Павлов начал работать в Главном управлении Гражданского воздушного флота СССР. В 1957–1961 и 1963–1965 гг. С. С. Павлов — генеральный представитель Аэрофлота во Франции. С 1967 г. — заместитель, а с 1971 г. — начальник Управления внешних сношений, член Коллегии МГА. В день своего пятидесятилетия Павлов С. С. занял пост заместителя министра Гражданской авиации по внешним связям. На протяжении всех лет работы в МГА вёл переговоры с различными иностранными ведомствами гражданской авиации, неоднократно возглавлял делегации по переговорам о заключении межправительственных соглашений о воздушных сообщениях более чем с тридцатью странами, а с пятнадцатью государствами (Испанией, Португалией, Мексикой, Эфиопией и др.) подписал такие соглашения от имени Правительства СССР.

Воспоминания моего дедушки Павлова С. С. Часть 1

Несколько слов о семье

Родился я 9 июня 1925 г. в г. Москве в родильном доме имени Грауэрмана, что на Арбате (теперь Старый Арбат) недалеко от Арбатской площади. Это был один из лучших родильных домов в Москве, где появились на свет десятки тысяч москвичей, в том числе и мои дети Маша и Ваня, а также дети Славы Калашникова Анечка и Алеша. В начале 90-х годов родильный дом был закрыт, в доме нашли убежище целый ряд учреждений, как непосредственно связанных с медициной, так и очень далеких от нее типа Сберегательного Банка. Если кого заинтересует мой вес и рост при рождении — пожалуйста: вес 4,0 кг., рост — 52 см. Семья, в которой я родился, состояла из четырех человек: мамы, Ольги Сергеевны Павловой, урожденной Поповой, папы, Сергея Георгиевича Павлова, бабушки (бабы), Лючии (Лукии) Федоровны Поповой, урожденной Бостанжогло и дедушки (деди) Сергея Александровича Попова. Проживала наша семья в двухэтажном особняке в одном из старинных арбатских переулков, Мало-Николо-Песковском, который шел от Арбата к знаменитой Собачьей площадке, на которую выходило несколько особняков, в которых размещалось музыкальное училище им. Гнесиных, Союз композиторов и еще ряд учреждений, а самым высоким зданием в торце площадки было четырехэтажное здание поликлиники. Посреди площадки перед поликлиникой был небольшой сквер с остатками фонтана. К сожалению, в начале 60-х годов по инициативе Н.С.Хрущева началось строительство Нового Арбата (тогда Калининского проспекта), и было снесено несколько старинных зданий, в том числе и наш дом, исчезла, с карты Москвы и Собачья площадка. С нашей стороны переулка остались дома №№2 — 8, а с другой стороны переулка сохранился даже восьмиэтажный дом №11, стоявший как раз напротив нашего. В общем, нашей семье — не повезло!

Моя мама была старшей дочкой в семье Поповых, а всего у Лючии Федоровны и Сергея Александровича было четыре дочери и ни одного сына: Ольга, Зина, Таня и Мариша. Самая младшая — Мариша — умела еще в детстве, а Зина в начале 20-х годов вышла замуж, но вскоре тоже умерла, причем я так до конца и не понял: то ли от тяжелой болезни, то ли покончила жизнь самоубийством. Таким образом, я помню только одну из маминых сестер — тетю Таню. Но о ней — позже. Мама получила очень хорошее образование: она окончила одну из лучших гимназий Москвы — гимназию Хвостовых. В этой гимназии давалось прекрасное воспитание и образование, причем преподавались не, только гуманитарные, но и точные науки. Кроме того, мама дома занималась с гувернанткой-француженкой, а также английским и немецким языками, но знала эти языки хуже французского. Одновременно мама окончила музыкальное училище Гнесиных по классу фортепиано. После окончания гимназии с одной четверкой мама поступила на Высшие Женские курсы на химический факультет. Однако в 1918 г. ей пришлось оставить учебу, не дотянув полгода до диплома высшего учебного заведения — надо было зарабатывать, чтобы содержать отца и мать и дать возможность получить высшее образование сестре Татьяне. Мама поступила на работу в Высший Совет народного хозяйства Российской Федерации, а затем — кажется уже после моего рождения — она перешла на работу во вновь созданный журнал «Химическая промышленность», в котором проработала редактором более сорока лет. В ВСНХ мама познакомилась с моим папой, Сергеем Георгиевичем Павловым, который также там работал.

Папа был на 13 лет старше мамы; он окончил реальное училище, после чего закончил бухгалтерские курсы, а затем, занимался революционной деятельностью. К какой партии он принадлежал — не знаю, но перед началом первой мировой войны царская охранка его арестовала и посадила в Таганскую тюрьму, где он просидел до 1917 г., когда его освободила Революция. Содержание в тюрьме подорвало его здоровье и привело к потере слуха. Папа получил инвалидность, а когда за революционную деятельность начали назначать персональные пенсии, он получил персональную пенсию республиканского значения. Не помню размер пенсии, но она давала льготы по оплате квартплаты, а также бесплатный проезд на городском транспорте и на пригородных поездах. Для меня это было, пожалуй, главным. Персональная пенсия давала также право на посадку в автобусы. Это было очень важным и приятным для меня: уже с 5 — 6 лет я ездил с папой за город: чаще всего в Рублево на автобусе и в Царицыно-дачное на пригородном поезде с Курского вокзала. Мы гуляли по лесу в Рублево, по парку и развалинам дворца в Царицыно. На моей памяти папа работал заместителем главного бухгалтера и главным бухгалтером внешнеторговых объединений «Легтехсырье» и «Табакэкспорт» откуда он приносил мне срезанные с конвертов почтовые марки ряда стран, что послужило началом моему увлечению коллекционированием почтовых марок.

Дедя, С. А. Попов, происходил из купеческой семьи, получил хорошее образование: гимназию и юридический факультет Московского университета, он получил статус присяжного поверенного и стал почетным гражданином Москвы. Семья Поповых владела рядом предприятий в Московской области и домами в городе, в частности Лоскутной гостиницей, одной из лучших гостиниц в городе. Дед был акционером и директором Лоскутной гостиницы, здание которой было расположено рядом с «Охотным рядом», рынком, в самом начале Тверской с левой стороны улицы, если смотреть со стороны Кремля. Расположение в самом центре города сделало гостиницу очень привлекательной, и она имела постоянную клиентуру. Сергей Александрович имел широкие связи среди московской интеллигенции, особенно в театральной сфере, и особенно дружеские отношения у него сложились также с купеческой семьей Алексеевых и с Константином Сергеевичем Станиславским. Дед принимал участие во многих театральных начинаниях, происходивших в городе, дружил со многими видными актерами и режиссерами начала 20 века. Знание истории развития театра в Москве и России позволило ему уже при советской власти стать старшим научным сотрудником первого и единственного в Москве Театрального музея им. Бахрушина, где он написал целый ряд научно-исследовательских работ, в частности большой труд о театральном деятеле Лентовском, работу, которую дед завещал Музею. Сергей Александрович был принят членом в Союз театральных деятелей Советского Союза, что позволяло ему ежегодно ездить по льготной путевке на его любимый курорт Кисловодск. Кстати его членство в этом Союзе уже после его смерти позволило бабе Люте и маме в начале пятидесятых годов поехать на отдых в дом отдыха «Плес», принадлежавший этому Союзу.

Баба Лютя — Лючия Федоровна Попова (в девичестве Бостанжогло) была из небогатой ветви известной и Греции богатой семьи Бостанжогло, родом из Константинополя. Её отец Феодор Георгиев и красавица-мать Ефросинья Константинова приехали в конце 19 века в Россию и обосновались в Москве. Фамилия Бостанжогло, видимо, сыграла не последнюю роль в назначении Феодора Георгиева консулом Греции в Москве (посольство Греции в России как и генеральное консульство естественно находились в столице России — Санкт-Петербурге). У четы Бостанжогло родилось три сына (Михаил, Константин, Василий) и три дочери (Елена, Лючия и Александра). Когда они подросли и стали выезжать в «свет» Сергей Александрович влюбился в среднюю сестру и вскоре с ней обвенчался, причем власти имя Лючия заменили на русское Лукия, но до конца жизни бабушку все равно называли Лючия Федоровна. Она получила отличное образование: полный курс гимназии и прекрасное знание русской классической литературы, а также приличное владение французским языком. Греческого языка баба Лютя не знала или полностью забыла, так как я ни разу не слышал, чтобы она разговаривала на этом языке со своими старшими братьями. Баба Лютя была сама грамотность русского языка, и были случаи, когда после того, как мама иногда проверяла мои домашние задания, баба Лютя находила ошибки, пропущенные мамой, человека редкой грамотности.

Как я уже отмечал выше, жили мы в двухэтажном особняке, до революции принадлежавшем семье Поповых. После революции семью «уплотнили», оставив ей две комнаты по 35 кв. м. с окнами, выходящими в переулок. На первом этаже было еще 6 — 7 комнат, разных размеров, в которых проживало 4 семьи. Уже после моего рождения имевшаяся в квартире ванная комната была переоборудована в жилую, и появился еще один жилец, а затем помещение парадного подъезда, которое было закрыто, въехало еще два жильца, а из передней сделали еще одну комнату, где поселилась семья из трех человек. В конце коридора, который шел буквой «Г», была расположена кухня, где стояло 10 — 12, а может и больше столов с керосинками и примусами. В кухне было два водопроводных крана — и это на весь дом. В кухне же был выход во двор — единственный выход из дома, для всех жильцов. В середине коридора была лестница на второй этаж, где было еще 7 или 8 комнат, где проживало еще 5 семей. Таким образом, в нашей квартире в разное время проживало от 35 до 42 жильцов. Туалет, извиняюсь, был один, и по утрам в него всегда выстраивались очереди. Надо сказать, что жильцы этой коммунальной квартиры, в основном, жили дружно, особых ссор в доме не было, но, конечно, без мелких инцидентов на кухне не обходилось. В доме было и подвальное помещение с отдельным входом также со двора. Там проживало еще более 10 семей, во дворе были кирпичные сараи, где жильцы держали дрова и уголь для отопления, так как у каждой комнаты была своя печка В комнате, где жили баба Лютя и дедя был камин, очень красивый и хорошо обогревавший комнату. Но разжигали его довольно редко, так как уголь был дорогой. Камин был сделан по эскизам Васнецова, и, когда в 1964 г. дом сносили, мама и тетя Таня с великим трудом договорились, чтобы его аккуратно разобрали и отправили на хранение в Новодевичий монастырь. Думаю, что сейчас он украшает один из коттеджей на знаменитом Рублёво-Успенском шоссе. Когда мама меня возила гулять в коляске, она познакомилась с Татьяной Петровной Августинович, родившей 15 августа того же года сына Алешу и проживавшую в доме №8, т.е. через дом от нашего. Татьяна Петровна была моложе мамы, очень бойкая дама, общительная и спортивная женщина, так, она занималась в клубе парашютистов — что тогда было очень модно — и совершила несколько десятков прыжков. Ее муж — Лёшин отец — Александр Ильич Зак, был очень веселым и остроумным человеком. Жили они тоже в коммунальной квартире, ранее принадлежавшей его отцу. Семье Заков оставили 4 комнаты из 9 или 10. В одной проживали Алешины бабушка и дедушка, в другой — сестра бабушки, а в двух других — семья Зака младшего.

Наши с Алешей мамы подружились и часто ходили вместе гулять. Когда нам исполнилось года два или три, Татьяна Петровна предложила найти женщину, которая бы с нами гуляла. Вскоре Татьяна Петровна нашла мадам Мари — француженку, которая до революции работала гувернанткой в одной из московских семей. Мадам Мари практически не говорила по-русски, но, естественно, отлично говорила на своем родном языке. Гуляла она с нами по 3 — 4 часа в день сначала в нашем районе, большей частью на Собачьей площадке, а потом водила нас гораздо дальше в зоопарк и даже в район Шмитовских прудов. Она, естественно говорила с нами только по-французски, разучивала с нами стихи французских поэтов и басни Ла Фонтена. У нее была дочь, которая училась в Институте иностранных языков, она тоже говорила с нами по-французски, но французский у нее был уже с небольшим русским акцентом. Какое-то время к нам присоединялись еще один — два мальчика или девочки нашего возраста, но они не приживались и вскоре мы оставались снова вдвоем.

Дачная жизнь

Несмотря на стесненное финансовое положение нашей семьи, мама и папа делали все возможное, чтобы на лето вывозить меня на дачу. Лето 1926 г., а затем и два (или три) последующих года мы жили в Царицыно-дачное. Это был поселок в получасе езды на поезде с Курского вокзала. Я, конечно, не помню, но родители говорили, что в начале лета весь поселок утопал в белых цветах вишни. Снималась одна (или две) комнаты с верандой обязательно с садом, где я мог спокойно играть, а мама доставала портативную пишущую машинку и садилась за работу — собственно говоря, благодаря ее переводам мы и могли снимать дачу. В те годы была введена пятидневка, и выходные падали на дни; заканчивавшиеся на «5» и «0». Поэтому папа приезжал почти каждый день. В выходные, когда мне уже было три — четыре года, мы отправлялись по левую сторону от железной дороги, а жили мы по правой, в прекрасный парк с развалинами бывшего Екатерининского дворца с густыми аллеями и сетью прудов. Уж не знаю от кого стало известно, что очень дешево можно проводить лето на Оке в городе Касимов, что располагался недалеко от Нижнего Новгорода. Так как цены в Царицыне значительно подскочили, решили поехать на лето в Касимов. Это была целая экспедиция: в Касимове делал остановку пароход, ходивший каждую неделю из Москвы (Южный порт) по Москве-реке и Оке. Пароход был старый, шел очень медленно, причаливал к каждой небольшой пристани. Каюта была довольно большая, не очень шумная, и я был и в восторге от путешествия. Плыть был довольно долго — пять или шесть дней. Баба Лютя напекла нам в дорогу целую гору пирожков, которые я стал поглощать с самого утра, а отплывали мы вечером. На каждой стоянке папа выходил на пристань и что-нибудь покупал из съестного, придирчиво выбирая, как ему казалось, самое свежее: он был страшно брезглив! После обеда, за которым я съел еще несметное количество пирожков, я почувствовал себя плохо: температура поднялась до 40 градусов, тошнило и т. д. Папа обратился к капитану с просьбой вызвать врача на следующую стоянку парохода. По-моему это была Елатьма, а может быть другой населенный пункт, но доктор действительно появился, пожилой, как сейчас помню, с седой бородкой клинышком. Осмотрев меня и выслушав маму о съеденных пирожках, он достал из чемоданчика пузырек с касторкой, заставил меня выпить столовую ложку и только сказал: «глотаешь ты еду, как пеликан». Эти его слова я запомнил на всю жизнь (а может быть их мама часто повторяла). Ночью — извиняюсь — пронесло, А утром я был здоров. Поездка на пароходе нам понравилась: спокойная река, изредка попадались лодки с рыбаками-удильщиками, очень мало населенных пунктов, а в основном леса, ухоженные поля и цветущие луга. Папа покупал на пристанях летние ягоды, иногда внушавшие ему доверие молочные продукты. На каждой пристани выходили и садились новые пассажиры, но основная масса ехала до Нижнего Новгорода и обратно — такие поездки тогда только входили в моду. После войны из Москвы отправлялось по несколько пароходов (теплоходов) в день в Нижний Новгород (тогда уже Горький) и Астрахань, а затем и в Ростов и на Валаам с экскурсантами в обе стороны, и свободных мост не было. И, действительно, плыть на пароходе — прекрасный отдых, масса впечатлений и никаких забот.

Кода мы приплыли в Касимов, вместе с нами сошли всего несколько человек — таких же «данников». Папа оставил нас с мамой на пристани с вещами, а сам пошел подбирать пристанище. Так как он был чересчур разборчив, то пришел он самым последним, и мы уже начали волноваться. Но выбрал он в общем неплохой дом с русскими хозяевами (в Касимове жили почти одни татары) и большим садом, он снял две комнаты с отдельным входом. Дом был расположен на левом высоком берегу Оки, в шаговой доступности до реки. Папа снял это помещение, как он оказал «за гроши». Он оставался с нами двое суток, дождавшись нашего же парохода, который дошел до Нижнего Новгорода, простоял там сутки и возвращался в Москву. Папа, естественно побывал на рынке, был удовлетворен разнообразием продуктов, но очень расстроился тем, что на рынке был совсем небольшой выбор говядины, но зато все прилавки ломились от конины. Папа строго-настрого запретил маме покупать конину и кобылье молоко, которое было очень дешевым, а коровье молоко гораздо дороже, как и говядина по сравнению с кониной. За говядиной и коровьим молоком надо было ходить на рынок с раннего утра. Зато овощи и фрукты были на рынке в изобилии и по доступным ценам. После папиного отъезда мы с мамой утром после ее возвращения с рынка (раз в два-три дня) ходили на Оку. Слева от пристани вверх по течению был прекрасный пляж с очень мало покатым дном: мне надо было сделать не менее 8 -10 шагов, чтобы вода достигла груди. На пляже было полно народа, особенно после обеда, но мы ходили утром, когда купающихся и загорающих было еще мало. Ребята, в основном местные татарчата, все хорошо плавали и наперегонки переплывали Оку. Я же барахтался около берега, так как мама запрещала мне заходить далеко в воду. Как-то один из местных мальчиков сказал мне, чтобы я попробовал поплыть вдоль берега, опустив голову в воду и закрыв глаза. Я попробовал: получилось. На следующий день я мог уже проплыть таким способом метров пять-шесть, а затем стал высовывать голову из воды и продолжать плыть. Так, в пять лет я научился плавать, но все равно далеко не заплывал.

В пять лет я уже читал, и мама взяла с собой несколько детских книжек, и после обеда и сна я читал сказки и повести Пушкина, рассказы Сетона — Томсона (тут я, наверное, прихвастнул, я прочитал эти книги год-два позже). Мама же ставила на все послеобеденное время на стол в саду свою пишущую машинку и печатала переводы, которые набрала на все три месяца. К тому времени она уже зарекомендовала себя одной из лучших переводчиц химических статей с английского и немецкого языков. В издательствах, с кем она работала, ей даже давали выбирать «по вкусу» наиболее ей понравившиеся по тематике статьи. Папа приехал в середине августа, чтобы провести с нами отпуск и уехать вместе в Москву. Видимо, у него закрались подозрения, что мама покупала конину, хотя перед его приездом мама вымыла всю посуду и не оставила следов своего «преступления». Даже я понимал, что платить за говядину было в два-три раза дороже, чем за конину, а котлеты из конины были ничуть не хуже, чем из говядины. Однако когда надо было собираться в дорогу, мама одна пошла на рынок и, уж не знаю почему, купила конину. На обратную дорогу она наготовила котлет из чистой конины, которые все-таки отличались от говяжьих и вкусом и запахом; видимо, глухота компенсировалась обонянием, и, когда на пароходе мама дала нам бутерброды с котлетами, разразился скандал, и все котлеты полетели за борт, ели мы то, что папа покупал на пристанях, в основном молочные продукты, овощи, ягоды, маринованные и соленые грибы, в которых он, понимал толк и разглядывал их очень пристально. Подъезжая к Москве, уже в Коломне случилась неприятность. На день рождения мне подарили фотоаппарат «Фотокор» и у меня оставались две кассеты. Подъезжая к Коломне, я увидел очень красивый мост через Оку. При вечернем освещении он так и просился на фотопленку. Я быстро обегал в каюту, достал фотоаппарат и побежал на корму, так как мост уже оказался позади парохода. Сделав два снимка, я пошел к себе в каюту, но был остановлен моряком в форме — помощником капитана. Он отвел меня в свою каюту и стал интересоваться кто я такой, с кем плыву и т.д.. Позвали палу и предъявили ему документ об уголовной ответственности за фотографирование стратегических объектов. Бедный папа сначала ничего не понял, но потом, когда понял, что я снял на свой детский фотоаппарат железнодорожный мост, предъявил свой документ персонального значения, извинился, что недосмотрел за мной, засветил кассеты, после чего мы с миром были отпущены. Помня тот случай, я старался даже за границей, не говоря о нашей стране, не снимать что-либо похожее на стратегический объект.

После Касимова, мы дачу в Царицыне уже больше не ездили. Следующие два или три года родители снимали дачу в Голицыне, в сорока километрах от Москвы по Белорусской железной дороге. Здесь дача стоила дешевле, чем в Царицыне, правда это был не дачный поселок, утопающий в садах, а крупный населенный пункт, но зато здесь был пруд, в котором можно было купаться, а в пяти-шести километрах был лес или скорее перелесок, в котором было очень многое земляники. 3а два или три сезона в Голицыне мне запомнились два события.

Во-первых, к нам два раза приезжали на велосипедах тетя Таня, ее муж дядя Сережа, его брат дядя Коля с женой тетей Нютой. За один день они доезжали до нас по Можайскому шоссе, а затем возвращались в Москву — а это около 100 км. Тетя Таня вышла замуж за Сергея Александровича Бернштейна. Его старший брат Николай Александрович был известным медиком и научным работником, был избран членом-корреспондентом Академии Наук СССР. Тетя Таня, получив высшее образование, работала с Николаем Александровичем. Они изучали способности спортсменов-стайеров, делали выводы и давали советы, как лучше готовиться к соревнованиям и побеждать на них. 0ни, в частности, занимались спортивной подготовкой знаменитых братьев Знаменских, рекордсменами и чемпионами СССР и мира на дистанциях в 5 и 10 км., изучали работу их сердца и дыхания.

Второе, запомнившееся мне событие, это приезд на один из моих дней рождения папиного брата дяди Васи, Василия Георгиевича. Он тогда был еще холостяком, и был страстным рыболовом и охотником, в частности был директором охотничьей мастерской, знал всех известных рыболовов и охотников и очень неплохо по тем временам зарабатывал. Дядя Вася привез мне в подарок удочку, самую современную, состоящую из трех колен. Естественно, удочка была с леской, поплавком, грузом и крючком. После обеда, а дядя Вася любил опрокинуть рюмку-другую (папа практически никогда не пил), все мы пошли на пруд. Дядя Вася надел червя и закинул удочку. Не успел поплавок встать, как все увидели поклевку и, передав мне в руки удилище, закричали: «тащи». Я дернул, и на берегу затрепыхалась довольно крупная плотва (грамм 150—200). Пока все стояли, разинув рты, рыба избавилась от крючка и начала довольно активно прыгать в сторону воды. Папа, одетый в белые брюки и белые туфли, сделал несколько попыток схватить ее, но не тут-то было — она достигла среза воды, вильнула хвостом и была такова. Папа бросился за ней, зашел по колено в воду, но, естественно, безуспешно. И тогда, весь мокрый и грязный, отправился в сопровождении мамы домой, а дядя Вася простоял ее мной на берегу часа полтора, но больше так никто и не клюнул. Это была моя первая, но, увы, не пойманная рыба. С тех пор я неравнодушен к рыбной ловле.

У тети Тани родился сын Саша — мой двоюродный брат, и они тоже начали сжимать дачу. Снимали они дачу на Сходне, на тихой улице в доме с большим участком. Им там понравилось, и они предложили моим родителям поменять Голицыно на Сходню. Съездив на разведку мама с папой нашли на той же улицу дачу с двумя комнатами и верандой и хорошим садом. Муж хозяйки был сослан за 101-й километр (тогда это было наименьшим наказанием). У нее было две взрослые дочери Валя и Леля. Единственным неудобством был их жилец, у которого беспрерывно гремела музыка, естественно, современная эстрада, и который по выходным постоянно ездил на мотоцикле или ремонтировал его.

Дача была расположена буквально в двух шагах от оврага, заросшего лесом, по которому протекала река Сходня. На другой стороне оврага была возвышенность типа холма — «Гучковка», по названию имения фабриканта Гучкова, занимавшего пять-шесть гектаров. Далее по дороге, которая вела к деревне «Новая» и Ленинградскому шоссе ранее находилась дача нашего деда Сергея Александровича Попова, которая была реквизирована после революции и где в, описываемые мною времена, размещался детский дом. На Сходне мы прожили лет восемь вплоть до сентября 1941 г. С переездом на Сходню мама пошла работать и была на даче только во время отпуска. Папа приезжал раза два в неделю — привозил продукты, а со мной жила папина сестра тетя Маня. У папы было три сестры: Елена, Мария и Анна и брат Василий, о котором я уже писал.

Насколько я помню, лет с четырех-пяти меня возили к папиным родственникам, жившим в Климентовском переулке в Замоскворечье. У них была одна довольно большая комната в коммунальной квартире, в которой жила папина мама, Мария Ивановна, баба Маня, и сестры тетя Лена и тетя Маня — обе старые девы. Баба Маня была очень больна, почти не вставала с постели и вскоре умерла. Младшая сестра отца, тетя Аня, вышла замуж, жила отдельно, у нее был сын Виталий — Таля. С ними я познакомился только после войны. В углу комнаты у стола стоял граммофон, старинный и, как оно и положено, с трубой, и при нем было несколько пластинок, которые я все время крутил пока мы были в гостях. Я слушал арии Гремина, Торреодора и Мефистофеля в исполнении Федора Ивановича Шаляпина. Пластинки были с большими дефектами, но музыка и голос Шаляпина запомнились мне на всю жизнь.

Так вот, на Сходню на все лето приезжала тетя Маня, в чье распоряжение я и поступал. Она была верующим человеком, но со мной никогда никаких религиозных тем не обсуждала. Она была малообразованным, но очень честным и порядочным человеком. Тетя Маня занималась хозяйством: готовила, убиралась, стирала. Её сестра, тетя Лена, приезжала только на время своего отпуска, она работала секретарем или бухгалтером с небольшим окладом, и помогала тете Мане вести хозяйство. На даче было довольно просторно, и раза три-четыре за лето на Сходню приезжали баба Лютя и дедя. Мир в нашей дачной довольно разношерстной семье нарушала только ….. кошка. Тетя Маня обожала свою небольшую серую кошку, которую звали Морькой. Дедя же, не знаю почему, терпеть не мог кошек, и кошка чувствовала неприязненное отношение к ней деди и старалась не попадаться к нему на глаза. Все-таки кошки умные животные! Тетя Маня очень любила природу и хорошо ее знала. Когда мы снимали дачу на Сходне, мне было уже лет пять-семь, и я мог ходить с тетей Маней в лес по 7—8 часов. До настоящего леса было три километра, он начинался за деревней «Новой» и простирался до реки Клязьма, на другом берегу которой было поле, превращенное после войны в аэродром Шереметьево. Начинали мы походы в мае со сбора ландышей и бутон-доров, затем отправлялись за ягодами: земляникой, малиной и черникой и потом — за грибами. У нас всюду были свои излюбленные места, которые мы посещали из года в год, и никогда не возвращались пустыми. Вот только не помню, чтобы мы собирали опята, по-видимому мы уезжали в Москву до их появления. Когда мама была в отпуске, она иногда к нам присоединялась, но, как правило, не выдерживала многочасовых и многокилометровых походов и уходила домой.

На мой день рождения я всегда приглашал Алешу Зака и его младшего брата Юрия, а когда я стал школьником и подружился со Славой Калашниковым, то и его. Вместе с двумя-тремя дачными приятелями образовывалась довольно большая команда, и мы играли во что-то вроде казаков-разбойников, с криками носились по обеим сторонам оврага реки Сходни. У Алеши день рождения был в августе, и Татьяна Петровна приглашала нас со Славой к ним на дачу, а снимали они дачу в деревне в трех километрах от станции Апрелевка Киевской железной дороги. Дача стояла рядом с рекой Пахрой, довольно глубокой, с быстрым течением. Туда мы ездили все вместе, но это было уже в школьные годы, когда нам было по 12—13 лет.

Пару раз в эти же годы я ездил к Славке на дачу на Николину Гору, где у него было много друзей, с которыми я знакомился или уже был знаком, так как многие из них учились в нашей школе и даже в нашем классе. Там, в частности, я встретился с Каноном Молодым, впоследствии известным советским разведчикам Ландейлом, просидевшим в послевоенные годы несколько лет в английской тюрьме и про которого был снят замечательный фильм «Мертвый сезон» с Донатом Банионисом в главной роли. С Каноном после его возвращения на Родину мы много раз встречались у Славы на дне рождения и с удовольствием слушали его рассказы о жизни нелегала (разумеется, в пределах дозволенного). Сергей Александрович Бернштейн, окончивший Московский Институт Инженеров Железнодорожного Транспорта и спроектировавший и построивший немало железнодорожных мостов, всю жизнь был неравнодушен к железным дорогам. К тому же он увлекался фотографией, и его снимки были одни из лучших, которые я когда-либо видел. Не сомневаюсь, что даже у фотографов-профессионалов не найдется такое количество черно-белых, а затем и цветных снимков довоенной и послевоенной Москвы, что в коллекции дяди Сережи! Когда он приезжал на дачу, они с Сашей каждое утро ходили на станцию и встречали «Красную стрелу», которая всегда минута в минуту проезжала из Ленинграда в Москву. Дядя Сережа успевал сделать два-три снимка и всегда с удовольствием отмечал четкость организации движения лучшего поезда страны. Иногда я присоединялся к ним, и это было мое первое приобщение к проблемам транспорта. Особым днем на Сходне считалось 18 июля. Это — день ангела, т.е. именин Сергеев, а у нас их было аж четверо: дедя, дядя Сережа, папа и я. Обычно стол накрывали у нас на террасе, и тетя Маня с мамой готовили еду. В нашей семье пили очень мало. Иногда позволял себе рюмочку или две дедя, дядя Сережа и папа вообще не пили, и только мама, тетя Таня и тетя Маня выпивали по рюмке вина за здоровье Сергеев. Обед проходил всегда интересно, одно воспоминание следовало за другим. Эта традиция, к сожалению, ушла вместе с войной.

Дошкольное образование

Вернусь на несколько лет назад. Когда мадам Мари приводила нас с Лешей домой, баба Лютя кормила меня обедом и укладывала спать, а затем разучивала со мной стихи и басни, которые во время прогулок читала нам француженка. Баба Лютя читала мне русские сказки и детские книжки. В то время выпускалась серия для детей «книга за книгой», в которой печатались произведения русских классиков. По-моему баба Лютя прочитала мне всю серию. Уже к пяти годам я сам мог читать русские книжки и вскоре избавил бабу Лютю от чтения вслух, которое все же ее утомляло. Почти одновременно я начал читать и по-французски. У нас сохранилась очень хорошая библиотека русской классики, а также много французских, особенно детских книжек, оставшихся в наследство от мамы и ее сестер. В частности, было две серии детских книг на французском языке: «Голубая библиотека» и «Розовая библиотека», соответственно для мальчиков и девочек. Эти книжки были написаны литературным языком, но простыми словами и выражениями, и воспринимались очень легко. После того, как я прочитал большинство этих рассказов, я, в возрасте 8—9 лет, принялся за Жюля Верна. У нас было томов 8—10 Жюля Верна в красочном издании и прекрасными иллюстрациями. Естественно, я начал с «Детей капитана гранта», а после завершения чтения трилогии прочитал и менее известные eго произведения, предсказавшие космическую эру наших дней: «От земли до луны», «Вокруг луны» и др. Уже позднее, когда я учился в школе, я увлекся «Тремя мушкетерами», проглотил «Двадцать лет спустя», а также рассказы Ги де Момпасана, Мериме и других французских классиков. Чтением на русском языке руководила баба Лютя, и я брал ту или иную книгу с ее позволения. Конечно же в первую очередь здесь был Пушкин, Лермонтов и Гоголь, а затем Лев Толстой (кроме романов), Чехов (кроме пьес) и Тургенев. Однако некоторые произведения откладывались в сторону, и их мне читала на даче вслух мама. Так, большое впечатление произвели на меня прочитанные мамой вслух «Вий» Гоголя и «Вешние веды» Тургенева. Из русской классики зияющей дырой у меня остался Достоевский. У нас дома в прекрасной библиотеке русской классики оказался только первый том сочинений Федора Михайловича, и я прочитал только его рассказы, а что касается романов, то «Преступление и Наказание» я прочитал только в зрелом возрасте. «Идиота» и «Братьев Карамазовых» должен признаться до сих пор не читал.

Однако пора поговорить о проблемах школы. В школу принимали с 7 лет, но мы с Лешей уже умели читать, знали четыре действия арифметики, таблицу умножения. Поэтому мама с Татьяной Петровной решили готовить нас к поступлений сразу в 4-ый класс. Баба Лютя, хотя сама была абсолютно грамотным человеком, но учить меня грамматическим правилам, не делать ошибок, писать изложения и сочинения — она не бралась. Через каких-то знакомых она нашла бывшую гимназическую учительницу русского языка, проживавшую практически рядом с нами, даму лет шестидесяти, имевшую несколько учеников и с удовольствием взявшуюся подготовить меня к школе. Она была в меру строгая, не допускала опозданий, пропусков занятий, невыполнения домашних заданий, звали ее Евгения Арсеньевна. Жила она в одной комнате большой коммунальной квартиры, ранее полностью принадлежавшей какому-то известному художнику или архитектору. Квартира была на 5-ом этаже большого серого дома в Серебряном переулке, шедшему от Арбата к Собачьей площадке, но ближе к ней, чем наш дом. Дойти до дома Евгении Арсеньевны через Собачью площадку занимало 4—5 минут, а когда снесли забор между нашим двором и двором двухэтажного дома, стоявшего против дома учительницы, всего 1—2 минуты. По иронии судьбы этот серый дом, в котором я учился у Евгении Арсеньевны, сыграл в дальнейшем заметную роль в моей жизни. Во время войны из дома выселили всех жильцов и переделали его под военный госпиталь. После окончания войны домом продолжало распоряжаться министерство обороны, и, учитывая его расположение в центре города практически рядом с Министерством Обороны, дом был использован одновременно в качестве поликлиники и госпиталя для высшего командного состава Министерства. Семья моей будущей жены Эллы Ивановны — о чем дальше — была прикреплена к этой поликлинике. Осенью 1961 года отец Эллы был госпитализирован и находился в госпитале де 5 ноября, был выписан, а, на следующей день, 6-ого ноября, умер, в возрасте 55 лет. Мама Эллы несколько раз лежала в госпитале, все обходилось, но в 1980 г. ночью сестра, видимо заснула и не отключила вовремя капельницу — в результате воздух попал в вену, и — смерть. 12 сентября 2001 г. Элла тоже попала в госпиталь, утром чувствовала себя нормально, а после обеда была переведена в реанимацию, где вскоре умерла. Я тоже прикреплен к этой поликлинике, поднимаюсь на тот же пятый этаж к своему лечащему врачу, на том же лифте, что поднимался к Евгении Арсеньевне. Дважды лежал в стационаре госпиталя, но пока там меня еще не «замочили»!!..

Итак, я начал заниматься два-три раза в неделю русским языком. Евгения Арсеньевна методично проходила со мной все правила и исключения из них, склонения и падежи, спряжения времена и наклонения. Прямо окажу, что правила и исключения, изученные с Евгенией Арсеньевной, до сих пор «засели» в моем мозгу. Под ее диктовку я писал диктанты по особенно сложным орфографическим и синтаксическим правилам, особенно по исключениям из них. На дом мне задавалось большое количество всевозможных упражнений, а в дальнейшем изложения и сочинения. В общем, я человек довольно грамотный и обязан атому бабе Люте и Евгении Арсеньевне. Мама рекомендовала Татьяне Петровне договориться с Евгенией Арсеньевной об уроках и для Алеши, но после месячных испытаний у строгой учительницы он не выдержал и перестал ходить на занятия. Весной 1935 г. как я, так и Алеша, были готовы к поступлению в четвертый класс. Татьяна Петровна, которая в отличие от нашей семьи, имела широкие связи во всех интеллектуальных кругах Москвы, рассказала маме, что в районе Остоженки находится очень хорошая школа — Московская опытно-показательная школа имени Лепешинского /МОПШИК/, но туда принимают только детей, живущих в этом районе или «по большому блату». Мама сходила в школу, ей она очень понравилась, но надо было найти «ходы» для поступления. Действительно в ней училось большинство детей партийных и государственных чиновников, живущих в знаменитом Доме на Набережной, дети режиссеров и артистов театра им. Вахтангова, а также дети известных деятелей науки и искусства. Поэтому туда мальчика по фамилии Павлов, не имеющего никакого отношения не только к всемирно известному академику Ивану Павлову, но и к какому-нибудь более или менее известному человеку, той эпохи, вряд ли бы взяли. Мама почувствовала, что можно сыграть на имени известного революционера Лепешинского — ведь недаром школа имеет его имя, и мама направила к директору школы папу с его удостоверением политкаторжанина и книжкой персонального пенсионера. Директор школы Николай Яковлевич Секачев весьма любезно принял папу и сказал, что, конечно, очень уважает заслуги отца перед революцией, но все будет решать подготовка сына, которую определят три преподавателя на экзаменах-собеседованиях, а о дате этого мероприятия папа будет своевременно проинформирован. Папа Алеши, доктор экономических наук Александр Ильич Зак, также побывал у директора школы и также получил «добро» на экзамен-беседу. Таким образом родители взяли курс на наше поступление в эту школу. Надо было активно готовиться к встрече с преподавателями школы.

Единственный урок ритмики

Не могу не рассказать об одном, можно сказать, событии, которое произошло зимой 1934 г. Как я уже писал выше, Алешина мама имела массу знакомых во всех кругах Москвы. И вот однажды она сказала маме, что мы с Алешей приглашены на урок ритмики, который проводится раз в неделю в квартире одного из высокопоставленных чиновников для определенного круга детей нашего возраста. С собой надо было иметь спортивную форму, а одежда должна была иметь презентабельный вид. Мама с бабой Лютей бросились подбирать подходящую экипировку. В назначенный день Татьяна Петровна зашла за мной с Алешей, и мы отправились на Спасо-Песковскую площадь в дом из красного кирпича, сохранившийся до сих пор, расположенный с другой стороны сквера на этой площади напротив теперь всем известного «Спас-Хауза» — резиденции посла США. В то время в этом особняке жил заместитель наркома иностранных дел Карахан, дочь которого также занималась в этой группе. Квартиру, расположенную на 4-ом или 5-ом этаже занимал один из известных соратников В. И. Ленина — Ломов. Нас очень приветливо встретила молодая женщина. В большой квартире были выделены две комнаты для переодевания девочек и мальчиков. Приведшие детей мамы и бабушки были приглашены на чашку чая. Нас ребят, девочек и мальчиков, было человек десять. Как мы поняли, они собирались уже несколько раз и были между собой знакомы. Кроме того, ряд ребят учились в одной школе. Мы собрались в большой комнате с ковром на полу и мебелью, сдвинутой к стенам. Таким образом, в комнате было много свободного места. Начало урока задерживалось. Старшая дочь Ломовых, руководившая мероприятием, начала волноваться. Минут через десять после назначенного времени появилась пожилая женщина с девочкой, по внешнему виду нашей ровесницей. Она была довольно рослой, полноватой и довольно суровой. Когда девочка вышла в спортивной форме, начался урок. Мне очень понравилось то, что мы делали: и ходили, и бегали и играли в мяч, и делали упражнения с палками. Руководила уроком молодая женщина спортивного вида, очень умело и интересно командуя нами. Когда мы переоделись, нас тоже угостили чем-то вкусным. Когда мы уходили, почти все вместе, меня удивило, что около подъезда стояли несколько автомашин, в которых и разместились почти все приглашенные. Татьяна Петровна сказала нам, что приехавшая позже всех девочка — Светлана Сталина. Откровенно говоря, мне эта фамилия ни о чем не говорила, так как в нашей семье о политике разговоров не велось. Из упоминавшихся политических деятелей я знал только фамилии Ворошилов, Буденный и Бухарин. Последнего, видимо, потому, что папа выписывал газету «Известия», главным редактором которой был как раз Бухарин, и он иногда в разговорах с мамой упоминал его фамилию.

Это был единственный случай, когда, мы были на уроке ритмики, так как где-то в это время умерла мама Светланы Надежда Алилуева, и уроки прекратились. На следующий год, поступив в школу, я встретил несколько мальчиков и девочек, ходивших на уроки ритмики, в частности Иру Карахан и Юру Ломова. Они оба учились на класс старше и у обоих вскоре были арестованы отцы. Ира в школе больше не появлялась, а Юра продолжал учиться. Мы с ним много раз встречались уже после войны на почти ежегодных вечерах в школе, а также часто играли в преферанс у одного его родственника.

Мои увлечения. Рыбалка

Несколько слов о моем увлечении рыбалкой. Первое время на Сходне меня одного на речку не пускали, и я ходил с кем-нибудь из взрослых. Речка «Сходня» была узкой и мелкой, но с очень чистой и холодной водой. В одном-двух местах в реке были более глубокие места, где детвора, а иногда и взрослые, купались. Глубина в этих местах мне была где-то по шею, так что утонуть при всем желании было трудно. Во всех же остальных местах реку можно было перейти вброд не замочив трусов. Я привез с собой подаренную мне дядей Васей в Голицыне удочку и пытался хоть кого-нибудь поймать. Там, где было мелко, попадались только малявки (мелкие рыбешки, похожие на кильку, размером 5—6 мм — более крупных размеров я не встречал) и гольцы — рыбки коричневого цвета, похожие на угря, только размером не более 8—10 см и не очень аппетитно выглядевшие. Поэтому весь улов, а он обычно состоял из 4—5 рыбок, отдавался тети Маниной Морьке, готовой съесть любую рыбу. Когда никто не купался в ближнем бочаге, я пробовал ловить там, и два или три раза поймал там плотвичек по 60—70 г. Конечно, это было уже достижение! Но более весомые уловы были еще впереди.

Однажды в конце августа — вода в речке была уже очень холодная — я пошел с удочкой и сел на берегу на бугорок так, что дно реки освещалось солнцем. Вдруг я увидел какое-то движение: против течения медленно двигался косяк каких-то небольших рыбок. Они плыли, тесно прижавшись друг к другу, таких я раньше не видел. Я размотал удочку, надел червя и забросил выше по течению. Когда косяк приблизился к червяку, одна из рыбок бросилась на червя и схватила его. Когда я вытащил удочку, то увидел небольшую рыбку размером 6—8 см серо-зеленого цвета с рядом соединенных между собой иголок на спине, о которые я тут же укололся. Каждый мой заброс удочки оказывался удачным. Выловив штук двадцать этих рыбок, я пошел домой, где тетя Маня тут же сказала, кого я поймал — ершей. Раньше в «Сходне» я их не встречал. В дальнейшей жизни, особенно на зимней рыбалке, я переловил их сотни, если не тысячи штук, причем не таких как этих первых грамм по 15, а до 100 грамм. Это были «королевские» ерши и ловил их я всего раза 2—3 из подо льда на озере Сенеж. Я попросил папу купить мне наметку, и когда он мне ее привез, я начал ее оборудовать: сначала надо было срезать ствол орешника средней толщины, который смог бы согнуться в полудугу, на эту дугу я натянул сетку, а оба конца связал веревкой, которая должна была быть натянутой. Посреди дуги из орешника я закрепил палку длиной метра в два с половиной, а ее конец, желательно с рогулькой на конце, должен упираться в грунт реки. Наметка ставится против течения реки с тем, чтобы ее хвост растягивался по течению. Наметка ставится одним рыбаком под берег реки, желательно у обреза более глубокого места, а второй берет палку с прибитым к концу куском доски размером 10X10 см. Удар такой палки по дну реки или, что лучше, под берег, выгоняет рыбу, и она попадает в наметку. Однажды я не нашел никого из приятелей-рыболовов и пошел с бабой Лютей. Я установил наметку в единственном глубоком бочаге и, держа наметку одной рукой, другой пару раз ударил палкой под берег где-то в метре от наметки. Когда я вынул наметку, моей радости не было предела: в наметке была щука, конечно небольшая, грамм 400—500. Это была первая щука в моей жизни!

Как-то два парня-студента, увидев меня с наметкой, попросили поучаствовать в ловле. Они произвели на нас хорошее впечатление, и баба Лютя разрешила нам втроем пойти вниз по реке, куда обычно мы не ходили. Студенты ставили наметку только в определенных местах, где было глубже и где было много коряг. В одном из таких мест в наметке оказался налим, довольно крупный, весом более килограмма. Мы пошли дальше, прошли под железной дорогой и дошли до места впадения в Сходню речки Горетва. На слиянии двух рек был довольно большой и глубокий бочаг, который студенты обловили со всех сторон и в одном месте поймали еще одного налима почти такого же размера. Они довели меня до дома, мы поделились налимами и договорились сходить с наметкой еще раз через несколько дней. Второй поход был также удачным. Студенты уже изучили реку и не останавливались в тех местах, где трудно было ожидать добычу. Пройдя тот же путь, мы снова поймали двух налимов. Конечно, в этой ловле я не принимал непосредственного участия, все делали они, но наметка-то была моя! Снова поделили добычу поровну и договорились о следующей встрече. Когда мы ходили с тетей Маней по грибы, мы часто выходили к реке «Клязьма». Она была больше Сходни, более глубокая и широкая, рыболовов и купающихся на ней не было. Я знал дорогу и вел за собой студентов, но когда мы подошли к реке, я ее не узнал: в реке было много почему-то очень мутной воды — видимо сказались шедшие в течение нескольких дней проливные дожди. Найдя более или менее подходящее место, где даже высоким парням было по шейку, они установили наметку и стали стучать палкой, но не за 2—3 метра, как обычно, а метров за 7—8. Тот парень, кто держал наметку, начал ее поднимать, когда его напарник был еще метрах в трех от него, сказав, что что-то сильно ударило. Когда он вынул наметку, мы не поверили своим глазам: там были две здоровые рыбины весом каждая килограмма по 2,5 — 3. Как потом мы выяснили с помощью тети Мани (ее отец, мой дедушка, был страстный рыболов, и знал всё обо всех рыбах Европейской России) это были сазаны. Как они попали в Клязьму для меня до сих пор загадка. Дальнейшие попытки ребят повторить свой успех ничем не увенчались: ни выше, ни ниже по течению больше ничего не попалось. Домой мы вернулись довольные и счастливые. Ребята уехали учиться, а я еще долго вспоминал эту удачную рыбалку.

Мы с папой ездили на рыбную ловлю еще трижды. Один раз мы поехали на Пахру попробовать побросать спиннинг, который мне опять-таки подарил дядя Вася на очередной день рождения. Вышли мы на станции Ленино-Дачная Павелецкой железной дороги и пошли по правому берегу реки в сторону Ленинских Горок. При первом же забросе, а ни папа, ни тем более я не умели обращаться со спиннингом, блесна улетела не более, чем метров на десять-двенадцать. Вода была в реке чистой, и мы увидели, как щука, весам грамм 500-б00 хотела схватить блесну, но наши неумелые действия не дали ей этой возможности. Это был единственный мой опыт ловли на спиннинг на долгие годы. И я не возвращался к ловле на спиннинг, наверное, лет пятьдесят. Два другие выезда были более удачными. Через несколько остановок после Сходни находится станция Подсолнечная, недалеко от которой расположено озеро Сенеж. Папа повез меня на это озеро. Мы дошли до рыболовной базы, взяли в аренду лодку и — по совету лодочника — купили немного мальков. Мы выехали на лодке на это чудное озеро, во многих местах заросшее кувшинками и белыми лилиями, и начали ловить. Почти тут же поплавок стал тонуть, но мы спешили и только теряли мальков. Однако после того, как мы набрались терпения и дали поплавку уйти под воду поглубже — поймали окуня, по нашим тогдашним представлениям очень даже приличного — грамм 100—120. Всего нам удалось поймать 9 окуней. Папа давал мне вытаскивать удочку, на которой была поклевка. В то же лето мы еще раз съездили на это озеро. На этот раз мы поймали уже 15 окуней, и некоторые экземпляры тянули примерно грамм на двести. Вот эта рыбалка, наверное, окончательно «зацепила» меня, сделав рыболовом-удильщиком.

Сдача экзаменов в школу

Где-то в конце мая раздался долгожданный звонок: Серёже Павлову был назначено время экзамена. Повела меня, конечно, мама. Школа размещалась во 2-ом Обыденском переулке во дворе против действующей церкви пророка Божьего Ильи. Идти надо было минут 20—25: сначала перейти Арбат, затем перейти весь Староконюшенский переулок, перейти Пречистенку, пройти Всеволожский переулок, выйти на Остоженку и, повернув налево и перейдя на другую сторону, повернуть направо во 2-ой Обыденский переулок. Школа занимала не очень большое трехэтажное здание старой постройки, перед школой был небольшой заасфальтированный двор. Нас ждали. Встретила нас высокая, худая женщина, лет сорока-пяти, представилась: Капиталина Георгиевна, учительница русского языка. Обменявшись несколькими словами с мамой, она повела меня в один из классов, спросила, читал ли я «Дубровского» и «Героя нашего времени». Услышав утвердительный ответ, задала несколько вопросов по грамматике русского языка, в основном ее интересовали исключения из правил. Я их знал, как говорится, на зубок. Потом она предложила мне письменно проспрягать несколько глаголов в разных временах, просклонять несколько существительных вместе с прилагательными. Я все это проделал довольно быстро, стараясь писать красиво и без помарок. Потом мы перешли к диктанту. Я бы не сказал, что он был трудным, но было в нем два или три момента, на которых можно было споткнуться, особенно в синтаксисе. Но подготовка Евгении Арсеньевны дала себя знать — я не сделал ни одной ошибки. Капиталина Георгиевна была явно удовлетворена и отвела меня в соседний класс к учительнице арифметики Зое Ивановне, женщине лет сорока, небольшого роста, но то же с виду довольно строгой. Экзамен по математике был короче: таблица умножения, несколько примеров на деление и три задачи, на которые я, не задумываясь, тут же дал окончательный ответ.

Третьим этапом было собеседование с педологом. Я был одним из последних, кто беседовал с представителем этой дисциплины, так как уже осенью 1935 года педология была объявлена лженаукой, и была исключена из всех школьных программ. Но в мае еще котировалась, и все поступавшие в школы должны были побеседовать с преподавателем-педологом. Меня проверяла молодая женщина, сразу расположившая меня к себе. Я с удовольствием отвечал на ее вопросы, которые касались и семьи и моих интересов, и книг, которые я прочитал, и читаю в настоящее время. Было несколько вопросов на сообразительность, где требовался быстрый ответ. В общем, обе стороны остались довольны друг другом. После итого Капиталина Георгиевна собрала учительниц, пригласила маму и сказала, что я, конечно, хорошо подготовлен и готов к зачислению в четвертый класс. Однако она попросила маму подумать, прежде чем докладывать директору и писать заявление о приеме в четвертый класс. Как она объяснила четвертый класс в школе один, как и большинство других классов. Он переполнен, но дело даже не в этом — класс очень слаб по своему составу, в нем мало способных учеников, поэтому учителя равняются на среднего ученика, знания которого далеки от совершенства, поэтому общий уровень знаний в классе довольно низкий. В то же время сейчас идет набор в третий класс «Б», так как третий класс тоже переполнен, и новых учеников туда направлять не представляется возможным, В новый класс уже зачислено более двадцати новых учеников, в основном очень способных ребят, и учиться в таком классе будет означать получение хороших знаний. Через несколько дней ту же процедуру прошел и Алеша Зак. И мои и Алешины родители вынесли решение в пользу вновь набираемого третьего класса. Тогда еще никто не задумывался, что мы мальчики, и что в один прекрасный день нас призовут в армию. Нам было по 10 лет, значит, школу мы окончим в 1942 году когда нам будет по 17 лет, и у нас будет время поступить в институт. Сказано — сделано. И наши мамы тут же отнесли заявления в школу. Директор наложил резолюцию «принять», и мы стали школьниками.

Школьные годы

Лето, как обычно, я провел на Сходне, но вернулись мы в Москву уже не в середине сентября, а в конце августа. Были приобретены рекомендованные учебники, тетради, ручки, карандаши, портфель и прочие необходимые для школы вещи, включая спортивную форму для уроков физкультуры. И вот 1-го сентября 1935 г., по-моему, уже в 8 часов утра мама повела нас с Алешей в школу. Большинство ребят знали, куда им надо было идти, а мы вынуждены были спросить, где наш класс. Пришли мы туда одни из первых, Классной руководительницей оказалась учительница математики, которая нас экзаменовала. Она подождала, пока собрались практически все вновь поступившие, и принялась рассаживать нас по партам. В классе стояло четыре ряда парт по пять парт в каждом ряду, кроме двух средних рядов, так как вместо двух первых парт в этих рядах был стол учителя. Алеша был меньше всех ростом, и был посажен на первую парту. На первые парты были посажены также ребята в очках. Высоких детей она посадила на задние парты. Остальные ребята оказались на вторых-четвертых партах. Меня посадили на четвертую парту в третьем от окон ряду рядом с мальчиком примерно одного и того же роста, звали его Олег. Учеников оказалось порядка тридцати человек. Почти никто никого не знал, за исключением нескольких человек, как позже выяснилось живших летом на уже знаменитой Николиной Горе.

К концу учебного дня за мной и Алешей пришла мама, и уже известным маршрутом мы пошли домой. Мы шли с Алешей, а рядом с мамой шел худенький рыжеволосый мальчик, немного выше меня ростом. Они о чем-то беспрерывно говорили между собой, и мы с Алешей, как не пытались вклиниться в их разговор, не смогли. Оказалось, что это был Слава Калашников, живший в большем доме в Староконюшенном переулке недалеко от Арбата. Когда мы с Алешей разобрались, что он из нашего класса (в первый день познакомиться со всеми учениками класса было довольно сложно), мы договорились, что будем ходить в школу втроем. И, действительно, с тех пор мы ходили в школу вместе, но уже без сопровождения взрослых.

Знакомство с одноклассниками шло постепенно. В первую очередь познакомились, конечно, с соседями. Мой сосед Олег Пирогов оказался очень веселым, компанейским мальчиком, сыном известного солиста Большого театра Александра Пирогова, уже тогда народного артиста. СССР. Олег жил с мамой, с которой Пирогов был в разводе, женившись на солистке Большого театра Заслуженной артистке России Жуковской. Впереди нас сидели две девочки, немного старше нас, Туся Рудик и Ира Малыгина, причем Туся была с Николиной Горы, а родители Иры имели какое-то отношение к театру им. Вахтангова. Сзади нас сидел Сережа Вляхер, очень интересный и умный мальчик, увлеченный наукой — биологией. Рядом с Алешей посадили Галю Берлину, то же ходившую в очках и жившую рядом со Славкой в соседнем доме, но так как Галя всегда и всюду опаздывала, она с нами не ходила. На четвертой парте, но во втором от окон ряду, сидел еще один Сережа — Лобашков — сын известного артиста театра им. Вахтангова, а рядом с ним Гарик Варейкис, приехавший из Воронежа — сын первого секретаря Воронежского обкома партии. На первой парте в нашем ряду сидела очень полная девочка — Лиля Кучмина, дочь начальника Московской железной дороги, а рядом с ней Валя Валескалн, дочь какого-то партийного работника из Прибалтики. Лиля Кучмина запомнилась мне тем, что в 4-ом классе она уже не появилась. Мы тогда еще не знали, что начались аресты сначала видных чиновников, и отец этой девочки был арестован.

На уроках Капиталины Сергеевны и Зои Ивановны я аккуратно выполнял все задания и делал домашние задания, хотя мне все это было хорошо знакомо. В дневнике у меня были одни отличные отметки: за ответы на уроках, за контрольные работы и диктанты. За третий класс я получил почетную грамоту. Надо сказать, что в третьем и четвертом классах отличников в классе было много — десять, если не больше. Но в более старших классах их число уменьшалось, и остались всего несколько человек. Появились учителя и других дисциплин. Физкультуру преподавал Тихон Николаевич, уже пожилой, по моим тогдашним понятиям — мужчина, который очень интересно проводил уроки. По выходным Тихон Николаевич устраивал для всех желающих учеников — причем от первого до десятого класса — походы по Подмосковью, а зимой — лыжные походы, с проведением разного рода игр и соревнований. Я только один раз ходил в такой поход, как раз на Николину Гору, и мне очень понравилось. Я до сих пор жалею, что не принимал участия в этих походах, но я просто не мог, ведь по выходным мы с папой продолжали ездить в разные места ближнего Подмосковья.

Учителем пения был Иван Иванович Потоцкий, который организовал хор-класс из учеников третьих-шестых классов. Раз в неделю проводил репетиции, а два-три раза в месяц выводил хор-класс на концерты в разные дома культуры, где исполнялись разученные песни, которые всегда пользовались успехом. Уж не знаю почему, но на первом же уроке пения он предложил мне участвовать в хор-классе. У меня никогда не было голоса, вообще слон наступил мне на оба уха, но, видимо, сказались уроки музыки, которыми меня буквально мучили мама и баба Лютя. Они настроили рояль, стоявший у бабы Люти в комнате, и пригласили учительницу музыки из Гнесинского училища. Дедя, баба Лютя и мама хорошо играли на рояле, и как же их внук и сын не будет играть на этом инструменте!? Я два или три года мучился по два раза в неделю, разучивая различные гаммы и каноны, а потом и простейшие этюды, а в остальные дни исполнял домашние задания под контролем бабы Люти. Потом я взмолился, и эти занятия были прекращены. Возможно знание нот и клавиш, приобретенные на этих уроках, и подтолкнуло учителя музыки Потоцкого записать меня в хор-класс. Однако уже в четвертом классе мне подобное предложение сделано не было, и я в хоре я уже не пел. Были у нас еще уроки рисования, которые продолжались, по-моему, до 7-го класса. Учителя часто менялись, и я никого из них не запомнил. Рисовать я никогда не умел, а когда надо было представить какой-то рисунок на четвертную оценку, за меня это делала мама, и у меня и по этому предмету всегда стояло «отлично».

Единственной осечкой за пять лет учебы с 3-го по 7-ой классы включительно у меня был экзаменационный диктант в 3-ем классе. Диктант был на редкость легкий, и, наверное, половина класса получила «отлично». Как сейчас помню: последнее слово в этом диктанте было слово «помощь». Я прекрасно знал правило, о том, что после существительных женского рода, оканчивающихся на шипящую нужно ставить мягкий знак. Но почему-то у меня перед глазами появилась надпись на санитарной машине «скорая помощь» без мягкого знака. Олег Пирогов, поставив мягкий знак, опросил меня почему я его не поставил. Я ответил, что по-моему не нужно, и, Олег, во всем следовавший за мной на контрольных работах, особенно по математике, зачеркнул свой «ь». Естественно мы оба получили за первый экзамен по «4», но так как во всех четвертях у нас были пятерки, нам годовую вывели «5», и я получил «Почетную грамоту». Забегая вперед, скажу, что и за 4-й, и за 5-ый и за 6-ой, и за 7-ой классы у меня не было ни одной «4» в четверти ни по одному предмету, и я получил «Похвальные грамоты» за все эти классы.

Один раз мне угрожала четверка в четверти — по ботанике. Это было в пятом или шестом классе, в самом конце четверти я получил «4» за ответ у доски, и Мария Николаевна, наша учительница по биологии, и к тому же завуч, сказала мне, что я должен сдать ей весь материал за первую четверть, иначе она поставит в четверти «4». Поэтому когда мы ездили с папой гулять в Царицыно, я все время в поезде штудировал ботанику и выучил все по-моему почти наизусть. Мария Николаевна гоняла меня по всему курсу, была полностью удовлетворена, и дневник не был испорчен «четверкой».

Не помню сейчас в 3-ем или в 4-ом классе нас принимали в пионеры. Все было очень торжественно обставлено, принимали нас в Музее имени В. И. Ленина. Принимали ребят двух третьих классов. Приняли всех за исключением нескольких мальчиков, из-за плохого поведения и успеваемости. За все эти годы я побывал на всех «ответственных» должностях: пионервожатый, староста класса, редактор стенгазеты. Помню, как в восьмом классе, будучи пионервожатым, я единственный в классе ходил в красном галстуке. Но больше всего мне нравилась работа редактора стенной газеты. Мне помогали Алеша, Олег и Сережа Бляхер, писавшие в газету неплохие стихи, передовые я писал всегда сам, а оформлять газету помогали девочки во главе с Валей Бродской, будущей художницей и дочерью художника. Название газеты мы взяли необычное: «Зеркало», а под названием приписка: «неча на зеркало пенять, коли рожа крива». Сначала это название не понравилось вышестоящим товарищам, в частности кому-то из комитета комсомола, но оно все же сохранилось, и газета выходила под этим названием четыре или пять лет, причем ни одного номера не выходило без критики в стихах или прозе в адрес пионервожатой школы, комитета комсомола, учителей и даже директора школы.

Директор школы набирал учеников из интеллигенции, но ему было предписано, чтобы 10% учеников набирались из детей жителей района, в котором была расположена школа. В нашем классе было несколько девочек и мальчиков из этой квоты, причем, если девочки переходили из класса в класс без проблем, то мальчики чуть ли не в каждом классе оставались на второй год. Одним из таких ребят был Коля Резчиков. В 4-ом классе это был уже парень лет тринадцати-четырнадцати. Классная руководитель, видимо, решила, что парень будет лучше учиться, если рядом будет сидеть отличник и выбор пал на меня, разлучив меня с Олегом Пироговым и пересадив на последнюю парту к Резчикову. Не прошло и недели как произошло следующее: на одном из уроков я отвечал с места, закончив ответ, сел на свое место, а Резчиков подставил мне, слава Богу, не ручку с пером, а кисточку, но она все равно даже через брюки проколола мне, извиняюсь, заднее место (хорошо еще, что эта кисточка не попала в задний проход). Меня отправили в медпункт, но ничего страшного не нашли, а Николая отстранили от посещения школы на три дня. Я занял свое место на парте рядом с Олегом. На этом инцидент был исчерпан.

Еще один неприятный случай произошел в 1936 или в 1937 гг. На перемене мы часто устраивали поединки по борьбе. В этих боях участвовали Гарик Варейнис, Славка и я. Ребята стояли вокруг и подбадривали одного из нас. И вот один раз, когда я боролся со Славкой, мы стукнулись о стену, на которой висел портрет товарища Сталина. В эти годы портреты вождя уже в обязательном порядке были во всех классах. Портрет упал, осколки разлетелись по полу. Появился директор школы и сказал нам, чтобы завтра утром портрет висел на месте под стеклом. Мама где-то нашла новое стекло, вставила портрет, и мы его повесили на место к приходу учеников и учительницы. Таким образом, все обошлось, хотя могло все это кончиться весьма плачевно.

Театральное образование

Уже в третьем классе у нас образовалось несколько групп «по интересам». Вокруг Олега Пирогова, Алеши Зак и меня объединились Слава Калашников и Сережа Бляхер. Дружил я и с Сережей Лобашковым и Шурой Бобковым. В эти годы мы часто ходили в театры. Олег Пирогов доставал контрамарки в Большей театр. Мы практически прослушали весь оперный репертуар Большого. В те годы шла конкуренция между Александром Пироговым и Марком Рейзеном, но мы ходили на спектакли только с участием Пирогова. Конкуренция между ведущими басами обострилась с приходом в театр Максима Дормидонтовича Михайлова. До Большого он служил в Елоховском Соборе, и многие москвичи ходили в Собор специально, чтобы послушать Михайлова. Олег очень переживал приход в театр Михайлова, у которого был очень глубокий и красивый бас, и он практически монополизировал роли Сусанина и Колчака. Единственным его недостатком была тучность, он почти не двигался по сцене и пел, неподвижно стоя на сцене. Я, правда, несколько раз был на спектаклях с его участием, но это было уже после войны, когда Пирогов уже выступал крайне редко, так как много пил.

Сережа Лобашков организовывал нам походы в театр им. Вахтангова, где мы посмотрели, конечно «Принцессу Турандот», «Много шума из ничего» и еще не мало спектаклей. Когда мы познакомились не только с учениками нашего класса, но и с другими близкими нам по возрасту ребятами, то оказалось, что в параллельном 3-ем А классе учатся дети знаменитых Вахтанговцев, которые впоследствии сами стали знаменитыми: Женя Симонов, который сменил знаменитого Рубена Николаевича и ставшего худруком Вахтанговского театра, Кира Раппопорт, ставший известным кинорежиссером, Вадим Толчанов и другие. В этом же классе учился средний сын Анастаса Ивановича Микояна Алеша, а классом старше — Володя. Старший сын Анастаса Ивановича Степан учился в старших классах, а два самых младших сына Серго и Вано учились на два — три класса позже нас. В старших классах нашей школы училась дочь Орджоникидзе и сын Артема Сергеева.

Мои театральные познания не ограничились походами с Олегом и Сережей. Еще до школы мама меня водила в тот же Большой на «Лебединое озеро» и «Спящую красавицу», на «Снегурочку» и «Царя Салтана». С большим удовольствием я посмотрел во МХАТе «Синюю птицу», «Царя Бориса» с Хмелевым в заглавной роли, «Таланты и поклонники», а также в Малом театре «Ревизора», «Горе от ума» и ряд пьес Островского. Но главным спектаклем, на который дедя достал нам билеты в третий ряд партера был «Вишневый сад», который был посвящен сорокалетию МХАТа. В нем играли: Раневская — Книппер-Чехова, Гаева — Качалов, Епиходова — Москвин, Лопатина — Добронравов, Фирса — Тарханов. Все они уже были Народными артистами СССР. В спектакле также были заняты: Коренева, Степанова, Ханаева, Трофимов, т.е. лучшего состава было трудно себе вообразить, и играл этот прекрасный ансамбль замечательно. Думаю, что многие «старики» прощались с любимой сценой. Спектакль произвел на нас с мамой колоссальное впечатление, и лучшего спектакля — не только «Вишневого сада», а вообще — я больше никогда не видел.

Мое театральнее образование продолжилось в 6 — 8 классах в походах в театры со Славкой, в основном в филиал малого. Он размещался тогда на той же театральной площади в помещении детского театра. Мы считали особым шиком, а покупали мы самые дешевые билеты на галерку, сидеть не на своих местах, а желательно в партере или в бельэтаже. Как правило нам это удавалось, так как многие зрители опаздывали. Однажды на одной из пьес Островского в пяти действиях нам удалось посидеть в первом действии в партере, во втором — в бельэтаже, и так поднимаясь все выше и выше, оказались на своей галерке и то не на своих местах, а на ряд ниже. Мы тогда этим были страшно горды.

Вообще в нашей школе учились дети всех чиновников, проживавших в знаменитом Доме на Набережной. Поэтому, когда начались в 1936—1937 гг. аресты известных людей, они одновременно затронули и нашу школу. Надо отдать должное директору школы Николаю Яковлевичу Секачеву. Он не давал в обиду детей репрессированных. Уж не знаю, как ему это удавалось, но только, за редким исключением, таких учеников не отчисляли, не отдавали в детские дома или колонии, а они все оставались в школе и не подвергались никаким гонениям. В нашем классе это коснулось нескольких человек и, в первую очередь, Алешу Зака, у которого был арестован отец. Родители Ольги Рубинштейн, Володи Шамберга, пришедшего к нам в 6-ой класс, Лили Кучминой, о который я уже писал выше, а также Демченко (сын наркома сельского хозяйства), проучившийся у нас всего лишь месяца три, тоже пострадали.

Кстати, я несколько раз упоминал Дом на Набережной, а побывал я в нем всего два раза. Первый раз, когда нас только что приняли в пионеры, а меня выбрали вожатым. Тогда только что спасли челюскинцев, и все хотели посмотреть на героя-челюскинца. Видимо, директор договорился с героем-летчиком Михаилом Васильевичем Водопьяновым, проживавшим в этом доме. Выделили делегацию из трех пионеров, меня назначили старшим и отправили приглашать героя в школу. М. В. Водопьянов нас очень по-дружески принял, показал несколько фотографией своего самолета, дал нам подержать Звезду Героя, угостил чаем и дал согласие приходить в школу. Второй раз я побывал в этом Доме у Демченко, когда он пригласил нас, нескольких мальчиков, поиграть в бесчисленное число игрушек, которые у него были. В основном это были танки, пушки, бронемашины, которые мы видели в первый раз и не очень знали, как в них играть. Зато я посмотрел на квартиру, мебель, довольно пустые комнаты, что не произвело ни на меня и ни на кого из товарищей особого впечатления. Совсем вскоре после этого посещения квартиры Демченко исчез из класса и школы.

Большая неприятность произошла с Сережей Бляхером. Его отец видный ученый-биолог доктор биологических наук занимался генетикой, которой увлекся и Сережа. В это время шли острые научные дискуссии в области биологии. Ярый противник генетики Трофим Денисович Лысенко втерся в доверие к И. В. Сталину и подготовил Постановление ЦК и Совнаркома о запрете псевдонауки Вейсманизма-Морганизма (по фамилиям ученых-генетиков — основателей этой отрасли биологии). Все научные учреждения, занимавшиеся генетикой были закрыты, а сотрудники уволены, а многие даже репрессированы. Не знаю, был ли арестован отец Сережи, но он заработал инфаркт и вскоре скончался. Сережа после окончания 8-го класса больше в школе не появлялся.

Обстановка в мире с каждым днем ухудшалась. В конце августа 1939 г. было подписано советско-германское соглашение, 1-го сентября, когда мы пришли в 7-ой класс, началась Вторая Мировая Война, а зимой 1939—1940 гг. — советско-финская война. Весной 1940 г. советское правительство назначило нового министра обороны С. Т. Тимошенко, сменившего на этом посту ветерана партии Климента Ефремовича Ворошилова. Одним из первых приказов нового министра был приказ о призыве в Красную Армию. В нем предусматривалась отмена отсрочки от призыва в армию лиц, достигших 18-летнего возраста, независимо от того, окончил призывник школу или продолжает учиться. Получалось, что я не получу аттестат о среднем образовании, так как меня призовут в армию в начале июня 1943 г., когда мне исполнится восемнадцать дет, и я не успею сдать выпускные экзамены.

Когда, после окончания мной 7-го класса (лето 1940 года) мы переехали на Сходню, в один из воскресных дней мама взяла меня на прогулку. Мы гуляли по дорожке вдоль реки, и мама в течение двух часов говорила мне о серьезности положения, так как надо обязательно уйти в армию с аттестатом зрелости, иначе поступить в ВУЗ после армии будет практически невозможно. Что делать мама сама не знала и не делала никаких конкретных предложений. Я же, понимая всю сложность положения, никак не хотел оставлять свой родной класс. Мама сводила меня следующей зимой на лекцию известного в то время экономиста Варги, который обрисовал положение дел в мире и всячески старался убедить аудиторию, что стране ничего не грозит, но прослушавший лекцию народ понял, что война не за горами.

Попытка перепрыгнуть один класс

Когда мы пришли в школу в 8-ой класс, то с удивлением увидели нового ученика — Уника Фохта, учившегося до этого в параллельном классе. Уник сел за парту с Алешей Середняковым за нами с Олегом Пироговым. В 8-ом классе историю СССР нам преподавал профессор Степан Савич Кривцов. Это был настоящий ученый, очень умело и интересно ведший уроки. Когда он не приходил на урок, его заменяла его супруга Анастасия Викторовна Фохт, тоже очень известный историк, доцент, отлично знавший предмет и проводившей уроки очень интересно. Оказалось, что Уник — сын Анастасии Викторовны, а Степан Савич ее второй муж. Всё шло как обычно до конца декабря. Где-то 21—22 декабря я услышал спор между Уником и Алешей Середняковым о сроках сдачи экзаменов. Какие экзамены в декабре?! Я обернулся и спросил их в чем дело. Тогда они мне рассказали, что получено разрешение директора школы о сдаче ими в конце декабря экзаменов по химии, математике и физике за второе полугодие восьмого класса с тем, чтобы с началом третьей четверти перейти в 9-ый класс, а остальные предметы за второе полугодие 8-го класса сдавать постепенно в течение 3-ей четверти. Первый экзамен по химии назначен на следующий день. Они также мне сказали, что все эти дни с сентября по декабрь брали частные уроки по этим трем предметам.

Химию я знал хорошо. К тому же мы со Славой Калашниковым, который уже выбрал себе химию, как будущую специальность, ходили к нашему преподавателю химии в кружок. Она одновременно преподавала химию на химфаке МГУ и с нами занималась в кружке около двух лет. Я там узнал многое из того, что не проходят в школе. Придя домой, я взял учебник химии и прочитал в нем материал, который проходят в третьей и четвертой четверти. Не найдя в этом материале ничего сложного, я позвонил маме на работу и попросил ее прийти домой пораньше. Я рассказал маме о плане Уника Фохта и Алеши Середнякова и попросил завтра утром сходить к директору школы и попросить его дать разрешение мне сдавать экзамены вместе с ними. Мама согласилась, хотя высказала сомнение что директор даст на это свое согласие, однако потом решила, что скажет, что я тоже занимался этими предметами. После этого мы с мамой просидели до позднего вечера над учебником, и оказалось, что я не знал только способы промышленного производства серной кислоты. Мама мне подробно объяснила все три способа, изложенных в учебнике, кое-что добавила, а потом немного погоняла по другим разделам. На следующее утро мы пошли в школу к 8-ми часам утра, та как Николай Яковлевич, живший рядом со школой, приходил на работу раньше всех. Мама попала к нему первой. Он ее хорошо знал, так как она регулярно ходила на родительские собрания, активно работала в общественном совете школы, а также знал меня как отличника и примерного ученика. После небольших колебаний директор дал согласие на мое участие в этом эксперименте и проинформировал об этом учительницу химии. На третьем уроке учительница химии забрала нас троих и посадила на свободные места в 10-ом классе, где она давала урок, дав каждому из нас листок с задачами на решение довольно сложных реакций с кислотами и щелочами. Учительница собрала наши листочки, отвела нас в кабинет химии и начала проверять наши ответы. У Алеши Середнякова она нашла кучу ошибок, и сказала, что она даже не станет экзаменовать его устно. Нас же с Уником она оставила и стала задавать вопросы по программе второго полугодия. Мне досталась как раз тема получения серной кислоты, и я неплохо ее изложил. Уник немного поплыл, но учительница в принципе была удовлетворена и поставила нам обоим зачеты. Оставалась физика. Если с химией я был на «Ты» с большой буквы, то с физикой я был на «Вы». Особенно мне не давалась механика, а как раз-то ее и преподавали в 8-ом классе. Экзамен назначили на 30-е декабря. Оставшиеся три дня мы не ходили в школу, а зубрили физику. Молодая учительница физики вела свой предмет в нашем классе, я регулярно получал пятерки и за ответы и за четверть, но другое дело знать предмет и сдавать экзамен только по учебнику. Особенно не давались мне задачи. Мама то же не была сильна в физике, и помочь мне не могла.

Когда мы пришли в школу в кабинет физики, на душе у меня было более чем тоскливо, а Уник хорохорился и держался молодцом. Но на первом же вопросе мы оба поплыли, не сумев правильно сформулировать ни одного закона, я уже не говорю о задачах, которые мы ни отдельно, ни вместе так и не решили. Учительница позвала директора школы и сообщила ему, что с такими знаниями она пропустить нас не может. На коротком совещании, на котором кроме учительницы и директора присутствовали также Анастасия Викторовна и мама, где кстати они и познакомились, было принято решение дать нам 12 дней, благо наступали каникулы, и в первый же день новой четверти повторить экзамен. Учительница, которая не хотела брать на себя ответственность, попросила пригласить на экзамен профессора Перышкина, преподавателя МГУ, соавтора известного учебника по физике и преподававшего физику в 10-ом классе нашей школы. Нам посоветовали ознакомиться еще с несколькими трудами по физике, кроме учебника. Анастасия Викторовна, которая прониклась к маме симпатиями, предложила отвезти нас на дачу на Николиной Горе и оставить нас двоих на все каникулы, снабдив соответствующим запасом продуктов. Мама согласилась, и на следующий же день нас отвезли на Николину Гору, причем Уник успел набрать десятка полтора книг, вернее каких-то учебников по физике, предназначенных не для средней школы, а для институтов и то специализированных.

За 10 или 11 дней мы с Уником, кстати, крепко подружившись за эти дни, прилежно штудировали учебники и заглядывали в другие книги. Гуляли мы очень мало и только в большом саду при доме. Никто ни разу к нам не зашел. Мы сами топили печь и готовили себе еду, зато спали по 9—10 часов и просыпались только от уханья совы, которая обосновалась где-то рядом с дачей, но потом просто на нее не реагировали. Сказать, чтобы мы хорошо усвоили материал второго полугодия 8-го класса, по-моему, трудно, но по крайней мере мы уже разбирались в основных законах, умели их правильно формулировать, а главное научились решать задачи, правда не все, но большинство. 11-го января за нами прислали машину и отвезли в Москву. На следующий день состоялась экзекуция. Присутствовал при этом директор и приехал Перышкин, совсем еще молодой интересный мужчина, никак не похожий на профессора. В принципе мы ответили на все вопросы, конечно, не без шероховатостей, но ответили. Когда экзекуция закончилась, нас попросили подождать в соседнем классе, но вместо этого мы спрятались в кабинете биологии, где нас довольно долго не могли найти. Все обошлось благополучно, и помог этому, видимо, Перышкин, который был приятно удивлен принесенными Уником полтора десятком учебников, причем не менее половины из которых принадлежали перу Перышкина. Уник, не краснея, сказал, что все эти книги мы проштудировали. Директор тоже был явно доволен и разрешил нам на следующий день занять места в 9-ом классе.

Прыжок из восьмого класса состоялся

На следующий день мы пришли в 9-ый класс, в котором и так было около 40 учеников, причем только 6 мальчиков. Мы представились классному руководителю Константину Константиновичу Сикорскому. Он приготовил уже нам парту, последнюю в крайнем ряду рядом с входом в класс. Не помню, кто сидел впереди нас, а с боку то же в последнем ряду сидели две Николо-Горки Таня Дамир и Наташа Кекчеева, которых Уник хорошо знал. Из знакомых мне был только Юра Ломов, который сидел за одной партой с Володей Микояном. Честно говоря, всех учеников класса я так и не узнал до конца занятий. Учителя же все были знакомые, кроме К. К. Сикорского, ведшего математику. Уже на второй или третий день нас стали спрашивать, мы готовили домашние задания, как и другие ученики, и особых проблем ни по одному предмету у нас не возникало. По литературе, биологии, географии и истории мы не зависели от знаний 8-го класса и первых двух четвертей 9-го класса, поэтому мы ничем не выделялись среди других учеников. Иностранный язык в 9-ом классе был немецкий, но оказалось, что «Коварство и Любовь» Евгении Арсеньевны были более чем достаточны для третей четверти девятого класса. Уник же знал язык с детства и сразу стал первым учеником в классе по немецкому языку; по алгебре и геометрии я просмотрел учебник за первое полугодие, и скоро мог решать задачи как в классе, так и дома.

Я еще не рассказал о неприятности, которая со мной случилась в мае 1940 г. На большой перемене мы пошли поиграть в волейбол в сад, расположенный с другой стороны школы. Там была оборудована хорошая волейбольная площадка с натянутой по всем правилам сеткой, а площадка была залита асфальтом. Я во все игры играл, наверное, слишком увлеченно, и тут, отбив мяч со всей своей медвежьей ловкостью, упал навзничь и потерял сознание. Меня отвели (или отнесли) в медпункт, привели в чувство, но все же идти я не мог. Тогда директор достал машину, и меня отвезли домой. Так как у меня во всех четвертях стояли одни пятерки, то Совет школы во главе с директором принял решение освободить меня от экзаменов, а тогда экзамены проводились в 4-ом, 7-ом и 10-м классах, и выдал мне очередную подвальную грамоту. Сотрясения мозга у меня, по-видимому, не было, несколько раз приходил школьный врач и разрешил мне гулять. В следующее воскресенье мы с папой, как всегда куда-то поехали на воздух. Мы шли по Арбату, когда вдруг я увидел, что по другой стороне улицы идет Николай Яковлевич, но он нас, вернее меня, не заметил. Оказывалось, он шел к нам проведать меня. Вот каким удивительным человеком был наш директор школы Николай Яковлевич Секачев!

Расскажу еще об одном эпизоде, происшедшем в 8-ом классе. На площади Дзержинского, напротив метро открыли пивной автомат: опускай монету (уж не помню какого достоинства, или несколько монет), подставляй кружку и получай порцию пива. Олег Пирогов, а он всегда был заводилой, кликнул клич всем ребятам езжать на Лубянку (кстати, площадь Дзержинского в народе чаще называлась Лубянкой). И мы все вылезли через окно, а наш класс был на первом этаже с окнами, выходившими в сад, и в обход школьного двора побежали к метро. Мы все в первый раз попробовали пиво, и не скажу, что оно нам понравилось, во всяком случае, мне. Из мальчиков не принял участие в этой вылазке только Эмка Гулидов, за что тут же получил прозвище Эмиль-Гуль-Дезертирова. Конечно, было назначено собрание класса, нас здорово пожурили, но так как нас было пол класса, то никаких административных мер принято не было. Третья и четвертая четверти прошли нормально, правда у меня, не помню по каким предметам, появилось две или три четверки в четвертных оценках. Но с этого года в 9-ых классах ввели экзамены, чуть ли не по всем основным предметам. Главным экзаменов считалась география, так как эта оценка шла в аттестат. По географии мы получили пятерки. Остальные экзамены мы сдали тоже благополучно, я получил все пятерки, а Уник одну или две четверки по математике. Оставался экзамен по физике. Опять физика! В общем-то, я материал знал, особенно неплохо за первые две четверти, но когда вышел отвечать, то наступило какое-то затмение. Еще на первые два вопроса я ответил довольно прилично, а на два следующих промычал что-то невразумительное. Все же мне поставили «3», а с учетом пятерок в четвертях вывели годовую четверку.

После экзаменов инициативная группа, а такая всегда находится, предложила устроить вечеринку. Так как в классе были в основном девочки, то нас с Уником начали уговаривать, не отказываться. Уник согласился почти сразу. Я долго колебался, так как танцевать не умел, в таких мероприятиях никогда не участвовал, но все же дал согласие. Собралось человек 16—18 в квартире у Тетериной, не помню, как ее звали, недалеко от меня в переулке Сивцев-Вражке. Немного выпили какого-то вина, съели бутерброды, и все начали танцевать. Мне было до безумия скучно, но Уник разошелся и никак не хотел уходить, а без него я тоже не хотел покидать это мероприятие. Когда я, наконец, вынудил Уника собираться, было уже около трех часов ночи. Оказывается, начиная с полуночи, наши родители начали не на шутку волноваться и каждые 10—15 минут мама и Анастасия Викторовна перезванивались, а мы им не дали телефона квартиры этой девочки, правда и сами его не знали. Уже где-то с половины переулка я увидел вывешивающуюся из окна маму, которая, увидев меня, побежала звонить Анастасии Викторовне. Конечно, нам здорово досталось! И было за что!

Начало великой отечественной войны

Была уже середина июня 1941 г., и мы поехали на Сходню. Надо сказать, что все эти дела с прыжком из 8-го в 9-ый класс, не дали мне возможности вступить в комсомол. Все мои товарищи по 8-му классу были приняты в комсомол в третьей четверти 8-о класса, а одноклассники по 9-му классу стали комсомольцами за год до нашего с Уником прихода к ним в класс. Когда гитлеровцы напали на нашу страну, райком комсомола объявил мобилизацию всех комсомольцев и отправил их под Вязьму рыть противотанковые окопы. Собирали комсомольцев по домашним адресам, так как школы были закрыты. Так как я не был комсомольцем, то до меня этот призыв не дошел. В начале июля кто-то позвонил домой и передал бабе Люте, что надо явиться в школу. Я поехал в Москву и пошел в школу. Там никого не было, и мне посоветовали пойти в райком комсомола. В райком меня не пустили, так как у меня не было комсомольского билета. Таких как я набралось человек тридцать, если не больше. В это время начали передавать историческое выступление Иосифа Виссарионовича Сталина, и в течение часа мы все стояли и внимательно слушали выступление. Когда оно закончилось, к нам вышел один из руководителей райкома и сказал нам, чтобы мы разъезжались по местам проживания и там обращались в райкомы комсомола, так как Московской области требуется помощь молодежи в сельском хозяйстве.

Приехав на Сходню, мы с моим соседом, тоже дачником и не комсомольцем, пошли в школу и обратились в комсомольский комитет. Нам тут же выписали направление на работу в колхоз деревни ««Новая». Председатель колхоза, когда мы его нашли, долго думал как нaс использовать, а потом привел на колхозный двор, отдал в наше распоряжение лошадь с телегой, дал пилу и топор, а также схему владений колхоза и велел заготовить столбы и врывать их по периметру колхозных земель. Конюх показал нам как надо запрягать лошадь, а председатель велел докладывать ему каждую неделю о проделанной работе. До сих пор не могу понять целесообразность этой работы для колхоза, когда враг наступал по всем фронтам. Мы исправно ходили на работу, научились быстро запрягать лошадь, которая вскоре начала нас признавать, и вкопали энное число столбов, пронумеровав их и написав на столбах принадлежность земель колхозу «Новая». Однако уже к концу августа задание нам поменяли: из Москвы стали привозить большое количество женщин и немного мужчин, которые рыли противотанковые рвы между деревнями «Новая» и «Черкизово» по обе стороны Ленинградского шоссе. Нам же погрузили на телегу бочку и велели заполнять ее из колодца водой и развозить вдоль окопа и поить строителей водой. Было очень жарко, и к нам выстраивались целые очереди. Вычерпав всю воду, мы отправлялись к колодцу за следующей порцией, и так целый день.

В средине июня немцы начали бомбить Москву. Баба Лютя и дедя оставались в Москве, а мама и папа стали каждый день после работы приезжать на Сходню. Однажды ночью при очередной бомбежке фугасная бомба попала в театр им. Вахтангова, а так как он находился недалеко от нашего дома, баба и дедя почувствовали сильный толчок, к тому же взрывом выбило несколько стекол в наших комнатах, тогда мама собрала в сумку документы и наиболее ценные вещи и уговорила своих родителей перебраться на Сходню. Сама же мама почти не приезжала на дачу, так как дежурила па ночам на крыше дома, где была редакция ее журнала. Папа продолжал работать и приезжал каждый день: его по возрасту и инвалидности освободили от дежурств по защите города от зажигательных бомб.

Так как все школы в Москве были закрыты, то мне посоветовали пойти в школу поселка Сходня. Это была десятилетка, размещенная в новом здании. Меня очень хорошо приняли и, посмотрев на мою справку об окончании девяти классов, да еще на отметки, зачислили учеником школы. Но я походил в эту школу меньше двух недель, так как папа, регулярно заезжавший на квартиру, привез известие, что все ученики девятых и десятых классов должны явиться в школу 14 сентября. Мы все собрались в указанный день, и разошлись по классам, решив, что сейчас начнутся занятия. Но пришел директор и объявил, что мы все мобилизованы на оказание помощи колхозам и совхозам Московской области, и должны явиться на вокзал с необходимым набором вещей, рассчитанным примерно на месяц. Нашей школе выделен Зарайский район, пожалуй, самый отдаленный от Москвы. Мама быстро собрала мне вещи и на следующее утро мы собрались на вокзале и поехали в Зарайск. На вокзале нас встречали три подводы: две для девочек и одна для нас. Ребят оказалось 8 человек: Юра Ломов, Володя Микоян, Ростик Буянов, Кожевников, Самохин, Слава Калашников, Уник и я. Слава за лето сдал экстерном экзамены за 9-й класс в школе в Староконюшенном переулке, где учился его старший брат, и таким образом снова оказался рядом со мной. Повезли нас в разные стороны. Утром подняли нас в 6 утра. Уник накануне разведал куда будут направлять на работу. Оказалось, что двое будут каждый день отвозить на приемный пункт, расположенный рядом со станцией, на телеге мешки с зерном. Остальные будут убирать картошку. Узнав у меня, что я научился запрягать лошадь, он быстро оделся и пошел к председателю колхоза, предложив наши услуги по перевозке зерна. Председатель согласился, посмотрев как я довольно ловко запряг лошадь. Так мы с Уником и ездили весь месяц на станцию с мешками с зерном. Конечно их надо было загрузить и разгрузить, а затем идти рядам с телегой 20 км. Иногда по ровной дороге и под горку мы позволяли себе по очереди садиться на телегу, так как груз был тяжелый и лошадь с трудом его тащила. Зато на обратном пути мы спокойно ехали на телеге, к тому же и лошадь бежала домой быстрее. К моменту нашего возвращения ребята тоже приходили с уборки картофеля. Кормили нас очень хорошо. Утром давали гречневую кашу с молоком, в обед наваристые щи или борщ с мясом, а вечером мясо с картошкой и кружкой молока. Спали мы в амбаре, на толстом слое соломы, а когда стало холодать, нам дали одеяла. Ложились мы рано, но засыпали поздно, так как «травили» анекдоты. Информацию о положении на фронтах мы получали по радио, громкоговоритель был установлен посреди села, недалеко от нас, и из газет. Когда мы с Уником успевали купить газеты на станции, народ их моментально расхватывал.

16 Октября

14 октября пришла команда из Москвы всем возвращаться. На следующий день нас отвезли на станцию, девочек тоже, и мы поехали домой. Мы думали, что на следующий день начнем заниматься, но утром 16-го нам объявили, что до особого распоряжения школа работать не будет. Мы разошлись по домам. В нашей школе было тихо, но когда мы со Славой проходили мимо школы №59, где он сдавал экзамены и знал, где расположены физический и химический кабинеты, а они находились на первом этаже, мы увидели, как мальчишки разбирают приборы и всё, что может пригодиться, как говориться в хозяйстве, тащат из школы. Когда папа пришел домой, а с моим отъездом в колхоз, все мои вернулись со Сходни в Москву, он рассказал, что все шоссе Энтузиастов, а это шоссе вело на восток, в Горький, было запружено грузовиками, автобусами, автомашинами набитыми людьми. Много народа шло пешком с рюкзаками или чемоданами на плечах. Город охватила паника. Конечно тут было не до учебы. Бомбежки стали реже, но все равно два-три раза в неделю продолжались. Дедя ушел с работы, так как транспорт ходил очень нерегулярно, а идти пешком до района Павелецкого вокзала, где был музей Бахрушина, он не мог. Мама же с папой продолжали ездить на работу. Мама продолжала еще и дежурить по ночам, правда уже не каждую ночь.

По радио, а у всех были радиоточки, как их называли «тарелки», постоянно объявляли: «Слушайте важное сообщение», но его так и не было. Из сводок Совинформбюро было понятно, что немцы взяли Вязьму и продвигаются к Москве. Плохо стало с питанием, ввели карточки, но по ним можно было получить только хлеб, остальные продукты, заложенные в каточках — сахар, масло, крупы и т.д., не отоваривались. Вовсю шла эвакуация различного рода учреждений, заводов, институтов, имевших отношение к обороне. Почти каждый вечер звучали сигналы воздушной тревоги, хотя бомбежки проводились все реже и реже. Нас, ребят шестнадцати лет, через школу собрали в Центральном доме пионеров, что недалеко от метро Кировские Ворота, и провели двухнедельные курсы-сборы по военной подготовке: строевая подготовка, уставы (строевой и внутренней службы), а также устройство трехлинейки, т.е. винтовки 1891 г. выпуска. Курсы закончились экзаменами, которые я сдал на все пятерки и получил соответствующее удостоверение. Через несколько дней меня пригласили в военкомат и дали команду по вечерам командовать взводом мужчин, которые не были призваны в армию по возрасту, состоянию здоровья, или имеющих бронь. Я должен был преподавать тоже, что прослушал на курсах. В заместители мне определили офицера — милиционера, из политработников, которого все звали «комиссар». Занятия проводились через день, по будням, по три часа. Зато я стал получать рабочую карточку, т.е. 600 г хлеба. Служащие, мама с папой, получали 500 г. Иждивенцы, баба и дедя, а также тетя Паша, няня моей мамы и ее сестер, которая жила в отдельной комнате на втором этаже, но пока у нее были силы помогала бабе Люте по хозяйству. Во время войны тетя Паша умерла.

Занятия по программе 10-го класса

В конце ноября мне почти одновременно позвонили Слава и Уник и сообщили, что родители Наташи Кекчеевей решили собрать группу десятиклассников и подготовить их к экзаменам на аттестат зрелости. В группу вошли Наташа Кекчеева, Таня Дамир, Галя Хазова, Ира Стеслицкая, Уник, Слава, а также две девочки и мальчик из другой школы, ученики Анны Христофоровны, сестры папы Наташи Кекчеевой, которая всю жизнь преподавала математику в старших классах школы Мартьяновой. Уроки будут проводиться три раза в неделю, с десяти утра до двух часов дня, в квартире Кекчеевых. С родителей надо ежемесячно собирать по тем временам небольшую сумму в 50 или 100 рублей. Мои родители тут же дали согласие, и уже на следующий день занятия начались. Математику преподавала Мария Христофоровна, историю Анастасия Викторовна, а физику и химию Крикор Христофорович — молодей профессор МГУ, необычайно интересный и остроумный ученый. Нам давали большие домашние задания, а во время занятий только читали лекции и объясняли правила. Литературу и биологию мы учили сами. Половина группы держалась обособленно, это были четыре Никологорца: Наташа, Таня, Слава, Уник и примкнувший к ним я. После занятий мы часто шли к Тане Дамир, где часа два играли в дурака и травили байки.

Как известно зима в этом году была очень суровая, и у нас кончались дрова. Ближайший дровяной склад был на берегу реки Москва, где-то чуть ниже нынешнего Белого Дома. Папа отпросился с работы, и мы с ним ранним утром пошли на склад, вновь папе помогли его документы, и мы оказались в огромной очереди, конечно не первыми, но и не последними. Очередь двигалась медленно, и мы куда-то ходили греться. В полдень заработало радио и мы услыхали сообщение Совинформбюро о разгроме немецко-фашистских войск под Москвой. Ликование народа было огромным, но отпуск дров не прекращался ни на минуту, и уже где-то через полтора часа папа договорился с возчиком, мы погрузили дрова и повезли их домой. Надо было еще перенести дрова в сарай и аккуратно их сложить. Раз в неделю я их колол на небольшие поленья так, чтобы они влезали в печки, а два-три раза в неделю, по вечерам, приносил их в комнаты и растапливал печки.

Аттестат зрелости

В конце февраля вышло постановление Моссовета об организации консультационных пунктов при одной из школ в каждом районе города. В нашем районе выбор пал на одну из лучших школ Москвы — №29, где директором была одна из лучших преподавателей города Мартьянова (школа так и называлась Мартьяновкой). Школа занимала очень хорошее здание на Зубовском бульваре близ Зубовской площади. Эти консультационные пункты открывались только для выпускных классов, для 7-ых — неполной средней школы, и 10-х — для средней школы. Занятия для 10-х классов были разбиты на три части: первые два месяца — математика, занятия и экзамены, затем два месяца — химия, история и иностранный язык, и последние два месяца — литература и физика. Мария Христофоровна, как свой человек в школе, зачислила нашу группу целиком, и сразу же начала вести занятия. Фактически это было повторение того, что мы проходили с ней же у Кекчеевых. В конце апреля прошли письменные и устные экзамены по алгебре и геометрии с применением тригонометрии. Вся наша группа сдала экзамены успешно, чего нельзя было сказать об остальных учениках, записавшихся на курсы. Историю преподавала Анастасия Викторовна, и она же принимала экзамены. Химию — преподавательница из нашей школы. Так что проблем с экзаменами по этим предметам у меня не было. Что касается английского языка, то мы попали к преподавателю из нашей школы. Я немного подогнал английский во время занятий, и получил заслуженную пятерку. Уже после того как я сдал английский, я встретил преподавательницу немецкого языка из 9-го класса. Она позвала меня к себе, взяла зачетную ведомость и, вписав в нее мою фамилию, поставила «отлично». Таким образом, у меня в аттестате образовалось сразу две пятерки по иностранному языку, причем, не по тому, который я прилично знал.

Наступил июль, а с ним и последние занятия по литературе и физике. По физике мы занимались только вдвоем с Уником. Преподаватель был довольно молодой человек, который уже успел побывать на фронте, где был довольно серьезно ранен. У него не действовала одна рука, и для того, чтобы собирать различного рода приборы, он просил нас ему помогать. Мы с удовольствием помогали ему, особенно старался Уник, который проводил по несколько часов в физическом кабинете и даже помогал в качестве лаборанта проводить преподавателю занятия в других группах.

В самом начале августа поступило указание прекратить занятия, принять экзамены и отправить всех учеников в Московскую область на помощь колхозам и совхозам. Директором было принято решение провести письменный экзамен по литературе, т.е. сочинение, а литературу устную и физику — оценить по совокупности оценок, полученных на занятиях. Значит основным было сочинение. Я не задумывался, выбрал Шекспира, какую-то тему по Гамлету. Главное в любом сочинении — не сделать ошибок. Это я выполнил и получил «отлично». Но получить аттестат зрелости можно было только после «стажировки» в совхозе или колхозе. Все мои товарищи поехали на Николину Гору, где в соседнем колхозе деревни Аксиньино им были обеспечены необходимые справки. Я же вместе с другими выпускниками получил направление в совхоз. В третий раз в 1941/42 гг. я поехал на сельхоз работы, однако на этот раз в совсем незнакомой компании. Сбор группы был на Павелецком вокзале. Сопровождал нас один из преподавателей. Собралось около сорока человек, конечно в основном девушки. Ребят набралось человек десять. Преподаватель произвел проверку по списку. Оказались все на месте кроме одного или двух. Довезли нас до станции Михнево, оттуда повезли на крытых грузовиках в совхоз имени ХХVII съезда КПСС, примерно в 25 км от станции.

В совхозе нас встретили очень приветливо, разместили в нескольких избах, кормили хорошо, а утром распределили по рабочим местам. На этот раз мои дружеские отношения с лошадями не пригодились. Всех ребят отправили на стогование снопов пшеницы. Работали мы с рассвета до обеда, работа была тяжелой, особенно, когда ты находился наверху стога. Когда урожай был собран, и стога были сложены, нас перебросили на перевозку урожая на пункт приема на станции Михнево, но в отличие от Зарайска перевозили зерно на грузовиках, и нас, ребят, разбили на три группы по три человека. Мы должны были загружать мешки по пятьдесят килограмм, т.е. снимать мешки с весов, нести их на плече к машине, поднимать мешок в машину и укладывать там так, чтобы вошло больше мешков. Мы ехали в кузове на мешках, а в кабине рядом с водителем ехал ответственный от совхоза за сдачу зерна. Каждая перевозка продолжалась примерно 4 часа, смены менялись, так как работала то одна, то две машины. Поэтому иногда приходилось делать по две ездки, что было очень тяжело. Пока мы не перевезли всё зерно, предназначенное для сдачи, нас не отпустили, а потом выдали бумаги о выполнении задания, отвезли на станцию и отправили в Москву. На следующее утро я пошел в 29-ую школу и получил аттестат «отличника», который в ту пору заменял золотую медаль и давал право на поступление в любое учебное заведение.

Студент строительного факультета МИИТа

Сразу стал вопрос о выборе ВУЗа. К сентябрю все вступительные экзамены были давно закончены, но «аттестат отличника» позволял мне подать документы и быть зачисленным в любой ВУЗ. С 6-го класса меня интересовала химия, недаром мы со Славой Калашниковым регулярно ходили на химический факультет МГУ, где преподавала наша учительница химии. До сих пор не могу сам себе объяснить, почему я вдруг решил поступить в Московский Институт Инженеров Железнодорожного Транспорта, да еще на строительный факультет, хотя не только к строительству, но даже просто к черчению, у меня душа никогда не лежала. Видимо повлияла биография мужа тети Тани Сергея Александровича Бернштейна, который окончил этот институт и именно этот факультет, построил целый ряд мостов, а буквально незадолго до войны защитил докторскую диссертацию, получил звание профессора, был назначен заведующим кафедрой в танковой академии и стал полковником. Другого объяснения моему поступку я не вижу. Но дело было сделано, я стал студентом МИИТа. Институт был расположен в районе театра Советской армии, т.е. довольно далеко от дома, добираться надо было на нескольких трамваях. В здании МИИТа, кроме факультетов и кафедр самого института, был размещен Ленинградский Институт Железнодорожного Транспорта, эвакуированный в Москву. Студентов было много, в основном девушки. Все понимали, что все ребята в 1943 г. будут призваны в армию. Кроме известных по школе предметов /физика, химия, иностранный язык, черчение/ изучали и новые предметы: дифференциальное исчисление, начертательная геометрия, марксизм-ленинизм. Обучение состояло из лекций, семинарских занятий, проводившихся в группах по 10—15 студентов. В школе мне математика девалась чрезвычайно легко, здесь же дифференциальное исчисление давалось мне с большим трудом.

Однако самое главное, в эти месяцы было питание. В нашей семье было 2 служебных и 4 /вместе с тетей Пашей/ иждивенческих карточки, на которые выдавали только хлеб — 500 г — по служебной и 400 г — по иждивенческой карточке. Других продуктов по карточкам не выдавалось, хотя в карточках были талоны, и на сахар, и на мясо, и на крупы, и на масло. На рынках ничего не было или продавалось очень дорого. Со мной в группе учился парень из Серпухова, он был намного старше остальных студентов, был ранен на фронте, он говорил, что на рынке в Серпухове все продукты значительно дешевле, чем в Москве, а также можно поменять на продукты вещи в хорошем состоянии. Он сам ездил в Серпухов почти на каждый выходной день, но у него был пропуск для этих поездок, в то время выезд из Москвы и въезд в Москву был строго ограничен, и без пропусков никого не выпускали и не впускали, и никакие прописки или другие подобного рода документы не принимались во внимание. Этот студент сказал, что поехать в Серпухов все же возможно, если приехать на станцию Москва-Каланчевская за пару часов до отхода поезда с Курского вокзала и залезть на верхнюю третью полку, то можно проехать на ней до Серпухова, так как контроль осуществляется только при посадке, и контролеры во время движения поезда на верхние полки внимания не обращают. Еще один студент и я приняли решение рискнуть и отправились в путь в ближайшую субботу. До Серпухова мы добрались благополучно, если не считать того, что при выходе надо было предъявить документы, которых у нас не было, но мы были молоды и сумели перелезть через заграждение. Переночевали мы у нашего серпуховского приятеля, а рано утром пошли на большой рынок, где продавали, покупали, меняли и т. д.

Мама дала мне несколько неплохих вещей женской одежды, а также сохранившиеся каким-то чудом две полировки, пожалуй, это был самый ходовой товар, и к четырем часам дня мы вернулись в дом серпуховского товарища в принципе довольные добытыми продуктами (несколько буханок хлеба, немного крупы и сала). Поезд отправлялся в 6 часов вечера. Опять контроль, и очень строгий. Наш серпуховской товарищ подвел нас к мужскому туалету и показал, что если вылезти через окно, то попадешь в ту часть туалета, который имеет выход на перрон. Мой товарищ тут же полез в окно и спокойно вышел на перрон, где уже стоял наш состав. Я же, более толстый и менее спортивный, с большим трудом пролез в довольно узкое окно. Когда вылез, то… оказался в объятиях милиционера, который провел меня в отделении милиции. Там я предъявил паспорт с московской пропиской и студенческий билет, но это не произвело на милиционеров никакого впечатления. Больше часа я просидел в милиции, не зная, что же решит милицейское начальство. Видимо и милицейское начальство не знало, что со мной делать. Минуты за три до отхода поезда меня провели к поезду, и что-то сказав проводнику, впихнули в поезд. Однако на этом мои приключения не закончились: пришли контролеры и, не увидев у меня билета, высадили на первой же остановке. Это была станция Гривно, на которой стоял воинский эшелон. За ночь мороз усилился, и я здорово замерз. Вышедшие покурить солдаты посадили меня к себе в вагон, и я доехал с ними до последней станции перед Курским вокзалом, откуда добрался до дома. Привезенные продукты помогли продержаться несколько дней, но больше я в такую авантюрную поездку не поехал. К тому же надвигалась экзаменационная сессия. Надо было сдавать зачеты, а затем экзамены. Я сдал на «отлично» три экзамена: химию, иностранный язык, уже не помню какой, но только не французский, так как преподавателя французского языка на кафедре иностранных языков не было, и экзамен по марксизму-ленинизму. В то время на лекциях и семинарах по этому предмету изучались только работы товарища И. В. Сталина. Особенно хорошо надо было знать речь И. В. Сталина 3 июля, его речь на историческом параде на Красной площади 7 ноября 1941 г. Что же касается других экзаменов дело обстояло хуже. По начертательной геометрии надо было сначала сдать зачет, т.е. сделать и защитить чертеж по индивидуальному заданию, и я практически весь январь просидел над этим чертежом. Я никогда не был хорошим чертежником, хотя имел «пять» по черчению. О сдаче экзамена по дифференциальному исчислению и по физике я и не мечтал, так как этими предметами не занимался, почти не ходил на лекции, не посещал семинары и лабораторные занятия. Вообще в то время я задумался о том, зачем и почему я поступил в этот институт, ведь никакого влечения к железнодорожному транспорту и строительству я не испытывал, и завидовал Славе, который целеустремленно поступил на химический факультет МГУ.

Главное, зимой 1941—42 гг. было питание, и я посвящал продовольственным вопросам практически все время. Я узнал, что в районе Белорусского вокзала на левой стороне Ленинградского проспекта, напротив часового завода, работает столовая при фабрике-кухне. В этой столовой можно было пообедать за небольшую плату. Столовая открывалась в 12.00, обедов хватало человек на восемьдесят. Поэтому надо было приезжать туда не позднее половины двенадцатого. Хлеба в столовой не давали, и выносить еду из столовой выносить было нельзя. По вечерам раза два в неделю я ходил в Филиал Большего театра, брал билет на галерку, прослушал по несколько раз весь оперный репертуар театра, а в антракте шел в буфет, где продавались бутерброды с колбасой, а иногда даже с красной икрой. В Москве продолжались воздушные тревоги. Единственный раз, когда я попал в бомбоубежище, был как раз при возвращении из театра, когда милиция всех отправляла в метро на Арбатской площади. Вообще же все мы в бомбоубежище не ходили и пережидали бомбежки дома. Гитлеровцы бомбили Москву все реже и реже, и жители уже меньше боялись ночных бомбежек.

В ноябре 1942 г. нашу семью постигло большое горе: 16 ноября скончался дедя Сережа, как тогда говорили от «грудной жабы», видимо от инфаркта. Умер он без мучений, утром, практически во сне. В первый раз в жизни я видел мертвого человека, да еще родного. Похороны взял на себя музей Бахрушина. Похоронили дедю на семейном участке, на Ваганьковском кладбище, было много народа, в основном из театрального мира. Мама всеми силами поддерживала бабу Лютю, которая ужасно переживала.

Воспоминания моего дедушки Павлова С. С. Часть 2

Призыв в армию

В начале февраля я уже, практически, закончил чертежи по начерталке, и 12 февраля подчищал чертеж, когда где-то в полдень пришел молодой парень и вручил мне под расписку повестку военкомата.

В полученной повестке мне предписывалось явиться в военкомат в тот же день. Там находился призывной пункт. Дома была только баба Лютя. У меня уже был собран небольшой рюкзак с необходимыми вещами. Я сразу же собрался и пошел по указанному адресу — в здание Фрунзенского райкома партии, где и размещался призывной пункт. Там я прошел медицинскую комиссию, где было велено постричься под машинку. Тут же на призывном пункте была организована стрижка призывников. Я было занял очередь, но заглянул в «парикмахерскую», где с головы недалеко от входа сидевшего парня падали его длинные волосы и большое количество, как я понял, вшей, хотя я и видел этих насекомых в первый раз в жизни. Я побежал в парикмахерскую на Арбате, которая продолжала работать. Постригшись, я вернулся на призывной пункт и предстал перед призывной комиссией, где мне сообщили, что я призван в Красную армию и направляюсь для прохождения службы во 2-ое Московское пехотное училище. Вскоре нас, человек двадцать, построили и повезли на грузовике в район Фили, где размещалось училище. После войны в зданиях итого училища было организовано Московское суворовское училище.

В тот же вечер нас отвезли в Центральные бани, где забрали нашу гражданскую одежду и выдали военную форму. Как и всем другим ребятам, мне выдали положенное обмундирование, в том числе ботинки и обмотки. Никто нам не объяснил, как обращаться с обмотками. Ботинки мне достались слишком узкие для моей широкой ноги, и, когда я надел неумело намотанную портянку, то оказалось, что они здорово жмут. Но, конечно, никто менять ботинки мне не позволил. Выйдя из бани, я сумел позвонить из автомата домой и рассказать, куда меня определили.

Попал я в роту минометчиков, в которой готовили командный состав для минометных частей. Со мной во взводе были ребята моего года рождения, в большинстве из Москвы, но были ребята и из других областей. Со средним образование был, по-моему, только я один. Курсанты были распределены по расчетам. Несколько расчетов создавали взвод. В расчете было 4 человека: командир и три курсанта, которые в походах должны были нести три части восьмидесяти двух миллиметрового миномета — основного миномета пехотных частей. Мне досталась плита — самая тяжелая часть миномета. Правда, нести ее на спине было удобно, чем две других части: ствол и опору; конечно, по весу они не такие тяжелые, как плита, но нести их в походе было очень неудобно.

Кроме обязательной строевой подготовки мы изучали материальную часть миномета и тренировались в быстрой разборке и сборке. Потом начали готовиться к стрельбе, изучали, как рассчитывать попадание в цель, несколько раз нас поднимали ночью по тревоге, и мы совершали марш-бросок по I5—20 км. В один из таких походов я плохо надел ботинки и до кровяных мозолей стер ноги. Меня освободили от занятий на несколько дней.

Через несколько дней после зачисления в училище на торжественной линейке мы приняли присягу.

Пребывание в пехотном училище мне запомнилось одним ЧП, которое произошло с моими командирами. Раз в неделю нас возили в баню, как правило, в Центральные бани. Во время одного из таких выездов наш помощник командира взвода и старшина роты вместе с двумя другими старшинами рот решили погулять и прибыли в училище на два часа позднее нас, курсантов. Опоздание более, чем на два часа квалифицировалось как дезертирство. Была организована выездная сессия военного суда. В клуб, где проходило заседание суда, было собрано более 800 курсантов, наш взвод и рота были представлены в полном составе. Суд признал всех четырех виновными, лишил их воинских званий и приговорил каждого из них к семи годам заключения с заменой штрафным батальоном. Конечно, это произвело на нас, курсантов, большое впечатление.

По воскресным дням занятий не было, и было разрешено посещение родственников. Так как училище находилось в городе, и до него можно было доехать даже на трамвае, два или три раза приезжала мама, а папа приезжал каждое воскресенье, и вскоре я понял, что папа написал письмо и ходит в городской военкомат с просьбой перевести меня в другое училище, более близкое выбранной мной специальности. Как не странно, но его просьбу удовлетворили и в начале апреля он приехал с документами из Горвоенкомата, в которых предписывалось произвести со мной расчет и под ответственность отца перевести меня в Московское военно-инженерное училище. Мне выдали мою гражданскую одежду, в которой я поступил в училище, а я сдал обмундирование.

Курсант военно-инженерного училища

Новое училище размещалось в Московской области в поселке Болшево, куда ходят электрички с Ярославского вокзала. Мы заехали на несколько часов домой и поехали на новое место службы. Мы довольно быстро нашли училище, и папа сдал меня соответствующим начальникам. Меня поместили в отдельно стоящий домик, служивший в училище карантином. Там уже было три или четыре человека в форме рядовых.

Комиссия под председательством начальника училища состоялась в штабе училища через несколько дней. Председательствующий задал мне несколько вопросов. Одним из первых был вопрос о том, кем я прихожусь академику Панкратовой? Хорошо, что мама мне как-то сказала, что мама Уника, Анастасия Викторовна, дружит с Анной Михайловной Панкратовой, известным историком, одним из двух академиков по истории СССР, членом ЦК партии. Я не растерялся и сказал, что это моя тетя, и понял, что моему переводу в это училище помогло не столько папино ходатайство, сколько просьба А.М.Панкратовой, которую попросила об этом Анастасия Викторовна. Начальник училища сказал, что училище готовит не строителей, а саперов, и хотя курсантов учат и строительному делу, но главное направление подготовки — подрывное дело, т.е. минирование и разминирование, и поинтересовался, как я к этому отношусь. Я подтвердил свое желание учиться в этом училище.

Меня зачислили в 3-ю роту, которая занимала второй этаж одного из корпусов. Основным помещением была казарма. В левой ее части, ближе к входу стояли двуярусные кровати, остальное пространство было занято одноярусными кроватями. Они стояли рядом по две кровати с проходом между ними, где размещались две тумбочки и один стул, рота была уже полностью укомплектована. Меня определили во второй взвод, из четырех. На двуярусных кроватях был размещен первый взвод. Командиром одного из отделений был сержант Кавтарадзе, как я понял, имевший «мохнатую руку» где-то наверху. Он занимал нижнюю кровать в конце ряда у окна. Так как в двух рядах, где размещался второй взвод, все места были заняты, те меня разместили на верхней кровати над Кавтарадзе. Помощником командира взвода был старший сержант Путилин. Он занимал первую кровать в третьем ряду рядом с довольно широким пространством для построения роты, отделенным от казармы колоннами. С другой стороны размещения роты находились довольно большая туалетная и оружейная комната, а напротив — просторная Ленинская комната.

Командиром третьей роты был старший лейтенант Гаркуша, а командиром первого взвода лейтенант Дятлов. Он же исполнял обязанности командира второго взвода. Командир роты присутствовал на мандатной комиссии и, видимо, дал согласие на зачисление меня в свою роту. Поэтому, когда меня привели в помещение роты, когда я представился ему и лейтенанту Дятлову, они минут двадцать подробно расспрашивали меня о моей учебе и общественной работе. Мне показали мое спальное место и направили к помощнику командира взвода, которому я и доложил о моем зачислении во взвод. Как я вскоре понял, это был довольно ограниченный парень, чуть старше меня и очень гордившийся своим положением. Командирам Отделения оказался сержант Минаев, мужчина лет тридцати с высшим образованием, стремящийся выслужиться перед начальством.

Состав курсантов первого взвода резко отличался от состава второго; большинство курсантов первого взвода были возрастными, т.е. там было мало мальчиков-призывников семнадцати лет, которые все попали в третий и четвертый взводы. Среди курсантов первого взвода было несколько тридцатилетних мужчин с высшим образованием. Особенно запомнился курсант Кузнецов, перенесший блокаду Ленинграда. Правда, и во втором взводе, кроме Минаева, был инженер-мостостроитель Радзинский.

Здесь надо остановиться на двух курсантах-художниках. В нашем, втором взводе был Миловидов. Мы его редко видели на занятиях, так как все время, отведенное на занятия, он работал в казарме, разрисовывая ее стены, в результате уже через полгода стены казармы были очень красиво расписаны картинами российской природы. Особенно красиво была оформлена ленинская комната. После завершения этой работы наша казарма стала обязательным объектом для посещения различного рода комиссий и отдельных должностных лиц, постоянно приезжавших с контрольными функциями. Вторым курсантом-художником был Даниил Митлянский, курсант первого взвода. Он страшно ревновал Миловидова, который первый предложил командиру роты расписать стены казармы и Ленинской комнаты. Вскоре после моего зачисления у командира роты родилась идея: выпускать красивую ротную стенгазету. Он явно запомнил мой доклад в первый день моего прихода в роту, когда я рассказал, что был редактором стенгазеты, и пригласил Митлянского и меня, поручив нам воплотить в жизнь его идею. Мы с Даней Митлянским дали свое согласие и сразу же приступили к выпуску стенгазеты к 1 мая. Даня оформил два ватманских листа, красиво разрисовав их лозунгами и рисунками, оставив места для заметок. В течение нескольких дней я беседовал с командирами всех четырех взводов, а также с рядом младших командиров и курсантов. При этом я не настаивал, чтобы они писали заметки, а просил высказать пожелания, о чем бы они хотели рассказать в газете. После этого я сам написал передовую и пять-шесть заметок по различным вопросам жизни роты и взводов, согласовав их с теми, с кем я беседовал, и за чьей подписью помещалась заметка. Даня красивым почерком вмонтировал эти заметки в газету. Получилось очень красиво и политически выдержано. Командиру роты понравилось. Особенно порадовало его присуждение газете первого места политотделом училища. Мы с Митлянским получили внеочередные увольнения на одни сутки и незамедлительно воспользовались этим разрешением и съездили домой. На всем протяжении нашего пребывания в училище мы продолжали выпускать газету и получать увольнительные для поездок домой.

Я до сих пор не могу понять, как формировался в роте младший командный состав. Так, старшиной роты был мужчина лет сорока, фронтовик, где получил звание старшины. Я называю воинские звания «старшина», «сержант» и другие, которые были введены вместе с введением погон во второй половине Отечественной войны. Так вот, наш старшина производил очень странное впечатление. Возможно, он очень хорошо исполнял свои обязанности, как хозяйственник. Но как начальник, который должен готовить будущих офицеров, он явно не тянул. Только ко второй половине нашего пребывания в училище его сменили на более молодого подтянутого курсанта Буланова, которому было присвоено звание «старшина». Вот с него можно было брать пример! В нашем взводе прислушались к мнению курсантов. Дважды меняли помком взвода. Сначала сняли Путилина и назначили нашего командира отделения Минаева, но потом поменяли и его на то же пожилого белорусса Рындю, который проходил службу, как все мы, курсанты. Поэтому он понимал настроения и пожелания курсантов и после назначения участвовал в тех или иных работах, скажем, рыл вместе с нами окопы или строил фортификационные сооружения, необычайно ловко орудуя топором. Путилин же за полгода, что он был помощником командира взвода, ни разу не взял в руки лопату или топор, что вызывала глухое возмущение не только курсантов, но и офицеров.

Вскоре после моего прихода в училище умер сержант Кавтарадзе. Он часто ездил в увольнение в Москву, и в одну из таких поездок не вернулся в казарму. Как нам было сказано, он отравился. Курсанты его отделения ездили на его похороны с табельным оружием, закрепленным за каждым курсантом, и произвели салют у его могилы. Кровать подо мной освободилась, но вскоре ее занял вновь поступивший курсант лет тридцати. Его приход сопровождался частыми визитами врачей — оказалось, что он болен педикулезом, т.е. был носителем вшей. Врачи осматривали его ежедневно, а иногда и по два раза в день, и все да находили в его белье вшей и гнид. Мое положение здорово осложнилось: когда внизу был Кавтарадзе, то я на ночь складывал свое обмундирование на стул около его постели, а утром обувался то же около его кровати, так как командиров отделений дежурные по роте будили на десять минут раньше, и при сигнале «подъем» место у его кровати было свободно. Теперь же я был вынужден оставлять обмундирование на своей кровати, а обуваться приходилось каждый раз на другом, на данный момент свободном, месте. Это продолжалось не более двух-трех недель, так как под давлением врачей этот курсант был отчислен из училища.

Наша размеренная жизнь в Болшево была прервана в начале июня 1942 г, когда рота была отправлена в летние лагеря училища в район Пирогово. Лагерь был расположен в лесу на берегу одного из заливов Пироговского водохранилища, примерно в километре от плотины, вернее ее дальнего конца от железнодорожной станции в поселке Пирогово. Курсанты размещались в очень хорошо оборудованных землянках. В лагере мы занимались, конечно, строевой подготовкой. Большое внимание уделялось физической подготовке, ходили в походы, но главное внимание уделялось оружию. Углубленно изучалось пехотное оружие: винтовки Мосина и СИ, автоматы ППШ и ППС, ручной пулемет, пистолет ТТ. Нас тренировали в быстрой разборке и сборке оружия, в том числе на ощупь, возили на стрельбище, где мы выполняли упражнения по стрельбе.

Из лагеря нас в увольнение не отпускали. Поэтому родственники к нам приезжали гораздо чаще, чем в Болшево. Мама приезжала каждое воскресенье. Папа плохо себя чувствовал и не мог приехать, особенно тяжело ему было пройти почти три километра от станции до поляны свиданий. Нас отпускали к родителям и родственникам после обеда. Встречались мы на поляне, на полпути между лесом, в котором размещался лагерь, и концом плотины, по которой шли родственники от станции. Электрички ходили с Ярославского вокзала в Пирогово довольно редко, но как раз к моменту окончания обеда прибывала электричка, и мы почти одновременно приходили на свидание. Один раз, или на мой день рождения или, скорее, на именины -18 июля, с мамой приехала баба Лютя и Алеша Зак, вернувшийся из эвакуации в Свердловск. Систематическое недоедание отразилось на здоровье и внешнем виде бабы Люти, она похудела чуть ли не вдвое, здорово сдала, но все же, хотя и с трудом, но дошла до нашей поляны. Леша в Сведловске закончил школу и готовился к поступлению в институт, так как по глазам был освобожден от призыва в армию.

В середине июня человек сорок из третьего и четвертого взвода уехали в район Московского моря, где, как оказалось, они пилили сосновый строевой лес, заготавливали стволы размером по 6 метров и сбивали плоты комель к комлю. Плоты, длиной около двух километров, конечно, частями, буксировались по каналу Москва — Волга и через Клязьменское водохранилище оказывались в Пироговском водохранилище. Буксиры размещали плоты вдоль плотины метрах в тридцати от нее стволами меньшего диаметра, т.е. отпиленными ближе к верхушке дерева, обращенными к плотине. Одновременно завозились и размещались вдоль плотины у обреза воды стальные сетки, каждая длиной шесть метров и шириной в 7—8 колец, сделанные из толстой проволоки, каждое кольцо диаметром 25 — 30 см. Общая длина плотов, пристыкованных друг к другу, и соответственно стальной сетки, была порядка двух километров, т.е. на всю длину Пироговской плотины. Предполагалось надеть верхние кольца сетки на обращенные к плотине более тонкие концы стволов плота. Глубина водохранилища в этом месте, т.е. перед плотиной, равнялась 5 — 6 метрам. Таким образом надетая на стволы сетка доставала до дна и должна была защитить плотину от возможного сброса противником торпеды для разрушения плотины и, соответственно, затопления огромного пространства ниже плотины.

Перед ротой была поставлена задача надеть кольца сетки на стволы плота. Командир роты разделил фронт работ на четыре части по количеству взводов. Нашему взводу достался участок в центре плотины ближе к поселку. Каждое утро после завтрака мы отправлялись строем на работу, раздевались до трусов и брались за тяжелейшие секции сетки. Все курсанты нашего взвода умели плавать, и были физически сильными, но нужна была и ловкость. Повесить кольца на стволы были не простой задачей. Как правило, расстояния между стволами были разными и кольца сетки не совпадали со стволами. Приходилось одному-двум курсантам залезать на плот и перевязывать веревки, связывающие стволы, стремясь развести стволы на такое расстояние, чтобы они попали в кольца сетки. Часто стволы не влезали в кольца, так как тот или иной ствол оказывался большего диаметра, чем диаметр кольца. В таких случаях приходилось работать топором. Нам повезло, что в нашем взводе был белорус Рындя, виртуозно работавший топором. Он быстро подгонял ствол так, чтобы он без затруднений вошел в кольцо.

Работа считалась выполненной, когда секция своими верхними кольцами надевалась на соответствующие стволы на 50 — 60 см. Дно водохранилища было неровным. Если глубина была меньше длины секции сетки, то работать было легче, так как низ сетки ложился на дно, и держать на весу сетку было легче. Если же низ сетки не доставал до дна, то держать секцию на весу было тяжело. Главное было суметь надеть хотя бы одно кольцо на крайнее бревно. Когда, нам удавалось надеть два или три кольца, держать секцию было уже легко.

Лето 1943 года было теплым и даже жарким. Поэтому пребывание в воде, если бы не тяжелая работа, было даже приятным. После закрепления очередной секции объявлялся перерыв, и мы с удовольствием грелись на солнце. Как известно, в июле i943 г проходило, ставшее в последствие знаменитым сражение на Орловско — Курской дуге. Не знаю как и откуда, на плотине появилось радио, периодически передававшее сводки Совинформбюро. Выйдя из воды, мы старались оказаться на том месте, где было лучше слышно радиопередачу.

Первую неделю мы работали только до обеда. Однако в связи с отставанием производства работ от утвержденного графика нас выводили на плотину и после обеда. По завершению работы ее принял сначала командир роты, а затем специально прибывшая из Москвы комиссия с участием командования училища. Комиссия высоко оценила работу роты, и нам было обещано внеочередное увольнение большого числа курсантов после возвращения роты в Болшево.

Известно, что немцы осенью 1941 г. сбросили на Москву несколько торпед, нанесший значительный ущерб городу. Однако к лету 1943 г. бомбардировки Москвы прекратились, и чем была вызвана по-моему весьма запоздалая акция по защите Пироговской плотины в это время мне до сих пор не очень понятно.

В начале августа рота вернулась в свою казарму в Болшево. В городке училища я встретил сначала Славу Калашникова, а затем Лешу Середнякова. Слава, родившийся в 1926 г, был призван на полгода позднее меня. Леша имел какую-то отсрочку, но все же был призван в начале лета 1943 г. Они были распределены в разные роты, но оставались в Болшево практически безвыездно и были выпущены из училища раньше нас, в начале 1944 г. Им было присвоено офицерское звание «младший лейтенант», и они были направлены в действующую армию, т.е. на фронт. В ходе одной из операций, по-моему в Венгрии, Слава был ранен, после окончания войны уволен в запас и продолжил учебу в Университете. Леша же всегда отличавшийся вроде меня своей неуклюжестью вскоре после того, как попал на фронт, в ходе десантной операции упал с танка, на котором десантировался, и погиб.

Наше пребывание в Болшево продолжалась недолго. Вновь нашу роту бросили на выполнение специального задания. На этот раз нас отправили в район между Кубинкой и Можайском, где нам надо было построить укрепрайон вблизи Минского шоссе. В течение двух месяцев рота отрывала окопы полного профиля и оборудовала их для ведения длительной обороны, а также построила командный и наблюдательный пункты для командующего корпусом или армией. Были вырыты довольно глубокие котлованы, которые были обложены деревом. Накаты были толщиной в 3—6 бревен. Два взвода занимались земляными работами, а первый и наш взводы — заготовкой и обработкой леса. Курсанты, которые были на «ты» с топором, такие как Рындя и Кузнецов занимались отделочными работами, ошкуривали и обтесывали бревна, а остальные, в том числе и я — заготовкой бревен, а именно мы валили сосны и ели и распиливали деревья на бревна нужной длины. Работа, конечно, была не из легких, но осень была на редкость теплой, дождей не было, а пребывание в лесу в эих условиях компенсировало усталость.

Вернувшись в конце октября в Болшево, мы продолжали заниматься строевой и физической подготовкой, а, главное, усиленно занимались подрывным делом. За ротой закрепили офицера-преподавателя, отлично знавшего предмет, прошедшего фронт, командовавшего саперной ротой и лично занимавшегося минированием и разминированием. Он подробно рассказывал нам о советских и немецких противопехотных и противотанковых минах. Особое внимание он уделял вопросам неизвлекаемости мин, как при минировании, так и разминировании. Вел занятия он очень интересно, лично показывал, как надо обращаться с советскими минами, как их устанавливать, в том числе на неизвлекаемость, способы подрыва зарядов, использование взрывателей и бикфордова шнура, механических и электрических машинок для подрыва заряда. Мы изучали все известные марки немецких мин, методы их безопасного разминирования. Преподаватель показывал на специально оборудованном полигоне, как надо искать мины с помощью щупа и миноискателя. Мы изучали правила разминирования, которые необходимо применять при коллективном разминировании, т.е. когда разминирование производится отделением, взводом, ротой, занятия проходили всегда живо, преподаватель делился с нами своим богатым опытом и избавил от возможных ошибках при установке и извлечении мин.

Кроме занятий по подрывному делу нам преподавали также азы строительного дела, а также строительство мостов. Мы с Даней Митлянским продолжали выпускать стенгазету и почти автоматом получали увольнительные в Москву. Сo Славкой и Лешей Середняковым я почти не встречался, так как наши казармы находились в разных концах городка, а по городку мы ходили только строем, просто же гулять по территории училища не поощрялось.

Три месяца пролетели быстро, но об окончании учебы никто не говорил. Наоборот, в начале февраля мы вновь были отправлены в Пирогово, где прошли практику возведения полосы обороны в зимних условиях. В частности, мы строили укрепления изо льда: сначала заготовляли ледяные кубы, а затем из них строили фортификационные сооружения. Утром мы выходили на залив водохранилища, с помощью лома и топора проделывали широкие отверстия во льду, в которое могла войти пила, и распиливали лед на квадраты, где стороны равнялись 60—80 см и затем извлекали получившиеся таким образом кубы из воды. Во время одного из таких дольно сложных маневров я поскользнулся, не удержался на льду и упал в образовавшуюся полынью. Мне помогли вылезти и отправили в землянку, так как я был на выжимку мокрый. В землянке топилась печь. Я развесил одежду около нее и залез под одеяло. Одежда вскоре высохла, но гимнастерка, которую я повесил слишком близко к раскаленной печи, была спереди здорово прожжена. Пришлось до возвращения в Болшево так и ходить с дырой на гимнастерке. Что же касается последствий для здоровья от такого «купанья», то я не только не заболел, но даже не получил насморк.

В Пирогово мы много ходили на лыжах, а многие из нас вообще встали на лыжи в первый раз в жизни. В конце сборов в роте были проведены соревнования по лыжам, гонка на 10 км. Трасса была довольно легкой, без особых подъемов и спусков. Только перед финишем был затяжной подъем, на котором нас ждали командиры роты и взвода. Я довольно быстро освоил искусство хождения на лыжах, обогнал основную группу и шел за одним из наших сибирских ребят Ураловым, маленьким, но очень быстро бегущим лыжником. На последнем подъеме я обрел второе дыхание, обогнал Уралова и, к удивлению стоявших там офицеров, первым оказался на финише.

Занятое мной первое место по лыжным соревнованиям во взводе мне аукнулось в Болшево. В одно из воскресений командование училища организовало соревнования между ротами. Честь каждой роты должны были защищать победители взводных состязаний. И я оказался в числе соревнующихся. Получив лыжи, я проверил крепления и одним из первых — так как наша рота была третьей из более чем двадцати — ушел на трассу. Уже через полтора — два километра у меня полетело крепление, и я заковылял практически на одной лыже. Меня начали обгонять стартовавшие после меня курсанты других рот. И только и слышал: «лыжню» и пропускал их вперед. Что было делать? Сойти с дистанции? Но, напутствуя нас, командир роты предупредил, что в любом случае надо дойти до финиша. И я продолжал идти, именно идти, так как о «бежать» не могло быть и речи. Пришел я на финиш одним из последних. Дожидавшийся меня командир роты ничего не сказал, но посмотрел на меня укоризненно.

После возвращения в Болшево нам объявили, что в мае планируется закончить учебу и провести экзамены. Нас начали активно готовить к выпуску. И все же в течение оставшихся трех месяцев мы дважды покидали Болшево. Правда, один раз наш выезд был связан с учебным процессом — нас привезли на полигон инженерных войск под Нахабино, где продемонстрировали различные типы понтонных переправ, и мы тренировались в быстром наведении переправ. Во второй раз роту отправили в город Красноармейск, который находится в стороне от Ярославское шоссе между Пушкиным и Загорском. В этом городе, в котором дислоцировалось несколько воинских частей, рухнул мост, и нам была поставлена задача возвести новый мост, способный выдержать прохождение тяжелых танков. Практически за неделю рота выполнила это задание, проведя земляные работы, заготовку леса. Самое трудное было забить сваи, но и с этим мы справились. Мост был построен и принят комиссией, и, как я думаю, до сих пор находится в рабочем состоянии.

В начале мая нам было объявлено расписание экзаменов. Вначале нам предстояло сдавать их своим командирам взводов и роты. Это были экзамены по строевой подготовке, оружию, тактике, уставам. Политическую подготовку принимала комиссия политотдела училища. Далее шли экзамены, которые принимались соответствующими преподавателями, а в комиссии были включены командиры взводов. Были назначены экзамены по физической подготовке, два экзамена по подрывному делу, экзамен по фортификации и экзамен по основам строительства мостов. Все экзамены были расписаны по дням и часам.

Первые экзамены должны были проводиться ежедневно, а к экзаменам по подрывному делу, фортификации и мостам были запланированы через день с тем, чтобы мы могли лучше подготовиться.

Экзамены стартовали в середине мая и должны были закончиться в начале июня, я больше всего боялся физкультуры, где надо было сделать несколько упражнений на брусьях и перекладине. Особенно трудно мне давались упражнения на перекладине, на которой надо было не только пять раз подтянуться, но и проделать несколько довольно сложных кувырков.

Строевую подготовку и экзамен по оружию мы сдали без проблем. На экзамене по политической подготовке надо было знать доклады товарища Сталина И. В. на торжественных заседаниях, посвященных годовщинам Великого Октября, его речь 3 июля 1941 г, выступление на параде 7 ноября 1941 г.Я знал эти работы практически наизусть, и получил по этому предмету пятерку, как, кстати, и на всех предыдущих экзаменах, кроме физкультуры, на котором мне поставили четверку, в то время, как многие курсанты получили «хорошо». Отметок «удовлетворительно» по этому предмету просто не ставилось. На экзаменах по строевой подготовке, разборке и сборке оружия, уставам большинство курсантов получили пятерки. Довольно сложным был экзамен по тактике. Надо было хорошо знать строевой устав пехоты, включая батальон, но и этот экзамен я сдал без проблем.

Что касается физкультуры, то все упражнения сделал нормально, правда, на перекладине не без помощи преподавателя, получил «хорошо» и был очень доволен. Сложными были экзамены по подрывному делу, т.е. по минированию и разминированию мин советского производства и то же самое в отношении немецких мин, но, так как я на занятиях был предельно внимателен, я без проблем сдал и этот экзамен на «отлично». Как нам говорилось, это были главные экзамены. Что касается экзамена по фортификации, то мы сами строили укрепрайон с окопами полного профиля, командный и наблюдательный пункты, то для нас он был довольно простым. Что же касается второго вопроса по этому предмету, строительству дорог, то я прочитал несколько разработок по этой проблеме, имевшихся в библиотеке училища, и успешно прошел и этот экзамен. Как потом стало известно, командование училища после подведения итогов экзаменов по подрывному делу и с учетом результатов ранее сданных экзаменов, а также результатов выполненных курсантами роты специальных заданий, представило курсантов, сдавших экзамены на «отлично» к присвоению офицерских званий «лейтенант», а всем остальным «младший лейтенант». В этот список были включены десять или одиннадцать курсантов первого взвода и трое из нашего, второго, взвода: Радзинский, Фридкис и я. При этом у ряда курсантов, попавших в этот список, были «четверки» по физкультуре: Митлянский, Фридкис, Михайловский, Круглов, Павлов.

Оставался экзамен по мостам. Получилось так, что несколько занятий по этому предмету я пропустил, так как был в наряде по роте. Поэтому никаких записей у меня не было. Я попросил Радзинского — инженера-строителя как раз по мостам — рассказать мне азы этого предмета. Но, видимо, специалист, отлично знающий свой предмет, не всегда может сформулировать и довести до слушателя его основы. Во всяком случае, я, наверное, так устал от экзаменов, что ничего не усвоил из его рассказа. На экзамен меня вызвали как раз после Радзинского. Вытянув билет, я не понял, что же я должен отвечать. В общем, я поплыл. Экзаменатор начал задавать вопросы, но на меня нашло какое-то затмение. Во время моего ответа командира взвода, хотя он и должен был присутствовать, не было. Радзинский, который отвечал передо мной, задержался и видел, как я отвечаю. Он вышел, разыскал командира взвода и привел его в комнату, где проходил экзамен. Меня попросили выйти. Радзинский мне сказал, что, оказывается, все документы о присвоении нам офицерских званий уже были направлены в штаб инженерных войск и накануне командующий этими войсками маршал инженерных войск (по-моему единственный, кто получил это воинское звание, некто Воробьев) подписал соответствующий приказ. Если бы мне поставили не «пятерку», а более низкую оценку, то командование училища оказалось бы в сложном положении. Видимо, командир взвода не смог убедить преподавателя, и выбежал из комнаты и, как я понял, побежал искать командира роты. Капитан Гаркуша — к этому времени он получил это звание — пользовался в училище большим авторитетом, зашел в комнату и вскоре вышел вместе с преподавателем, довольный, так как, по-видимому, убедил преподавателя поставить мне «пятерку». После этого срыва я несколько дней приходил в себя, пока не успокоился.

Первое офицерское звание — лейтенант

Через несколько дней после этого нам выдали новое обмундирование, хотя гимнастерки и бриджи, по-моему, не были офицерскими, особенно шинель. Зато кирзовые сапоги, заменившие надоевшие ботинки и обмотки, …………………………………….. На следующий день нас построили, с пристрастием осмотрели, устранили все недостатки и строем повели на плац перед зданием штаба. Вышел генерал — начальник училища поздравил нас и вручил офицерские погоны, сначала лейтенантам, а затем всем остальным курсантам погоны младших лейтенантов. Возвратившись в казарму, мы переоделись в новую форму уже с погонами офицеров. Мы получили увольнительные на двое суток, и поехали в Москву.

Эти два дня я провел дома, в семье. Мои родные, конечно, были обеспокоены нашим распределением, так как нам ничего об этом не говорилось. Единственно, что мы узнали в день отъезда из училища, что курсант первого взвода Щипун, которому также было присвоено звание «лейтенант», написал рапорт с просьбой направить его на 3-й Укранский фронт, который в это время освобождал район Украины, где он вырос. Однако это ни о чем не говорило. В семье все держалось на маме. Баба Лютя здорово сдала, папа чувствовал себя все хуже, болело сердце. Все эти два дня я провел дома, никуда не ходил, отсыпался, полистал любимые книги, собрал некоторые вещи, которые могли пригодиться, и с небольшим рюкзаком поехал в Болшево.

Начало службы в Вооруженных силах. Работы по разминированию

На следующий день подъем в казарме не объявляли, а после позднего завтрака новоиспеченных лейтенантов собрал в Ленинской комнате командир роты и объявил нам, что мы направляемся в 4-ую Запасную инженерно-саперную бригаду Белорусско-литовского военного округа, дислоцированную в Смоленской области, где будем назначены командирами саперных взводов. Заниматься будем разминированием минных полей, оставленных Красной армией во время отступления 1941 года и немцами при отступлении в 1942/43 гг. Нашу группу поручено было доставить к новому месту службы командиру первого взвода. Дятлов, как и командир роты получил очередное воинское звание «старший лейтенант». На следующий день Дятлов построил нас и повел на железнодорожную станцию, а затем повез на Белорусский вокзал. Мы сели в поезд, который шел до Смоленска. Проехав часов десять — двенадцать, мы вылезли на станции Ярцево, где нас ждал грузовик. Приехали мы в большую деревню, не помню ее названия, а ехали мы больше часа, хотя расстояние было небольшое, километров восемнадцать. В этой деревне размещался штаб 14-го отдельного запасного инженерного батальона, входившего в состав бригады. Или мы были заранее распределены по батальонам, или так на месте решил Дятлов — не знаю, но первыми он вызвал Митлянского и меня и повел нас в штаб батальона. Нас принял командир батальона, высокий майор, фронтовик, потерявший в боях руку. Он встретил нас у землянки, в которой размещался штаб батальона, верхом на красивой лошади. Вызвав одного из командиров рот, лейтенанта, лет тридцати с небольшим, познакомил его с нами, и, после краткой беседы, повел за собой. Дятлов тем временем отдал привезенные документы в штаб, и уехал с остальными лейтенантами.

Командование саперным взводом

Командир роты познакомил нас с командиром первого взвода лейтенантом Михаилом Авдеевым, очень симпатичным сибиряком, с которым мы потом подружились. Командир роты назначил нас командирами взводов: Даню Митлянского — вторым взводом, меня — третьим. Взвод, которым я стал командовать, размещался, как и все остальные, в землянке, где и мне было отведено место. Сержантский состав взвода состоял из трех человек: помощника командира взвода, командовавшего одновременно первым отделением — старшего сержанта Калинина, командира второго отделения — сержанта Жданова, и командира третьего отделения — младшего сержанта Ковтуна. Все они недавно окончили курсы младших командиров, хорошо знали минное дело и весьма добросовестно относились к службе. Все они были моими сверстниками, на фронте побывать не успели, но разминированием занимались уже около полутора месяцев.

Представили меня и солдатам взвода. Все они были призваны в армию на Западной Украине, кстати как и все солдаты батальона и бригады. Некоторые из них понимали по-русски и немного говорили, а в основном могли изъясняться только по-украински и то на своеобразном, на котором говорят только в западных областях Украины. Солдаты были, в основном, тридцати-сорокалетние, т.е. те, которых не успели призвать до немецкой оккупации. Молодежи было очень мало.

Малинин мне рассказал о задаче, поставленной перед взводом — о чем я уже знал — разминировать минные поля в районе, закрепленном за ротой. Так как минные поля вблизи расположения батальона уже были разминированы то до места разминирования возили на грузовике. В роте было только три миноискателя в рабочем состоянии. Поэтому каждый день на разминирование выезжало только по одному отделению от каждого взвода. Естественно никакой документации об установлении минных полей нашими войсками, и тем более немцами, не было. Мины были установлены в 1941 и 1942 гг. при отступлении и наступлении Красной армии, т.е. пролежали в земле два-три года. В основном были установлены обеими сторонами противотанковые мины, в промежутках между которыми размещались противопехотные мины, причем в небольших количествах. Противотанковые мины были хорошо видны даже издали, и в принципе миноискатели использовались довольно редко. Однако в связи с тем, что в самом начале работ по разминированию произошел взрыв одной из противотанковых мин, поставленных на неизвлекаемость, и погибло два солдата, командир бригады издал приказ о запрете извлекать противотанковые мины, а уничтожать их на месте путем подрыва.

Деревня, в которой дислоцировался батальон, располагалась обе стороны шоссе. По правую сторону от шоссе, если ехать из Ярцево, после освобождения от немцев не осталось ни одного дома. По другую сторону, а эта часть деревни размещалась на пересеченной местности, сохранилось несколько домов. Две другие роты батальона разместились в этих домах. Местных жителей осталось очень мало, почти не видно было детей и молодежи.

За всеми солдатами были закреплены винтовки-трехлинейки, сержанты были вооружены автоматами. Мне, как и всем офицерам, выдали пистолет ТТ. Оружие надо было все время носить при себе. При разминировании оно размещалось в пирамидах под охраной одного из бойцов. Сам процесс разминирования был отработан до деталей, каждый боец знал свое место, за разминирование которого он отвечал, они не должны были находиться вблизи друг друга. Несколько раз в течение рабочего дня объявлялась тревога и осуществлялся подрыв противотанковых мин. Как правило, подрыв осуществлялся путем установки толовых шашек с взрывателем и бикфордовым шнуром. Осуществлялось это командиром отделения и двумя-тремя солдатами. Остальные отводились на значительное расстояние с тем, чтобы от осколков от четырех-пяти килограммовых мин никто не пострадал.

Не задействованные в данный день на разминировании отделения оставались в расположении батальона и занимались изучением уставов, оружия, строевой и физической подготовкой. Так как за безопасность личного состава взвода отвечал командир взвода, я постоянно ездил с очередным отделением на разминирование, а помощник командира взвода Малинин проводил занятия с остающимися двумя отделениями. Также поступали и Авдеев и Митлянский.

У командира взвода должен был быть связной, который был обязан постоянно находиться при взводном и поддерживать связь с командиром роты. Малинин рекомендовал мне назначить связным бойца Ващука, мужчину лет сорока, прилично говорившего по-русски, с довольно большими усами как и подавляющего числа западных украинцев, мне он понравился и я последовал рекомендации Малинина. Ващук оказался хорошим хозяйственником, а также отличным сапожником. Он своевременно сдавал в стирку мое постельное и нижнее белье, приносил еду в землянку, а вскоре после моего приезда сшил мне по моей ноге легкие сапоги из куска какой-то непромокаемой материи, в которых я и ходил вместо тяжелых кирзовых.

Вскоре после нашего прибытия в батальон пришел приказ направить группу нашего взвода в Ярцево для охраны железнодорожного узла. Командир роты назначил для выполнения этого задания первый взвод. Миша Авдеев отобрал лучших солдат своего взвода и двух сержантов, и, естественно, сам возглавил группу. Они получили сухой паек и кухонные принадлежности для приготовления пищи своими силами. Кроме того, группа получила на вооружение десять автоматов вместо винтовок. Им было выделено помещение недалеко от вокзала, где они и разместились. Рядом с вокзалом было расположено караульное помещение, в котором находился ежедневно назначаемый Авдеевым караул.

Мы с Митлянским были несколько озабочены тем, что на наши взводы ляжет дополнительная нагрузка по разминированию, однако этого не произошло, а наоборот площади для разминирования все больше сокращались, и вскоре две другие роты нашего батальона были передислоцированы в другие места, где еще оставались участки, на которых были мины. Несколько домов на левой стороне деревни, где размещались офицеры этих рот, освободились, И командир роты, и мы с Митлянским переехали из землянок на их место. Мне досталась большая комната в доме, в котором на другой половине проживала пожилая женщина.

Вечерами было довольно скучно. Взятые из дома пара книжек были прочитаны, прочитанными книгами мы обменялись с Даней и то же прочитали. В одно из воскресений решили с Митлянским сходить в кино, а ближайший кинотеатр находился в восьми километрах в городе Духовщине. Я любил ходить пешком и легко дошел до цели нашего похода, а Даня, довольно грузный, дошел с большим трудом. В Духовщине размещалось несколько подразделений нашей бригады, и мы встретили несколько наших бывших коллег-курсантов. Какой фильм мы смотрели, я не помню, но страшно раздражали многочисленные обрывы. И результате этого сеанс продолжался более двух с половиной часов, и пока мы добрались до нашей деревни, на сон осталось мало времени. Мы решили, что одного такого опыта нам было достаточно, а перед разминированием надо хорошо высыпаться и быть бодрым.

Сразу после приезда в Смоленскую область я начал писать письма домой практически каждые два дня сдавал их в штаб батальона, складывая лист бумаги треугольником. Обратный адрес был номер полевой почты. Через пять-шесть дней я получал ответ от мамы. После того, как я сообщил домой, что переехал из землянки в избу, я получил от мамы письмо, в котором она спрашивала, могу ли я разместить в занимаемой мной комнате папу, который чувствовал себя все хуже и хуже, а также подкормить его. Я несколько раз писал маме, что кормят нас хорошо и проблем с питанием нет. Я обратился к командиру роты с вопросом о возможности пребывания отца в расположении части. Командир роты, видимо, доложил командиру батальона и дал мне положительный ответ. Я тут же написал маме, чтобы папа приезжал, рассказав в письме, как нужно ехать. Так как к этому времени нас уже не возили на разминирование, машина была свободна, и она каждое утро ходила в Ярцево как раз к приходу поезда из Москвы. Я попросил шофера посадить папу в машину, желательно в кабину, и подвезти к дому, в котором я живу. Дней через пять-шесть дней действительно приехал пала. Сразу было видно, что он очень болен, страдает одышкой, бледный, очень похудел. Ващук достал кровать и смену постельного белья. Кровать поставили против меня. Ващук приносил нам такие порции завтрака и ужина, что нам хватало. Папа ел мало, видимо, боялся много есть после нескольких лет полуголодной жизни. Он почти все время лежал, но через пару недель стал вставать и выходить на улицу, а погода была теплой, без дождей, очень приятная.

В это время у нас случилось очень неприятное ЧП. Ночью из караула взвода Миши Авдеева в Ярцево сбежало пять солдат, которые вооружились автоматами и толовыми шашками. Произошло это ночью. Хватились их только утром, однако поиски по горячим следам ничего не дали. Дезертировали лучшие солдаты взвода, молодые ребята, прилично говорившие по-русски, естественно все западные украинцы. Было организовано прочесывание близлежащих к Ярцеву лесов, но и это ничего не дало. Свидетелей то же не нашли. Видимо они уехали на товарном поезде в сторону Смоленска, хорошо подготовив свой побег. Командованием батальона было принято решение заменить взвод Авдеева взводом Митлянского, а командира роты вместе со старшиной роты, представителем СМЕРШа и одним бойцом из взвода Авдеева, уроженца того района, откуда были беглецы, командировали на Западную Украину.

Миша Авдеев приехал, конечно, в ужасном виде, кал-то сразу осунулся, даже постарел, если можно так сказать, о молодом, красивом мужчине, лет двадцати-пяти, кровь с молоком, каким он выглядел до этого. Я пригласил Мишу разместиться у меня; он принял это приглашение и поселился у нас с папой.

Так как две роты были от нас передислоцированы, а штаб батальона, склады, оружейная комната и другие объекты остались в нашей деревне, караул назначался из наших двух взводов. Заступали мы на сутки вечером, например в понедельник, менялись во вторник вечером, а в среду вновь заступали на дежурство. Постов было пять или шесть, так что в карауле находилось двадцать человек, включая начальника и разводящего. В моем взводе в наряд ходили один сержант и пять-шесть солдат через день, а в Мишином взводе в караул ходили все солдаты взвода каждый раз поголовно. Мы с Мишей назначались дежурными по батальону в день, когда наш взвод заступал в караул, и все сутки находились на ногах, ночью каждые два-три часа проверяли посты, а днем проводили занятия с оставшимися от дежурства бойцами. Спать нам оставалось по восемь-девять часов за двое суток.

Через две недели вернулся командир роты со своей командой. Конечно, они никого не нашли. Результатов не дали и многочисленные телеграммы, направленные командованием бригады в различные части, где бы могли появиться дезертиры. Стало очевидным, что Мишу ждет военный трибунал. Его обвиняли в потере бдительности, в плохой организации несения караульной службы и т.д., но временно оставили его исполнять обязанности командира взвода.

Как известно, летом 1944 г. Советская армия нанесла десять решающих ударов по немецко-фашистким войскам, в частности удар по их белорусской группировке, в результате которого была освобождена Белоруссия. В конце августа пришел приказ командира бригады командировать в г. Гомель три группы саперов нашего батальона. Были назначены по группе из двух других рот, а из нашей роты больше некого было назначать кроме меня. В мою группу было отобрано двенадцать солдат и два сержанта (Жданов и Ковтун) /. Все они должны были иметь закрепленное за ними оружие, а также на группу — миноискатель, толовые шашки, взрыватели, бикфордов шнур. Нам был выдан сухой паек на трое суток и продовольственный аттестат.

На следующее утро мы на машине выехали из расположения батальона и приехали на вокзал в Ярцево к приходу московского поезда. Там мы встретились с двумя другими группами примерно того же состава, что и наша. Один из офицеров (Кузнецов) был заранее назначен старшим. Мы всей объединенной группой сели в московский поезд и поехали в Смоленск. Перед отъездом я попросил Мишу Авдеева отправить домой папу на следующее утро, а в Ярцево — Даню Митлянского встретить его и посадить на поезд. Я попрощался с папой, как оказалось навсегда.

В Смоленске мы провели часов восемь в ожидании поезда на Гомель. Кузнецов оказался очень веселым молодым человеком, хорошо игравший на гармошке (баяне, или аккордеоне — я не очень разбираюсь), очень неплохо пел современные песьи и собирал вокруг нашей группы много народа. Посмотреть на Смоленск мне не удалось, так как один отлучаться я не мог, а идти со всей группой то же не хотелось. Когда, наконец, пришел поезд, мы сели все в один вагон, который оказался дачным, т.е. только с местами для сидения. Ехали мы всю ночь. Утром прибыли на когда-то большую станцию, железно-дородный узел, где опять надо было пересаживаться еще на один поезд. Наконец мы приехали в Гомель. Город здорово пострадал, многие дома были полностью разрушены, другие частично. Мы с трудом нашли нужное нам учреждение и втроем пошли доложить о нашем прибытии. Принял нас старший офицер, майор или подполковник, удивился, что у нас три группы тогда, кал они просили две. Он быстро направил Кузнецова и другую группу в места, где требовалось разминирование, а мне велел подождать. Он долго с кем-то совещался, а затем дал мне указание возвращаться на узловую станцию (по-моему, Калинковичи) и проехать на поезде, на котором мы приехали, часа два и выйти на второй станции, где пойти к председателю райисполкома. Мы распрощались с товарищами из двух других групп и поехали по указанному маршруту. Районный центр также сильно пострадал, в основном от бомбежек, так как следов от боев не было видно.

Председатель райисполкома, очень приятный молодой человек, недавно заступивший на этот пост, не совсем понял, для чего нас прислали. Сведений о минных полях у него не было, но от наших будущих услуг он не отказался, сообщив мне, что в районном центре осталось мало целых домов, и посоветовал остановиться в деревне в семи-восьми километрах от центра, которая не пострадала. Он написал записку старшему по деревне с просьбой разместить нашу группу, а меня просил придти к нему через день для получения инструкций. Мы отправились в дорогу, и через полтора-два часа уже поздно вечером пришли в указанную деревню. Действительно, почти все дома в деревне не пострадали при наступлении Красной армии, но три дома сгорело при наступлении немцев. Жители деревни оказались весьма гостеприимными, в основном это были пожилые люди, конечно, большей частью женщины, мало молодежи и почти не было детей. В деревне осталось только три коровы, но было порядочно свиней и довольно много кур, гусей и уток, а также хлеба, в каждой избе выпекался свой хлеб, и картошки. Нас разместили по нескольким домам, по два-три человека. Я поселился с солдатом Курсиком, которого я включил в группу вместо Ващука, заболевшего накануне командировки. Западные украинцы были до войны крестьянами, поэтому они быстро нашли общий язык с местными жителями и стали помогать им по хозяйству.

Через день мы с Курсиком пошли в райцентр. Председатель райисполкома дал мне указание съездить в отдаленный лесхоз, и проверить несколько участков на наличие там мин. На следующий день я отобрал четырех наиболее опытных солдат и вместе со Ждановым поехал в этот лесхоз. Каждый день туда отправлялась бригада рабочих на лесоповал; вечером они возвращались домой, так как ночевать там было негде. Бригадир рабочих показал нам три места, где по его мнению были установлены немецкие мины, во всяком случае он обходил эти места, что было очень неудобно при работе. В двух местах мы действительно нашли несколько противотанковых мин, поставленных, видимо еще в 1941 г. Мы успели до отхода поезда подорвать их в одном месте, а через день вернулись в лесхоз и подорвали с десяток мин на втором участке. Я написал докладную командиру батальона и попросил председателя райисполкома отправить ее по назначению.

Председатель райисполкома в свою очередь попросил меня никуда в ближайшие дни с группой из деревни не отлучаться, так как вскоре, скорее всего ночью он за нами пришлет работника военкомата для оказания помощи в организации проверки документов у проживающих в двух бараках, находящихся между райцентром и нашей деревней. По его данным в этих бараках скрывается несколько дезертиров, которых надо задержать, а людей с оружием, включая милицию и военкомат, у него недостаточно. Действительно, через три дня поздно вечером к нам пришел младший лейтенант и повел нас, естественно, с оружием, к этим баракам. В течение двух часов мы помогали в проверке документов у всех находившихся в бараках, вернее мы никого не выпусками из бараков, а милиционеры занимались проверкой документов. Они увели с собой четыре человека, поблагодарив нас за оказанную помощь.

В следующий раз мы поехали на поезде в другой конец района, где тоже обнаружили несколько оставшихся противотанковых мин, оставленных кем-то из наших предшественников. Мы ездили туда также небольшим составом. Подрывал мины младший сержант Ковтун. При подрыве одной из последних мин мы все отошли в ближайший лес и спрятались за деревьями. После взрыва я увидел летящий в нашу сторону небольшой предмет, как потом выяснилось откуда-то взявшийся кусок дерева размером примерно 5x5 см. Его полет уже был на излете, когда из-за дерева выглянул самый молодой в моем взводе солдат, и этот кусок попал ему в грудь, оставив здоровый синяк. Молодой солдат, а он был самый спокойный во взводе, хорошо знал русский язык, очень умело разминировал, хорошо занимался — упал без сознания. Мы привели его в чувство и, когда он почувствовал себя лучше, повели его на станцию. Недалеко от станции находилась больница. Дежурный по больнице осмотрел молодого солдата и посоветовал мне оставить его на несколько дней в больнице. И согласился, и мы оставили его в больнице. Каждый день Жданов, Ковтун и я по очереди ездили к нему. Скоро ему стало лучше, и нам разрешили его забрать. Откуда взялся тот кусок дерева, я до сих пор не могу понять! Но все закончилось благополучно, показав всем нам, и прежде всего мне, как надо быть осторожным и как надо себя вести в подобных ситуациях.

Курсик и самый пожилой во взводе солдат по фамилии Зима стали меня

уговаривать съездить к ним на родину в северно-восточную часть Западной Украины, которая, как они узнали, находится довольно близко от нас: несколько часов до узловой станции на севере Украины, а затем три часа до места их проживания. Позднее, с возрастом и жизненным опытом, я, конечно, никогда бы не пошел на эту авантюру, но тогда я плохо понимал, а вернее совсем не понимал, чем мне это может грозить. Я дал им согласие, пошел в райисполком и попросил председателя выписать мне и двум сопровождающим командировку в указанную область и район Западной Украины, где я якобы должен получить подрывные материалы, которые у нас закончились. Он без звука выписал мне командировку на бланке райисполкома с гербовой печатью.

На следующий день мы втроем поехали на родину Курсика и Зимы. Нам повезло с поездами и мы довольно быстро доехали до нужной нам станции. Встретил нас родственник Курсика. Оказалось, что все солдаты сразу же по приезде в белорусскую деревню стали переписываться со своей родней, и Курсик сообщил о нашем приезде. Курсик и Зима жили километрах в пятнадцати друг от друга. Мы высадили Зиму, зашли к нему, познакомились с его женой, выпили по стопке самогона, а я в первый раз выпил более крепкий напиток, чем портвейн «три семерки», и поехали к Курсику. Надо сказать, что оба солдата жили не богато, но и не бедно: у каждого из них было по корове и поросенку, а у одного из них даже ульи. Мне отвели небольшую комнату, и три дня кормили и поили на убой, в одних из дней зашел представитель КГБ по району и поинтересовался кто мы и откуда, выпил с нами и ушел. Командировка была на пять дней. В первый же день после нашего приезда я послал Курсика в милицию для регистрации нашего приезда. А накануне нашего отъезда послал его пойти сняться с учета. Курсик вернулся и сообщил, что в милиции попросили придти меня. Я пошел, ничего хорошего от этого визита не ожидая. Действительно, местным органам не могло не показаться странным, что лейтенант с двумя солдатами пожаловали в Западную Украину по командировочному удостоверению райисполкома Гомельской области Белоруссии. Меня встретил оперативник, который заходил к Курсику за два дня до этого. Он попросил рассказать, что мы тут делаем. Я не стал выдумывать и честно рассказал о том, как все получилось. После этого он отдал мне документы, включая командировочное удостоверение, сказав, что принимает во внимание мою молодость, отсутствие опыта и честный рассказ, не хочет портить мне жизнь, но рекомендовал больше так не поступать. Уверен, что эта авантюра послужила мне уроком на всю жизнь.

Когда мы вернулись в «свою» деревню, то оказалось, что ко всем моим солдатам приехали жены, многие с детьми. Все они все время переписывались с родными, написали им, где их искать, и встретили их на следующий день после нашего отъезда. Свидание с женами и детьми, хотя и сопровождалось распитием привезенной самогонки, прошло мирно, без эксесов. Вскоре родственники уехали, а мы начали готовиться к отъезду.

Каждую неделю я через райисполком отправлял в свой батальон доклад о проделанной работе, и, хотя после двух первых выездов, разминирований мы не проводили, но выезжали в ряд отдаленных населенных пунктов района на выделяемом нам автотранспорте, и обследовали подозрительные участки, на которых местные жители опасались проводить сельскохозяйственные работы. Мои отчеты в батальоне получали, а однажды в начале октября в райисполком пришла телеграмма в мой адрес, где сообщалось, что батальон передислоцирован в район города Орша, и указывался новый адрес. Так как я брал с собой на разминирование и разведку минных полей всего пять-шесть человек, остальные решили построить сгоревшие избы. Строительное материалы погорельцами были припасены, оставалось поставить дома, а, так как западные украинцы были хорошими плотниками, а двое из них и отличными печниками, то за полтора месяца они построили два дома и начали строительство третьего. За это всех нас деревня взяла на свое довольствие, в том числе и нас с Ковтюхом и Ждановым.

Мы уже были готовы к отъезду. Я в последний раз сходил в райцентр к председателю райисполкома. Мы сердечно попрощались, выпили по хорошей рюмке. Когда я наметил наш отъезд на следующий день, в деревню пришел старший сержант Толмачев и вручил мне предписание командира батальона возвращаться в часть. Толмачев оказался сыном заместителя командира батальона по политчасти, который недавно закончил школу сержантов, и был направлен в наш батальон, где, естественно, был зачислен в штаб. Он оказался неплохим парнем, провел с нами один день, поучаствовал в проводах, а провожало нас все население этого небольшого белорусского села. Поезд уходил в полночь, и мы еле на него успели. На узловой станции, на которой мы должны были пересесть на другой поезд, я направил в продпункт Жданова и двух солдат. Там удивились, что мы не получали продуктов по аттестату около полутора месяцев, но так как в последний раз мы получали сухой паек именно у них, выдали положенное питание на два или три дня и закрыли аттестат… думаю, они не прогадали.

Батальон размещался в специально отстроенном после освобождения от немцев военном городке. В нем были добротные казармы и домики для офицеров. В сентябре все солдаты и большая часть сержантов были отправлены на фронт. Их сопровождала группа офицеров и сержантов. Возглавлял группу майор Толмачев. В группу были включены Даня Митлянский и мой помком взвода Калинин. Среди будущих фронтовиков оказался и мой ординарец Ващук. На фронте он был ранен, демобилизовался и по приезде домой прислал мне очень теплое письмо. Малинин то же попросил оставить его во фронтовой части. В группе остались одни офицеры, и майор Толмачев повез их обратно через Москву. Так Даня побывал дома. Бригада только начала пополняться новыми солдатами, на этот раз из Белоруссии. В нашем батальоне новых солдат еще не было, но уже было зачисление несколько новых сержантов. Меня командование батальона приняло нормально, даже не пожурив за долгое отсутствие (оказалось, что две группы, с которыми мы уезжали во главе с Кузнецовым, вернулись через полторы недели после отъезда).

Через несколько дней после возвращения меня вызвали в штаб батальона и вместе с тремя сержантами направили в город Орша в распоряжение коменданта города. Расположение батальона было примерно километрах в пятнадцати от города. Мы довольно быстро прошли это расстояние, нашли военную комендатуру, где нам выделили восемь или девять солдат и приказали посменно осуществлять патрулирование города. Орша все еще считалась прифронтовым городом, хотя линия фронта была уже очень далеко, так как вся территория республики была освобождена. Однако в городе были случаи грабежа и даже убийств. Особенно опасным считался район центрального рынка. Сержантам и солдатам выдали автоматы, у меня был мой пистолет. Нас разместили в большом помещении в доме недалеко от военкомата. Я разбил своих новых подчиненных на три группы, составил график дежурств, и мы приступили к выполнению задания.

Надо сказать, что особых событий в городе не происходило, но появление наших групп с автоматами и красными повязками внушало уважение, особенно это наблюдалось на рынке, где часто появлялись подозрительные личности, которые мы доставляли или в комендатуру (одетых в военную форму, но не имеющих соответствующих документов) или в милицию. Столовались мы в комендатуре, зарплату мне выдавали там же. Я периодически патрулировал вместе со своими подчиненными, но старался не вмешиваться в их действия, а они быстро приноровились к этой работе и выполняли ее хорошо. Так прошло два с половиной месяца.

Однажды в двадцатых числах января уже 1945 угода в город пришел посыльный с распоряжением мне срочно прибыть в батальон. Мы тут же вмести с посыльным пошли в расположение части, где мне показали телеграмму от мамы о смерти папы, заверенную врачом. Мне выписали отпускной билет на пять суток, и я пошагал обратно в Оршу. Поезд в Москву ходил только раз в день. Это был проходящий поезд из Минска, всегда полностью заполненный пассажирами так, что проводники даже не открывали двери вагонов. Бывая на вокзале, я знал об этом, поэтому быстро сориентировавшись, узнал, что в сторону Москвы отправляется товарный поезд, и устроился на одной из площадок товарного вагона. Ехать было очень холодно, но хорошо, что поезд шел почти без остановок и уже через несколько часов прибыл в Смоленск, я дал телеграмму домой о своем приезде. От Смоленска в Москву ходило уже два или три поезда. Шла строгая проверка документов, но у меня все было в порядке, и я получил место на первый же поезд, правда шел он до Москвы более суток. На Белорусском вокзале меня встречала мама, но к этому времени палу уже похоронили.

Похоронили папу на Донском кладбище. Я поехал туда, нашел могилу, но позднее ни мама, ни я не могли вспомнить, где она находится. И до сих пор не знаю, и узнать невозможно, так как во время войны учета погребенных не велось. После возвращения из Ярцево папа чувствовал себя лучше, но в начале января простудился, простуда переросла в воспаление легких. В то время воспаление легких лечилось с трудом, и через несколько дней папы не стало. Несколько раньше умерла и Прасковья Ивановна, которая была членом нашей семьи, и которую я знал с пеленок.

Так как я израсходовал уже более двух суток из предоставленных мне пяти, на следующий день пришлось возвращаться. На вокзале к военному коменданту была длинная очередь, но мне повезло, и я довольно быстро получил билет на единственный поезд, отходивший на следующий день. Попрощавшись с мамой и бабой Лютей, как потом выяснилось совсем ненадолго, я поехал обратно в Оршу. Прибыв в часть, я получил приказ принимать свой третий взвод, куда уже были определены солдаты, призванные на этот раз из Белоруссии, а также сержанты, окончившие школу младшего командного состава, правда в основном с пяти — семиклассным образованием и слабо знавшие саперное дело. Целыми днями мы занимались по утвержденному плану, в основном искусству разминирования. Где-то в конце марта офицерский состав собрали в клубе бригады и объявили, чтобы готовились к работам по Подрыву льда на реках области, где начался ледоход, и скопление льдин угрожало снести ряд страгически важных мостов. Каждой роте и взводу были установлены участки реки, на которых надо было произвести взрывы льда так, чтобы лед не мог свободно пройти между опорами. Было приказано отобрать по несколько человек из взвода, которые уже были достаточно подготовлены для производства взрывных работ. Таким образом, во взводе, когда мы прибыли к месту производства работ, оставалось десять человек: сержанты и несколько наиболее смекалистых солдат. Нам была определена последовательность производства подрывных работ, и на следующий день мы подорвали лед ниже и выше по течению указанного нам моста, освободив тем самым прохождение льдин между опорами моста. Так как все офицеры батальона строго выполняли установленные правила выполнения работ, никаких ЧП не произошло, а мосты не пострадали от ледохода.

Поворот в службе благодаря знанию иностранного языка

Когда мы вернулись в расположение части, меня вызвали в штаб бригады и вручили обходной лист и предписание прибыть в штаб округа. Что и почему никто мне ничего не объяснил, думаю, просто не знали. Я сдал пистолет и то небольшое имущество, которое за мной числилось, получил денежный, вещевой и продовольственный аттестаты, а также запечатанный пакт с личным делом, и пошел уже знакомой дорогой в Оршу, на вокзал.

С посадкой на Минск было легче, чем на Москву, и я попал на первый же поезд, правда почти все время ехал стоя, гадал куда и почему меня переводят.

Приехав в Минск, я увидел разрушенный город, пострадавший гораздо больше, чем ранее виденные мной Гомель и Орша. Белорусско-Литовский военный округ размещался в одном из уцелевших домов. Довольно быстро я нашел нужный мне кабинет и доложил о прибытии в распоряжение округа. Принявший меня капитан быстро нашел нужную бумагу, поинтересовался какие у меня отношения с иностранными языками, и сообщил мне, что направляюсь в Москву на курсы усовершенствования иностранных языков. Он выписал мне новое командировочное удостоверение, где было указано, что я должен прибыть такого-то апреля в Военный Институт Иностранных Языков, и указан адрес института. Конечно, я очень обрадовался такому повороту в своей судьбе, правда, не мог понять, как я оказался в том списке, который был на столе капитана. Главное, что я, по-видимому закончил с разминированием и подрывными работами, и еду домой, в Москву, к своим родным. На этот раз я сразу же попал на московский поезд, и даже смог занять нормальную полку. Телеграммы домой я давать не стал, и объявился неожиданно для мамы и бабы.

Конечно, они очень обрадовались, и мы долго сидели, обмениваясь новостями. Наступил день, назначенный мне для прибытия к новому месту службы. Указанный адрес — Танковый проезд — ничего ни мне, ни маме не говорил, но мама нашла на работе карту Москвы и рассказала мне, как туда надо ехать. Оказалось, что Танковый проезд находится не так уж далеко от нашего дома. Надо ехать по нашей линии метро от Арбатской площади до Бауманской, а затем несколько остановок на трамвае №№43 или 45. Я оделся в форму и поехал по указанному адресу, взяв с собой пакет с личным делом, который так и не распечатали в штабе округа.

На проходной мне показали, где находится отдел кадров. Там достали мое личное дело, нашли в одной из анкет место, где я писал о знании иностранного языка, а писал я, что читаю и объясняюсь по-французски, и

направили меня в один из корпусов, где размещались курсы усовершенствования. Меня принял старший лейтенант, оказавшийся преподавателем французского языка Константином Константиновичем Парчевским. Он заговорил со мной по-французски. Я, конечно, также ответил ему по-французски, кратко рассказал о себе, об учебе, о службе в инженерных войсках. Он попросил меня прочитать вслух какую-то статью из газеты и главу из книги и перевести. Для меня это было очень просто, так как понимал я, читая по-французски, практически всё, а вот говорил я с ошибками, хотя почти без акцента, а вот грамматики языка совсем не знал. Закончив собеседование, Парчевский мне сказал, что набираются группы для двух-, четырех- и шести-месячных курсов. Он определяет меня в двухмесячную группу, которая начала заниматься, велел мне получить институтский пропуск и приходить на занятия со следующего дня.

На следующий день я пришел на занятия. Занятия вел К. К. Парчевский. Нас, слушателей — если не ошибаюсь — было девять человек: две дамы лет по тридцать пять, Жаловский и Черняков — преподаватели филологического факультета Киевского университета, Борис Мусиенко, окочивший в Харькове институт иностранных языков, Сергей Мдивани, грузинский еврей, то же закончивший ВУЗ в Грузии. Было еще два или три слушателя, которые вскоре были отчислены, так как не прошли анкетную проверку. Я был среди них самым молодым и только со средним образованием. Офицеров в группе не было, большинство было рядовыми, несколько человек в сержантских погонах. Видимо, их всех призвали в армию после освобождения Украины, хотя вроде в оккупации никто из них не был.

На занятия мы ездили ежедневно, уроков было по 4—6 часов в день. Основное внимание преподаватель обращал внимание на перевод с языка на русский и с русского на французский, как устный, так и письменный. Иногда он устраивал диктанты, а на дом задавал упражнения на грамматические правила. На уроках устной речи и устного перевода я был на уровне остальных слушателей, а при письменных упражнениях и диктантах был намного сзади остальных, делая в диктантах десятки ошибок в языке и грамматике.

Меня поставили на финансовое, вещевое и продовольственное довольствие. Получал я 625 рублей, как говорится «не бог весть что», а вот сухой паек был несравненно лучше того, что получали мама и баба по карточкам, а получали они в основном, только 400 и 500 г. хлеба. Мой паек был хоть и небольшим, но все же хоть каким-то подспорьем. Несколько раз я заходил к Леше Заку, он учился в Бауманском институте, был очень занят, и я старался ему не мешать. Два или три раза я навестил Анастасию Викторовну Фохт, поблагодарил ее за участие в моем переводе в другое училище, рассказал ей о своих делах, о смерти папы. Анастасия Викторовна потеряла своего супруга Степана Саввича Кривцова, который глупо погиб, сбитый машиной на Садовой возле своего дома. Уник, как я знал, поступил в Военно-Медицинскую академию, которая была эвакуирована в Среднюю Азию, окончил два курса, был направлен на фронт на стажировку. Там его следы пропадают.

К середине апреля стало ясно, что гитлеровской Германии приходит конец. Войска 1-го Белорусского фронта под командованием Г.К.Жукова и 1-го Украинского фронта под командованием И.С.Конева наносили сокрушительные удары по берлинской группировке немцев. В конце апреля они замкнули кольцо вокруг этой группировки, войска маршала Г.К.Жукова вошли в Берлин. Было также объявлено о подходе с запада американцев, и вскоре состоялась их встреча с нашими передовыми отрядами. В ночь на 1-ое мая никто в Москве не спал — все ждали сообщения о взятии Берлина.

В комнате мамы и бабы Люти была тарелка, т.е. радиоточка, которая с начала войны не выключалась, так как по ней сообщалось обо всех важных событиях, а также о воздушных тревогах, когда в 41—42 годах немцы бомбили Москву. Это был единственный источник информации, ведь в начале войны население должно было сдать все радиоприемники. Я помню, как в конце июня 1941 г. я отнес наш приемник, который ловил, правда, только Москву, но зато по нему я прослушал трансляцию всех опер, которые шли в Большом театре. И вот поздно вечером 30 апреля прозвучал голос Левитана, который сообщил о водружении советского флага над Рейхстагом.

Прошла неделя, и мир узнал, что немецкое командование подписало Акт о безоговорочной капитуляции, которую приняли Комадующие трех западных стран, включая Францию, и Советского Союза в лице маршала Г. К. Жукова. Впервые прозвучало название района Берлина, где проходило это событие — Карлсхорст. Конечно, ни я, ни мои родные не догадывались, что через пять недель я буду жить и работать в этом районе Берлина, а обедать и ужинать в том самом зале, где был подписан акт о завершении этой жесточайшей войны.

Мы продолжали ходить на занятия, но вскоре поняли, что преподавателя торопят с завершением учебы. 22 мая состоялся знаменитый парад Победы. У нас был выходной день, и я, конечно, пошел в центр города. Шел дождь, который все усиливался. Но никто из жителей Москвы, которые как и я шли по улице Горького к Красной площади, не расходился по домам. Пока шел Парад на Красную площадь, естественно, никого не пускали, но после его завершения оцепление сняли, и толпа хлынула на площадь. Пройдя вдоль ГУМа, мы вышли на середину площади и пробились к месту, куда наши солдаты бросили гитлеровские знамена. Их долго не убирали, чтобы как можно больше советских людей запомнили этот триумф нашего народа.

Отъезд к новому месту службы в Берлин

В двадцатых числах июня нам объявили об окончании занятий, построили и вывели на плац. Туда же пришла и группа слушателей вдвое больше нашей. Это была группа слушателей английского языка. В ней было много молодежи, многие в офицерском звании. Из штаба Института вышел начальник ВИИЯ генерал Биязи и объявил о завершении занятий на курсах,, о присвоении всем квалификации перевочика, а рядовым и сержантам — о присвоении первичного офицерского звания «младший лейтенант». По завершении построения все отправились в отдел кадров, где нам было вручено предписанное и соответствующие аттестаты. В предписании указывалось о направлении в распоряжение Советской Военной Администрации в Германии (СВАГ), г. Берлин. Никто точного адреса не называл, наверное просто не знал, но я запомнил, как был назван вокзал в Берлине — Лихтен-берг. Я решил ехать в первых числах июня, вернее I0-го — захотелось встретить свое двадцатилетие с родными. Когда мы с мамой приехали на Белорусский вокзал, оказалось, что поезда до Варшавы и Берлина временно отменены. Ходил только поезд до Минска. Делать было нечего, и я взял билет до Минска, а дальше, мол, видно будет.

Попрощавшись с мамой и бабой Лютей, я залез на самую верхнюю полку, так как все места уже были заняты, и опять поехал в Минск. На вокзале в Минске я узнал, что ходит пассажирский поезд до Бреста. Я решил двигаться в западном направлении на любых попутных поездах. В Бресте военный комендант мне сказал, что дальше пассажирские поезда не ходят, но можно поехать на товарном поезде, правда, и они ходят редко и то по пять, шесть вагонов со срочными грузами. Таких, как я, в основном отпускников, возвращавшихся в свои части в Польше и Германии, было несколько человек. Мы решили держаться вместе и вскоре подкараулили отходящий товарняк, и залезли в один из вагонов. Поезд тронулся, но вскоре остановился перед мостом через реку. Это была государственная граница, впереди Польша. Пришел пограничный патруль — проверка документов. В моем документе было четко указано –Берлин, а у моих попутчиков в отпускных билетах фигурировали только номера воинских частей, а где эти части дислоцировались, пограничники, естественно не знали, и их всех сняли с поезда.

Я остался один, и так и ехал до Варшавы, поезд нигде не останавливался. Что меня поразило в дороге, так это большое число советских солдат, мелькавших вдоль всего железнодорожного полотна. В Варшаве меня ждало еще одно разочарование: поездов на запад, кроме товарных, не было. В Варшаве было много советских солдат и офицеров. У меня несколько раз проверяли документы, но магическое слово «Берлин» производило впечатление и на этих проверяющих, и мне посоветовали и дальше ехать на таком же товарном поезде, на котором я приехал, и даже показали пути, где такие поезда формируются. Вскоре я уже ехал в гордом одиночестве на открытой платформе, завернувшись в дяди Сережин полковничий плащ (конечно, без погон), который накануне отъезда принесла мне тетя Таня. Через несколько часов довольно быстро ехавший поезд довез меня до города Лодзь, где к моему удивлению сохранился вокзал, и к нему время от времени подходили пассажирские поезда. На вокзале была советская военная комендатура, куда я и обратился. После очередной проверки документов мне сказали, что пассажирский поезд на Берлин отходит вечером. Мне выдали билет на этот поезд и сказали, что посадка начинается за полчаса до его отхода по расписанию.

У меня оставалось несколько часов, и я решил размять ноги, посмотреть на этот польскй город — первый иностранный город, который я видел. Я сел на трамвай, который проходил по вокзальной площади, заполнил его номер и поехал на нем в город. Разрушений в городе было немного, во всяком случае меньше, чем в Орше, а с Минском даже сравнивать было нельзя. Кондуктор объявил остановку, я понял, что это зоопарк. Я вышел и вскоре действительно попал в зоопарк. Увидев форму советского офицера, ни в трамвае, ни при входе в зоопарк никто у меня билета не спрашивал. Я побродил по территории зоопарка, посмотрел на нескольких отощавших зверей и начал спрашивать далеко ли до центра города. Когда я спрашивал по-русски, мне никто не ответил; тогда я сконструировал несколько фраз на немецком, и мне любезно показали, как туда добраться. Побродив часа два по довольно хорошо сохранившейся части города, я сел в «свой» номер трамвая и приехал на вокзал.

Пассажирский поезд, сформированный из нескольких вагонов с сидячими местами типа наших дачных поездов, отправился по расписанию. Пассажиров было немного, судя по разговору, в основном поляков, но были и немцы. Несколько раз проверяли билеты и документы, но меня не трогали. Стало прохладно, и тут я вспомнил, что на товарной платформе, на которой я ехал из Варшавы в Лодзь, я оставил плащ. Но не возвращаться же!? Немного поспав, я понял, что наступило утро, и мы едем по большому, но здорово разрушенному городу. Вскоре уже по-немецки объявили, что поезд прибывает на вокзал Берлин — Лихтенберг. Я вспомнил, что мне как раз туда и нужно, вышел из вагона и поднялся по высокой лестнице на площадь перед вокзалом, увидел стоявший трамвай и несколько советских офицеров. Я спросил, как доехать до Советской военной Администрации. Мне указали на трамвай, сказали, что надо ехать на трамвае №69, показали, в какую сторону надо ехать и на какой остановке надо сойти. Я последовал этой подсказке и вскоре вышел на остановке, которую объявили, как «Карлсхорст госпиталь». Когда трамвай отъехал, я увидел ворота и двух советских солдат с красными нарукавными повязками. Я понял, что мое, почти четырехдневное путешествие, подошло к концу. Но я еще больше обрадовался, когда, подойдя ближе к воротам, увидел знакомые лица двух младших лейтенантов: Бориса Мусиенко и Сергея Мдивани. Оказалось, что они приехали в Берлин уже около трех недель тому назад. У них не было родственников в Москве, и они жили в Москве в общежитии Военного института. Общежитие им надоело, и как только они получили документы, они поехали на Белорусский вокзал, откуда в конце мая еще ходили поезда до Берлина. Доехали они с полным комфортом не то что я, мыкавшийся по трассе, пересаживаясь с поезда на поезд. Мы тогда не знали и даже не догадывались, что еще на Ялтинской конференции главы трех держав договорились встретиться в Берлине после Победы. И вот подготовка к конференции началась в начале июня, началась с перекладки железнодорожных путей по территориям Польши и Германии, где колея была Уже, чем в СССР. А ехать в Берлин во главе советской делегации должен был сам Иосиф Виссарионович, который пользовался авиацией только один раз при поездке на Тегеранскую конференцию. Везти товарища И.В.Сталина с перестановкой вагонов на тележки другой колеи никто не решался. Легче, а главное безопаснее для руководства наркомата путей сообщения, было переложить железнодорожное полотно. Вот почему поезда до Варшравы и Берлина были временно отменены.

Первые месяцы в Берлине

Мусиенко и Мдивани повели меня в центр бывшего военного городка, где находился штаб Советской Военной Администрации в Германии. Уже была создана группа переводчиков, начальником группы был назначен наш товарищ по французской группе Жолковский. Он вместе с Черняковым также приехал прямым поездом в конце мая. В группе собрались все французы из нашей группы и много англичан. После обмена приветствиями Мусиенко повел меня в центральное здание, где находился отдел кадров Администрации. Сдав предписание, я пошел с Мусиенко обедать. Он привел меня в отдельно стоящий дом, где на втором этаже была офицерская столовая, а размещалась она в том самом зале, в котором пять недель назад состоялась церемония подписания Акта «О безоговорочной капитуляции гитлеровской Германии». Столовая была платной, расплачиваться надо было в оккупационных марках, выпущенных советским Государственным банком. Нашим товарищам уже выдали зарплату в этих марках, и они дали мне несколько марок взаймы. Поразило меня то, что в столовой можно было выпить водки и пива. Борис порекомендовал мне темное пиво, конечно, немецкого производства разной крепости от 6° до 24-х. Конечно, эти градусы нельзя приравнивать алкогольным, но тем не менее пиво 24-х градусов очень даже чувствовалось. Обед оказался и сытным и вкусным. После обеда Мусиенко и Мдивани повели меня к себе и пригласили разместиться у них в особняке, в котором, видимо, проживали ранее довольно зажиточные немцы. Действительно, более богатые немцы занимали особняки или, как сейчас говорят коттеджи, менее зажиточные — квартиры в 3-х — 4-х этажных домах. Можно предположить, что немцы или сами уехали из Карлсхорста или их выселили в сжатые сроки. Во всяком случае ценных вещей они не оставили, однако мебель осталась во всех домах, где хорошая, где похуже.

Наиболее дальновидные сотрудники Администрации, приезжавшие из СССР, или переведенные из действующими армии, занимали не особняки, а квартиры, обставляли их мебелью из рядом стоящих особняков. Все квартиры вместе с мебелью уже к осени были взяты на учет КЭЧем (квартирно-эксплуатационной частью) Администрации и были закреплены за занимающими их сотрудниками. Что касается особняков, то несколько позднее они также были инвентаризированы, отремонтированы, но заселены уже ответственными сотрудниками. Когда мы все прибыли в Карлсхорст выбор не был чем-то ограничен, можно было занять любую квартиру и зарегистрировать ее в КЭЧе. Так сделали Жолковский и Черняков, а также приехавшие после меня молодые супруги-переводчики английского языка Невские. Но Мусиенко и Мдивали не были столь дальновидны и заняли практически пустой коттедж, где, правда, оставались кровати и пара шкафов, а также работающий санузел на втором этаже, тогда как первый этаж был пуст, туалет и электрические выключатели были сломаны. Сейчас-то я, вроде, правильно рассуждаю, но тогда с удовольствием принял их предложение моих сокурсников.

На второй этаж особняка вела лестница, которая раздваивалась после небольшой промежуточной площадки. По обе стороны этой раздвоенной лестницы были комнаты с окнами, выходящими в сад, а между раздвоенной лестницы небольшая комната без окна, но с дверью. Мусиенко и Мдивали уже занимали комнаты с окнами, мне предложили занять третью, ту где не было окна. Я тогда думал только о том, чтобы отоспаться после ряда бессонных ночей, и тотчас принял это предложение. Мусиенко одолжил мне комплект постельного белья, и я тут же лег спать.

На следующий день я занялся обустройством на новом месте. Сначала я пошел в бухгалтерию Администрации. Туда уже проступил приказ по Администрации о зачислении меня в группу переводчиков на должность, как и всех остальных, старшего переводчика с окладом 1200 рублей. Однако здесь меня ожидало серьезное разочарование: дело в том, что всем офицерам начислялось два оклада, но второй оклад выдавался в том размере, с которого офицер прибыл в Администрацию. У меня оклад составлял 625 руб., а марки были приравнены к рублю. Вот в Берлине я и стал получать 1825 оккупационных марок. Как мне объяснили, это было сделано в интересах старших офицеров и генералов, у которых в действующей армии оклады были выше, чем на тех должностях, на которые они назначались в СВАГе. Все мои товарищи по группе на курсах Военного Института получали полностью два оклада, т. е. I2Q0 марок, так как это был первый их офицерский оклад. Конечно это было неприятно, но надо прямо сказать, что получаемых мной марок было более, чем достаточно.

Я получил положенные мне марки, включая подъемные (не помню, в каком размере), сходил в магазин, где приобрел постельное белье и ряд других предметов, необходимых на новом месте.

Как я быстро понял, никакой работы у группы переводчиков не было. Дело в том, что на Ялтинской конференции было принято решение о создании после Победы над Гитлеровской Германией четырехстороннего органа -СССР, США, Великобритании и Франции — для обеспечения согласованного послевоенного развития Германии. Этот орган, получивший наименование «Контрольный Совет», еще не начал функционировать, но уже с самого начала было ясно, что в Контрольном Совете будет много комиссий и комитетов, для плодотворной работы которых необходимы переводчики. Если переводчиков немецкого языка во время Отечественной войны было подготовлено достаточное количество, то необходимого количества переводчиков английского и французского языков для обеспечения нормальной работы создаваемого Контрольного Совета в стране не было.

Для исправления этого положения было дано указание отобрать в частях Советской армии военнослужащих, в определенной степени знающие эти языки, и подготовить их на соответствующих курсах усовершенствования для работы в Контрольном Совете. Вот под этот набор военнослужащих, более или менее знающих английский и французский языки, и попали слушатели усовершенствования, в том числе и я.

В середине июня Контрольный Совет еще не начал свою работу, в том числе и различные комитеты этого четырехстороннего органа, которые еще не были созданы. Офицершам, зачисленный в группу переводчиков, оставалось только ждать, когда заработает Контрольный Совет, и их знания будут востребованы.

Жолковский не требовал обязательного присутствия своих подчиненных в помещении, которое было выделение для группы переводчиков. Сергей Мдивани ежедневно выезжал в центр города, уже хорошо в нем ориентируясь. Он предложил мне поехать в Берлин вместе с ним. Я с удовольствием принял это предложение. После завтрака мы вышли за пределы городка, сели на уже мне знакомый трамвай №69, доехали до вокзала Лихтен-берг и спустились в берлинское метро. Линия от Лихтенберга до центра города действовала без перебоев, и мы доехали до станции Александр-платц. Эта площадь в послевоенные месяцы стала коммерческим центром города. Здесь всегда было людно, шла бойкая торговля всевозможными товарами, основными из которых были сигареты и шоколад. На площади было много немцев, как мужчин, так и женщин, как правило спекулянтов. Сигареты и шоколад поставляли на этот стихийный рынок американские солдаты и офицеры, приезжавшие на открытых джипах. Около них сразу же собиралась толпа немецких спекулянтов, буквально вырывавших из рук американцев привезенные товары. Покупали ли немцы эти товары или на что-то обменивали я так и не понял. Изредка мелькала форма советских офицеров, но они по-моему не принимали участия в торговле, а фотографировались группами у сохранившихся на площади памятников и различных статуй. В один из первых же дней я сходил на центральную улицу Берлина Унтер-ден-Линден, Бранденбургским воротам и, конечно, к Рейхстагу.

Следует сказать, что державы — победители на Ялтинской конференции поделили Германию и Берлин на четыре зоны и секторы. Однако в июне Берлин еще не был физически разделен на сектора, т.е. еще не было границ и пропускных пунктов. В то же время были созданы военные комендатуры в каждом секторе, а в советском секторе были образованы и районные военные комендатуры. Сергей Мдивани, коммерсант по призванию, уже хорошо изучил, где размещаются и чем могут быть интересны эти комендатуры. В некоторых из них были вещевые отделы, которые выдавали советским офицерам находящееся на их вещевых складах немецкое обмундирование, причем без предъявления вещевых аттестатов и каких либо других документов. Мдивани еще до меня обошел все районные комендатуры подозреваю не по одному разу и в каждой из них получал то или иное обмундирование: гимнастерки, френчи, брюки и т. д. На мой вопрос, зачем ему нужны эти вещи, он сказал, что будет их обменивать на гражданскую одежду и другие вещи. Я помог ему получить немецкое военное обмундирование, так как он уже примелькался и ему отказывали, в двух или трех комендатурах, но больше не стал этим заниматься, и он потерял ко мне всякий интерес. На следующий день я поехал в город уже один, знакомился с сохранившимися памятниками, фотографировал их.

В один из первых дней моего пребывания в Берлине я поинтересовался у «старожилов» группы переводчиков, что интересного надо обязательно посмотреть в городе. Мне посоветовали обязательно обратить внимание на то, как население разбирает завалы. Действительно, было трудно не заметить группы людей, в основном женщин, которые выстроившись в цепочку, передавали друг другу кирпичи из разрушенного участка здания. Эта операция сопровождалась неким шуршанием. Злые языки говорили, что это шуршание или шелест происходило от того, что передавая кирпич, женщина говорила «битте шон», принимая кирпич «данке шон». Стоять и глазеть на этих работяг было кал-то неудобно, поэтому я не могу — как сейчас принято комментировать события дипломатами — «ни подтвердить, ни опровергнуть» это утверждение. Но что этот метод расчистки завалов был весьма эффективным, о чем свидетельствовало довольно быстрое приведение в порядок основных магистралей города.

Кроме знакомства с городом, я почти ежедневно ездил по разным линиям подземки. В Берлине метро называли именно «подземкой», а не «метро», оно обозначалось буквой «И», т.е. «U» -«Unter-Bahn», что означало «вход в метро». В отличие от U-Bahn в Берлине действовала еще сеть поездов S-Bahn — наземные поезда — очень удобное средство сообщения между удаленными друг от друга районами города. Станции на S-Bahn были более редкими, чем на подземке, и поэтому поезда ходили быстрее, хотя и реже.

Я не только знакомился с городом главным образом пешком, но стал покупать и читать немецкие газеты. В Советской зоне произошло объединение двух партий, боровшихся с гитлеризмом: КПГ /Коммунистическая партия Германии/ и СДПГ /Социал-демократическая партия Германии/. Лидеры этих партий Вильгельм Пик и Отто Гротеволь создали СЕПТ /Социалистическая Единая Партия Германии/. Стало выходить несколько газет этой новой партии. Если я правильно запомнил их названия, это были Tagliche Rundschan и Berliner Zeitung. Когда я начал, чередуя, читать эти газеты, я ухватывал только общий смысл, но потом втянулся и скоро уже неплохо разбирался даже в самых серьезных статьях. Советские газеты «Правда» и «Известия» проступали в СВАГ на следующий день после выхода. Их можно было прочитать в помещении группы переводчиков, куда они бесплатно доставлялись, как и в другие подразделения Администрации. Можно было подписаться на эти газеты или купить в специально открытом киоске. Чтобы не отстать от жизни в стране, я покупал, в основном, «Правду» и, как делаю до сих пор, теряя драгоценное время, прочитывал газету, как говорится от корки до корки. Открылась в Карлсхорсте и библиотека. Так как, особенно по вечерам, делать было нечего, я перечитывал русскую классику и знакомился с новинками Советской литературы, печатавшиеся в «Новом мире», «Октябре», «Знамени» и других журналах.

Два раза в неделю мы с Мусиенко ходили в кино. Борис довольно прилично знал немецкий, настолько, что улавливал смысл картин, демонстрировавшихся на этом языке. Такие картины я понимал плохо, а картины на английском языке, и с немецкими субтитрами — довольно хорошо. Мы тогда впервые увидели знаменитую австрийскую картину «Девушка моей мечты» с известной киноактрисой Марикой Рок. Около главного въезда в городок размещалось два кинотеатра: один за пределами городка возле станции S-Bahn, где демонстрировались немецкие и американские фильмы, и один на территории городка, где демонстрировались советские довоенные фильмы. Программы и там и там менялись раз в неделю. Поэтому мы ходили в кино два раза в неделю. Мдивани продолжал интересоваться только сугубо коммерческими вопросами и нам компании не составлял. Мне повезло, что мои соседи не увлекались выпивками, и мы лишь изредка позволяли себе бутылочку пива в обед или ужин.

Где-то в конце июля открылась Потсдамская конференция. На нас она никак не отразилась, но в Администрации ощущалось явное оживление. Появилось много новых людей, была усилена охрана городка, тщательнее проверялись документы при входе и выходе. Немецкие газеты печатали коммюнике Конференции, а также различного рода прогнозы, скорее догадки, об ее итогах. Мы только знали, что единственный, кто остался из лидеров трех держав, был Иосиф Виссарионович, скончавшегося Рузвельта сменил Трумэна, а в середине работы Конференции Эттли сменил проигравшего в Великобритании выборы Черчилля. Итоги Конференции были опубликованы как в советских, так и в немецких газетах, и, читая и те и другие, я изучал политическую терминологию, которая помогала мне в дальнейшем уже легче понимать немецкие газеты.

Видимо, Конференция подтолкнула руководителей четырех зон оккупации, и в августе началась работа Контрольного Совета. Главноначальствующим Советской Военной Администрации в Германии был маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков. Он же являлся Главнокомандующим Группы Советских Оккупационных Войск в Германии. Аналогические должности в соответствующих зонах оккупации занимали Эйзенхауэр, Монтгомери и Делатр де Тассиньи. Они и стали представителями своих стран в Контрольном Совете. Местом работы Контрольного Совета было определено здание бывшего Верховного суда Германии. Оно находилось в американском секторе Берлина, представляло собой большое четырехэтажное здание с рядом больших залов для заседаний, а также служебных кабинетов, где можно было разместить представителей и сотрудников четырех держав в различных органах Контрольного Совета. Прежде всего руководители делегаций в Контрольном Совете договорились о структуре организации и ее задачах. Основным руководящим органом Совета был назначен Координационный Комитет, который возглавили заместители Главноначальствующих. С Советской стороны в Координационный Комитет был назначен маршал Советского Союза В. Д. Соколовский, являвшийся во время войны начальником штаба 1-го Белорусского фронта у Г.К.Жукова. После нескольких заседаний Координационного Комитета стали вырисовываться структура органов Контрольного Совета. Был образован целый ряд директоратов — основного звена Совета: Политический, Военный, Экономический, Финансовый и несколько других. Вскоре были назначены руководители делегаций в этих директоратах, которые стали набирать себе сотрудников для работы в этих органах Совета.

Начало работы переводчиком

В какое-то время дошла очередь и до нас. Как-то утром я, как обычно, зашел к Жолковскому, который мне сказал, чтобы я пошел в так называемый «Госпиталь» — здание около второго въезда в Карлсхорст, через который я вошел в него в первый раз. Там я должен был явиться в секретариат начальника Экономического управления генерал-майора Шебалина. Заведующим секретариатом был подполковник Шевцов, который задал мне несколько ничего не значащих вопросов, но пред светлы очи своего начальника не допустил. А начальник был старшим по всему зданию «Госпиталя». Кроме того, Шебалин возглавил Экономический директорат Контрольного Совета, а в Экономическом директорате был образован целый ряд Комитетов, которые возглавили начальники управлений, размещавшихся в этом здании. Подполковник Шевцов сказал, что ему в директорате французский переводчик не нужен, и направил меня в управление Разоружения. Я пошел в это управление и в отличие от Экономического управления сразу же попал в кабинет начальника, то же генерал-майора Замараева. Я увидел мужчину лет сорока с небольшим, одетого в гражданский костюм, очень приятного в обращении, совсем не похожего на военного. После довольно продолжительной беседы, он рассказал мне о задачах, поставленных перед управлением, сказал, что он уже подобрал переводчика английского языка, ожидает приезда будущего секретаря Комитета, который временно возглавит он сам, и закончил тем, что я ему подхожу и что он пригласит меня, когда будет назначено заседание Комитета.

Здесь следует сказать, что после восстановления железнодорожного сообщения между Москвой и Берлином в Берлин в конце августа — начале сентября стало приезжать большое число специалистов различных отраслей народного хозяйства. Так как эти специалисты ехали работать в Военную Администрацию некоторым из них, особенно тем, кто назначался на руководящие посты, Правительство присваивало воинские звания, в основном, «подполковник» и «полковник», но многим и звание «генерал-майор». В эту обойму попали и начальники управлений экономического сектора Шебалин и Замараев, а также начальник секретариата Экономического управления Шевцов. Многие из таких новоиспеченных офицеров и генералов не снимали военную форму и млели от удовольствия, когда к ним обращались американцы или англичане «господин генерал», не говоря уже о немцах. Другие же практически никогда не переодевались в военную форму и всегда ходили в штатском.

Что касается переводчиков, то группа, подготовленная в Военном Институте обслуживала в Контрольном Совете только Политический и Военный директораты, т.е. те, которыми руководили профессиональные военные. Маршалы Г. К. Жуков и В.Д.Соколовский имели своих переводчиков, а остальные директораты экономического и финансового направления пополнялись переводчиками, которые рекрутировались в Советском Союзе из окончивших факультеты иностранных языков или учившихся на последних курсах. Из переводчиков французского языка нашей группы только две наши дамы работали в Политическом и Военном директоратах. Раз-два в неделю они ездили на заседания в здание Контрольного Совета, а остальное время работали вместе с остальными переводчиками в помещении группы переводчиков, занимаясь письменными переводами. Мне в этом отношении повезло, так как, оставаясь в штатах группы переводчиков и получая там финансовое и вещевое довольствие, являлся полноценным сотрудником Управления по Разоружению, занимался интересным делом, работал как с письменными, так и устными переводами, составлял проекты документов и редактировал их после обсуждения на четырехсторонних заседаниях. Больше никто из моих сокурсников в «штатские» управления не попал, и, хотя нас готовили целенаправленно для работы переводчиками в органах Контрольного Совета, многие даже ни разу не были в здании Контрольного Совета, не говоря о работе переводчиком на заседаниях.

Работа в комитете по ликвидации военного потенциала Германии

Через некоторое время меня вызвали к Замараеву. Там я познакомился с переводчицей английского языка Любой Модель, девушкой лет 22-х — 23-х, окончившей Институт Иностранных Языков, впоследствии имени Мориса Тореза. Она была зачислена в штаты Управления по Разоружению, познакомила меня с молодым человеком, который временно исполнял обязанности секретаря Комитета. Вышел Замараев, и мы все поехали на его машине в американскую зону в здание Контрольного Совета. Чтобы попасть к входу в здание, надо было проехать через большой двор, у въезда в который стояли солдаты американской армии, пропускавшие только автомашины союзников, опознавая их по государственным флагам, имевшихся на номерных знаках. Когда мы вышли из машины, то два солдата, стоявшие у входа в здание взяли оружие на караул. Оказалось, что салютовали они моей форме, так как только я один из нас четверых был одет в форму советского офицера.

Первое заседание прошло быстро. Делегации познакомились друг с другом, главы делегаций представили членов своих делегаций. Кроме нас с Любой, переводчиков было двое: переводчик русского языка Джеперсон (английская делегация), хорошо говоривший по-русски, правда, с довольно большим акцентом, уже пожилой мужчина (мы с Любой независимо друг от друга тут же предположили, что он работник Интеллидженс Сервис и кажется не ошиблись) и лейтенант Иветта (французская делегация), молодая француженка, переводившая на английский язык. Французский делегат говорил только по-французски, поэтому мне приходилось переводить Замараева на французский. Люба с Джеперсоном разделили свои функции пополам, хотя Джеперсон часто пытался уточнять перевод Любы, что ее сильно нервировало, так как она очень хорошо говорила по-английски и на мой взгляд прекрасно переводила. Несколько раз Джеперсон — оказалось, что он неплохо знает и французский язык — поправлял и меня, но я относился к этому спокойно. Главное, что Замараев остался довольным этим первым контактом. На заседании не обсуждались какие-нибудь конкретные вопросы, а только договорились о дате следующего заседания. Единственно, что было на заседании согласовано — это название — Комитет по Ликвидации Военного Потенциала (КЛВП) Германии.

Через несколько дней в комнате Госпиталя, которая была отведена для работников Комитета, появился красивый мужчина лет двадцати пяти — двадцати восьми в форме майора, представился Альбертом Тиграновичем Григоръянцем и сказал, что назначен секретарем Комитета и будет нашим с Любой непосредственным начальником. Оказалось, что он служил в Наркомате Обороны в секретариате Начальника Тыла Советской армии генерала армии Хрулева. Это был очень приятный интеллигентный человек, эрудированный, много повидавший на своей прежней работе. Он не был на фронте, но выезжал со своим шефом в командировки на различные фронты и даже получил за время службы два ордена и несколько медалей. Он, как и Замараев, иностранных языков не знал, поэтому был весьма заинтересован в нашей с Любой языковой помощи.

Комитет КЛВП заседал раз в неделю. С каждым новым заседанием обсуждалось все больше вопросов, но главным вопросов была ликвидация военных объектов Германии. Было принято совместное решение составить список военных предприятий в каждой зоне и обменяться этими списками. Такой список по советской зоне готовили специалисты Управления Замараева и после тщательной проверки передавали в наш отдел. Было также много вопросов, которые перед их обсуждением Комитет поручал подготовить к его заседанию Секретариату. Поэтому почти ежедневно Альберт, Люба и я ездили на небольшом Опеле-Олимпии с шофером-солдатом, закрепленным за Альбертом: минимум два, чаще три раза в неделю проходили заседания Секретариата, на котором готовились документы к заседанию Комитета. Кроме того надо было обмениваться документами с остальными делегациями.

Для Экономического Директора и его Комитетов в здании Контрольного Совета был отведен целый блок помещений, в том числе и наш Комитет занимал довольно большой кабинет с рабочими местами для каждой из четырех делегаций, а также специальные ящики для поступающих документов. В этом помещении и проходили заседания Секретариата, на которых не велись официальные протоколы, и царила нормальная рабочая обстановка. Мне нравилась канцелярско-бюрократическая работа по сверке документов в части их перевода и их идентичности на трех языках, Люба была к этой работе более чем равнодушна. Альберт поручил эту работу мне, а я звал на помощь Любу, если возникали трудности с английским текстом, и самого Альберта, если речь шла о принципиальных расхождениях в текстах. Надо сказать, что все трое мы с удовольствием ездили в Контрольный Совет, так как там мы могли посетить специальный бар, в котором подавали не только кофе с вкусными булочками и пирожными, но и различного рода коктейли. Особенно мне запомнился известный позднее и у нас «блади Мэри», т.е. водка с томатным соком, и белый сладкий коктейль — кажется он назывался» те Лэди» — предназначенный для дам. В первое время кофе и коктейли подавались бесплатно, однако примерно через год администрацией Контрольного Совета были введены специальные талоны, которые каждая делегация могла получить в обмен на марки, правда, в ограниченном количестве.

Как я отмечал выше, на первые заседания Комитета Замараев ездил сам, но где-то через месяц он привел в нашу комнату полковника, показавшегося нам пожилым, хотя ему было лет под пятьдесят. Замараев представил нам его как полковника Терентьева, назначенным представителем нашей страны в Комитете.

Полковник Терентьев, как настоящий военный, форму никогда не снимал. Почти всю войну он был на фронте, от капитана быстро дорос до полковника, но генеральского звания так и не получил. Оставшись с нами наедине, Терентьев тут же пригласил нас к себе домой на обед. В это время КЭЧ (квартирно-эксплуатационная часть) СВАР вплотную занялась особняками, делая в них ремонт и готовя их к заселению прибывающими из Москвы начальниками. Один из таких особняков и был предоставлен в распоряжение полковника Терентьева. Нам был обещан настоящий русский обед, от которого мы не смогли отказаться. В особняке нас встретила жена полковника, очень худая женщина лет на тридцать моложе полковника, как ее тут же назвал Альберт «бледная немощь». Полковничиха была украинкой, говорила по-русски с небольшим акцентом. На фронте она, видимо, была ППЖ полковника, а незадолго до их появления в Карсхорсте они поженились. Альберт считал, что иначе их бы не пустили в Администрацию, а путь к замужеству она нашла через желудок полковника. Этот вывод Альберта подтвердился действительно вкусным и обильным обедом. Полковник без устали наливал водочки себе и жене, но совершенно не пьянел. Альберт спиртным не злоупотреблял, я тоже избегал излишеств в выпивке. Полковник Терентьев оказался весьма веселым и остроумным человеком, он веселил нас множеством историй и анекдотов.

Обед у Терентьевых был в субботу, а в воскресенье мы втроем с Любой и Альбертом поехали на рыбалку. Это была первая и единственная моя рыбалка в Берлине. Я узнал, что недалеко от города на небольшом озере есть рыболовная база. Осень была очень хорошей, теплой и не дождливой. Мы довольно быстро нашли эту базу, машину с водителем оставили на берегу, а сами заплатили за лодку, удочки и червей, и отправились на рыбную ловлю. Я сел на корму на весла, Альберт на нос, а Люба разместилась между нами. Оказалось, что только я из нас троих ловил на удочку. Поэтому я закидывал все три удочки, надевал червей, объяснял, что такое поклевка, снимал попавшуюся рыбу. Вскоре на дне лодки уже трепыхались плотвицы и окуньки, небольшие грамм по семьдесят. В один из моментов, когда я надевал Любе червя, я отвлекся от своей удочки, а когда повернулся в сторону своего поплавка — его не увидел. Тогда я потянул удочку. Понял, что попалось что-то солидное. После нескольких неудавшихся попыток вытянуть попавшуюся добычу из воды я наконец справился с этой задачей и в воздух взлетело довольно длинное извивающееся тело и шлепнулось на дно лодки между Любой и мной, продолжая извиваться. Люба завизжала и вскочила на скамейку, чуть не свалившись за борт. Альберт был далеко от извивавшейся добычи и хранил олимпийское спокойствие. Я взял деревянный черпая для откачки воды и стал бить свою добычу, стараясь понять кого же я поймал и стараясь попасть ему по голове. Люба кричала, что это змея! Тут до кого-то дошло, по-моему, до Альберта, который спокойно сказал, что это угорь! К этому времени я сумел попасть этому существу несколько раз по голове, и оно, хотя и продолжало извиваться, но уже медленнее, и мы могли его рассмотреть.

Надо сказать, что в магазине, в котором мы покупали продовольствие, которое отпускалось в основном по выдаваемым нам талонам, одним из признанных лакомств был копченый угорь, продававшийся без талонов, но стоивший довольно дорого. Этот деликатес завозился в магазин довольно редко, но мы все уже не раз его пробовали. Пойманное мной существо действительно было похоже на угря, и мы решили, что Альберт правильно идентифицировал мою добычу. Мы продолжали закидывать удочки, но после угря клев почти прекратился. Моя удочка не могла работать, так как угорь заглотил крючок, а запасного, естественно, у меня не было, и вскоре мы вернулись на базу. Встретивший нас лодочник на мой вопрос, что это за рыба, тут же сказал, что это __________, подтвердив тем самым догадку Альберта, и, если правильно я его понял, добавил, что это довольно редкая для этого водоема рыба. Так я поймал своего первого в жизни угря. Так как полковничья «бледная немощь» узнав, что мы собираемся на рыбалку, просила привезти ей всю пойманную рыбу, мы, не задумываясь, поехали к ним в особняк и сдали жене полковника свои трофеи, получив тут же приглашение на ужин.

«Бледная немощь» сварила из нашей рыбы вкусную уху и поджарила угря. Он оказался очень жирным, но по вкусу совершенно не похожим на копченого. Съев небольшой кусочек угря, правда, не сопроводив его рюмкой, я почувствовал себя плохо, и меня чуть не вырвало. Альберт и Люба оказались более осмотрительными, и пробовать жареного угря не стали. Супруги же Терентьевы, напротив, съели всего угря, правда, опорожнив вдвоем бутылку, а в Германии ее емкость составляла 700 г., и прекрасно себя чувствовали.

Что же касается служебных дел, то мы скоро поняли, что он просто «не тянет». Он даже не старался вникнуть в смысл происходящего на заседаниях Комитета. Однако, надо отдать ему должное: он не вставал в позу и спокойно отнесся к тому, что на заседаниях Комитета Альберт стал выступать как советский представитель.

Как и предполагал Альберт, естественно, наиболее опытный из нас троих, полковник Терентьев долго у нас не задержался. Только предвидеть его уход мы, конечно, не могли. В Контрольном Совете и его органах было решено, что все делегации будут председательствовать по очереди и помесячно, одновременно во всех органах. В первые месяцы работы было заведено, что в каждом органе для лучшего знакомства и достижения взаимопонимания в неформальной обстановке проводить небольшие приемы, как англичане говорят «ра у». Вскоре после назначения Терентьева председательство перешло к американской делегации, и председатель пригласил членов других делегаций на такой прием. Не помню почему, но я, правда, не особый любитель этих вечеринок, на прием не поехал. Терентьев же поехал с женой. Были и Альберт с Любой, а также секретарь Замараева и несколько работников Экономического Директората. В разгар вечеринки полковник Терентьев, видимо сильно перебравший виски с содовой, одетый в военную форму, снял ботинки и в носках пустился в пляс, развеселив всех присутствовавших. Терентьева благополучно увезли домой, но более он в Управлении не появлялся и вскоре был отчислен из СВАГа.

Как потом рассказали знающие люди, полковник Терентьев не был ни командиром полка, ни заместителем командира дивизии, как можно было понять из его рассказов, а служил хозяйственником в одной из армий 1-го Белорусского фронта, бравшей Берлин. Знал свое дело и хорошо работал. Так как в CBAГе командовали военные, то Терентьева просто навязали Замараеву.

Примерно в это время КЭЧ Администрации положила глаз на особняк, который занимали Мусиенко, Мдивани и я. Конечно, нигде не было зарегистрировано, что мы проживали в этом особняке. Нам предложили двухкомнатную квартиру в одном из еще пустующих домов, расположенную в центре Карлсхорста. Узнав об этом, Альберт предложил мне переехать к нему. Он сразу же по приезде получил двухкомнатную квартиру в доме недалеко от центра городка, жил один и хотел нанять немку-домработницу, которая бы убиралась в квартире, готовила еду. Я, конечно, тут же согласился, собрал свой небольшой скарб и переехал к Альберту.

В то время практически все сотрудники имели немок-домработниц. Была даже создана специальная контора, где можно было подобрать соответствующую кандидатуру. Мы с Альбертом пошли в эту контору, где нам предложили нанять женщину лет 35—38, маленького роста, как нам сказали хорошо готовившую и очень чистоплотную. С этого дня мы закупали в магазине продукты на выдаваемые нам карточки, а Лотта — так звали нашу домработницу — готовила завтрак, обед и ужин, заранее сообщая нам какие продукты следует закупить, убирала квартиру, относила белье в стирку, а вещи в чистку. Платили мы ей через контору я бы сказал мизерную зарплату, но зато она питалась у нас (завтрак и обед) и могла забирать с собой оставшуюся еду и просто лишние продукты. Так как в послевоенные годы с продовольствием в Берлине было очень плохо, то должность домработницы в Карлсхорсте была очень востребованной. Однако через какое-то время выяснилось, что Лотта проживает в Западном Берлине. Мы сначала озаботились, но потом решили, что взяли ее не с улицы, а в специально созданной конторе, где наверняка всех кандидаток проверяли.

Надо сказать, что сентябрь — декабрь 1945 г. были наиболее плодотворными месяцами в работе Контрольного Совета и его органов. Не было еще противостояния англо-американских делегаций и Советской делегации по каждому обсуждаемому вопросу, не была еще произнесена речь Уинстона Черчилля, с которой началась холодная война. В эти месяцы была заложена вся рабочая система деятельности Контрольного Совета, принимались согласованные решения, которые, начиная с 1946 г. принимались все реже и реже. В осенне-зимний период 1945 г. огромный интерес ко всему советскому ощущался буквально у всех сотрудников Контрольного Совета. Вспоминаю, как однажды мы подъехали к зданию Контрольного Совета на несколько минут раньше Георгия Константиновича Жукова и были поражены: буквально все лестничные пролеты были заполнены сотрудниками Совета, которые горячо приветствовали советского маршала. Правда, приветствовали эти сотрудники и Эйзенхауэра и Монтгомери, однако маршала Жукова приветствовали и гораздо громче, а главное, более искренне.

После отъезда полковника Терентьева на заседания Комитета снова стал ездить сам Замараев, сказав нам, что скоро приедет из Москвы специалист, который будет представлять нашу страну в Комитете. Работы в Комитете становилось все больше, экономический Директорат поручил нашему Комитету составить полный список военных заводов Германии и отслеживать меры по их полной ликвидации. На заседании Комитета было решено обменяться такими списками заводов, находящихся в каждой из четырех зон оккупации. Управление Замараева подготовило такой список по советской зоне, и мы первыми представили список в Комитет. Вскоре списки военных заводов представили и другие делегации. Однако почти сразу же мы стали получать от других делегаций, в основном от американской, запросы в отношении некоторых заводов нашей зоны, не вошедших в представленный список. Управление Замараева часто оказывалось в затруднительном положении, так как оказывалось, что такой завод действительно находится в нашей зоне и производил военную продукцию, и надо было или сообщить причину отсутствия такого завода в представленном списке или включить его в этот список. В свою очередь и управление Замараева, изучив списки заводов, представленных другими делегациями, нашли в них белые пятна, и мы направляли соответствующие запросы нашим коллегам по Комитету. Так начали появляться списки №1, №2 и т. д. каждой делегации.

Знакомство с Н. С. Торочешниковым

В один из понедельников утром в нашу комнату вошел Замараев и представил нам нового представителя СССР в Комитете по Ликвидации Военного Потенциала Германии Николая Семеновича Торочешникова. Замараев тут же ушел, а Николай Семенович в нескольких словах рассказал о себе. Оказалось, что он на два месяца задержался в Москве, так как защищал кандидатскую диссертацию после окончания аспирантуры Московского Химико-Технологического Института имени Менделеева, после чего женился на студентке пятого курса того же института, сообщив, что молодая супруга приедет в Берлин через полтора-два месяца. Затем новый начальник кратко познакомился с каждым из нас, а потом — в отличие от Терентьева — начал знакомиться с делами. Альберт рассказал об организационной структуре Контрольного Совета и месте нашего Комитета. Он рассказал о составе трех западных делегаций и их позициях по отдельным вопросам, обсуждавшихся на заседаниях Комитета. Николай Семенович внимательно слушал, делал пометки, задавал много вопросов. Чувствовалось, что он уже начал готовиться к заседанию, которое должно было состояться через день. После обеда и на следующий день Торочешников продолжал знакомиться с делами и готовиться к своему первому заседанию Комитета.

Замараев выделил Торочешникову автомашину с шофером, Николай Семенович решил ехать на заседание вместе с нами. Заседание, как всегда начиналось в одиннадцать часов утра в среду. Поэтому мы выехали в десять часов с минутами. Альберт сел на свое привычное место рядом с водителем, а Николая Семеновича мы с Любой посадили сзади между нами. Конечно, маленький Опель-Олимпия не был машиной представительского класса, но в тесноте, да не в обиде… Наш начальник в первый раз ехал по Берлину, в том числе по западным секторам. Мы комментировали городские достопримечательности, мимо которых проезжали. В один из моментов, когда мы проезжали мимо развалин и комментировать было нечего, Николай Семенович поинтересовался у меня кто у меня родители. Я сказал, что папа у меня умер, а мама работает редактором в журнале «Химическая промышленность». Он спросил меня, какую фамилию носит мама, и, когда я ответил, что, конечно, Павлова, он вдруг воскликнул: «Ольга Сергеевна!». И тут же рассказал, что оказывается мама, помогала ему в публикации в своем журнале научных статей, так нужных ему для диссертации. Я тоже вспомнил, что мама мне говорила о двух очень способных аспирантах-химиках, которым она помогала опубликовать научные статьи. Обоих звали Николаями, одну фамилию я запомнил — Жаворонков, а фамилия второго не запомнилась из-за ее сложности. Оказалось, что это и был Торочешников. Мы тут же прониклись взаимной симпатией друг к другу.

Первое заседание с участием Николая Семеновича прошло хорошо. Западные делегации, успевшие привыкнуть к Терентьеву, который провел четыре или пять заседаний, особенно не спорил и вел себя очень пассивно, а здесь вдруг встретили мягкого, но знающего предмет дискуссии и целенаправленного оппонента. Не скрою, нам было очень приятно, что делегация обрела достойного вожака. Конечно, Замараев выглядел весьма достойно на фоне других глав делегаций, особенно американской, но он по — моему мнению был чрезмерно суров, а подчас и прямолинеен, тогда как Торочешников перемежал серьезные выступления шутками, снимая излишнее напряжение у оппонентов.

Николаю Семеновичу выделили четырехкомнатную квартиру, правда, на первом этаже, в том же квартале, где жили мы с Альбертом и Люба с подругой, однако в доме, хотя окнами и выходящий в общий двор, но перпендикулярно по фасаду нашей улице. Узнав, что к нам ходит домработница, он тоже решил нанять приходящую фрау, мы пошли с ним в уже знакомую мне контору, и он выбрал по анкете Фройляйн Эрику, высокую, на голову выше, чем он и я — мы были примерно одного роста — рыжую и очень некрасивую, но приятную в обращении девушку. Думаю, что Николай Семенович сделал именно такой выбор, чтобы не возбудить ревность со стороны молодой жены. Бывают же совпадения: Эрика оказалась кузиной Лотты и также проживала рядом с последней в Западном Берлине. Эрика была такой же славной, чистоплотной и неплохой поварихой, как и Лотта, и по приезде супруги Николая Семеновича никакой ревности у нее не вызвала, да и просто не могла вызвать.

Альберт был домоседом, его трудно было куда-нибудь вытащить, например, в город или в кино. Он очень любил эстрадную музыку, особенно Утесова и ему подобную, купил себе патефон, и единственно, куда он с удовольствием ходил — это в магазины, торгующие пластинками. Николай же Семенович с удовольствием использовал свободное время для прогулок по городу и посещения театров и кинотеатров. Кроме двух кинотеатров в Карлсхорсте мы с ним часто ездили в английский сектор на известную Ку-дамм (Курфюрстендамм), где работало три или четыре хороших кинотеатра. Футбол Николай-Семенович особенно не жаловал, а Альберт, наоборот, болел за ЦДКА и как-то повел меня на матч его любимой команды, приехавшей в СВАГ и сыгравшей один тайм со «сборной» Администрации и выигравшей со счетом по-моему 14:0 или 15:0. Но мне запомнились знаменитые футболисты Гринин, Николаев, Федотов, Бобров, Демин, которые безо всяких видимых усилий расправились с нашей дворовой командой.

Как я уже отмечал выше, наш Комитет был создан Экономическим Директоратом и организационно входил в этот Директорат. Комитет получал задания от Директората и был обязан перед ним отчитываться. Директорат утверждал план работы Комитета, рассматривал и утверждал его решения по наиболее важным вопросам. В этих случаях доклад Комитета должен был делать глава делегации в Комитете, председательствующий в данном месяце. В общем, в органах Контрольного Совета была установлена такая же бюрократическая система, как и в большинстве национальных и международных органах власти: правительство — министерство — управление — отдел. Та же процедура применялась и к вопросам, входившим в компетенцию Секретариата Директората. Кстати, где-то в конце года исчез подполковник Шевцов, почему-то невзлюбивший наш Комитет и всячески старавшийся в чем-то нас ущемить. Говорили даже, что он был арестован за несанкционированные связи с иностранцами. Действительно, по свидетельству его сотрудников он любил всевозможные приемы и не всегда ограничивал себя одной-двумя рюмками.

На заседания Секретариата Директората ездил Альберт, а раз или два посылал меня. Если же на самом Экономическом Директорате обсуждался вопрос Комитета и докладывал советский делегат, то на таком заседании должен был присутствовать и председательствующий секретарь Комитета. На одном таком заседании я и увидел начальника Экономического Управления Шабалина, прямо скажем, не произведшего на меня большого впечатления.

К концу года списки военных заводов всех четырех зон оккупации Германии были приняты Комитетом и утверждены Экономическим Директоратом. Однако оставался вопрос о том, что же считать ликвидацией германского военного потенциала. Это стало очевидным в ходе обсуждения этого вопроса. Действительно, что же считать ликвидацией? Единственным способом ликвидации, признанным единогласно всеми делегациями — это уничтожение завода путем взрыва, когда цеха завода превращаются в груды развалин. Но применялись и другие способы ликвидации, по которым единогласия не было. Так, можно ли считать ликвидацией, если цеха сохранены, стоят на месте, но в них нет оборудования для производства тех или иных видов вооружений, или стоят станки, которые предназначены для производства предметов народного потребления и уже их производят? Если в этих двух случаях можно считать ликвидацией, а как считать, если и цеха стоят и старое оборудование на месте, но выпускается гражданская продукция? Ведь завтра на этих же станках можно вновь выпускать военные изделия. По этим вопросам у нас в Комитете шли постоянные споры, и мы никак не могли придти к общему знаменателю. Где-то в начале ноября было высказано предложение проверить ход ликвидации военных заводов на месте. Тут же было решено поручить секретарям делегаций в течение этого же заседания Комитета выработать соответствующий проект решения. Альберт и три секретаря западных делегаций вышли в соседнюю комнату, пригласив пойти с ними Джеперсона и меня, Менее чем за час мы дружно составили такой проект примерно следующего содержания: «Экономический Директорат поручает Комитету по Ликвидации Военного Потенциала Германии подготовить и провести выезд четырехсторонних комиссий в зоны оккупации для определения хода ликвидации военных заводов. Каждая сторона организует работу комиссии в своей зоне. Утвердить расходы на проведение работы комиссий в сумме… оккупационных марок. 0 результатах работы комиссий доложить Директорату до 15 марта 1946 г.» Секретари доложили этот проект продолжавшему заседать Комитету, который принял проект без изменений. Затем председательствовавший в Комитете американский глава делегации доложил этот документ Экономическому Директорату, который одобрил проект, но не взял на себя ответственность и передал документ в Координационный Комитет, правда, доложив при этом, что Директорат полностью поддерживает эту инициативу. И Координационный Комитет не принял окончательного решения, переадресовав документ Контрольному Совету, который уже в декабре утвердил документ, заменив, естественно слова «Экономический Директорат» на слова «Контрольный Совет». Насколько я знаю, это было единственное согласованное решение Контрольного Совета о проведении четырехсторонних комиссий, и других подобного рода комиссий больше вообще создано не было.

Не ожидая принятия окончательного решения по проверке хода ликвидации военных заводов, так как все делегации считали, что решение вышестоящих органов будет положительным, Комитет поручил Секретариату подготовить подробный план проведения этих проверок. Мы принялись за работу, собираясь по два-три раза неделю. Постепенно вырисовывалась программа проведения проверок. Было согласовано, что выезд комиссий в зоны оккупации назначается на первый понедельник февраля 1946 г. на 9 часов утра. В последнюю пятницу перед этим понедельником собирается внеочередное заседание КВЛП, на котором каждая делегация уведомит в письменном виде три другие делегации какие три военных завода она хочет посетить из заявленного списка инспектированной зоны. Таким образом, инспектируются девять заводов в каждой зоне. Получив заявки делегаций, назначенный председатель делегации инспектируемой зоны составляет маршрут следования инспектирующей комиссии, обеспечивает группу инспекторов транспортом, размещением на ночлег и питанием. Инспектируемые объекты должны быть полностью готовы для осмотра, инспекторам должны быть предоставлены все необходимые схемы, фотографии и прочие доказательства произведенных работ по ликвидации военной направленности завода. Состав каждой делегации не должен превышать четырех человек, включая переводчиков. Такова была примерная схема организации инспекционных проверок, переданных на утверждение Комитета.

Первая инспекционная поездка

После решения Контрольного Совета, утвердившего проведение инспекций, и принятия Комитетом нашего плана работы, каждая делегация стала готовиться к выбору тех заводов, которые по ее сведениям еще не ликвидированы и которые они желали бы проинспектировать. У нас эта работа велась Управлением Замараева, которое выбрало по три завода в каждой зоне, но сообщило об этом Николаю Семеновичу только в день внеочередного заседания комитета. В то же время, так как советским специалистам кроме трех хотелось проверить больше заводов в английской и особенно в американской зоне, мне было поручено обратиться к руководителю французской делегации, не согласится ли он назвать один — два завода в этих зонах в числе трех, которые он имеет право назвать. Француз не ответил отказом, но наш список взял, и, как потом оказалось, два завода, названных французской делегацией в американской зоне, оказались из этого списка. В то же время мы были уверены, что и просьбы англичан и американцев в отношении Советской зоны оккупации, были французской делегацией то же выполнены.

В январе 1946 г. начали формировать делегации. Замараев возглавил инспекторскую группу по нашей зоне. Глава делегации Франции возглавил группу по своей зоне. В английскую делегацию по советской зоне был включен Джеперсон. Меня включили в нашу делегацию, выезжающую во французскую зону. Насколько я помню, никто из других членов делегаций Комитета в число инспекторов больше не попал. Руководством советской группы инспекторов во французской зоне был назначен майор Морозов, носивший черный кант на погонах и обмундировании, как и я, что означало его принадлежность к инженерным войскам. Это был мужчина лет сорока, малоразговорчивый, замкнутый, но в общем очень неплохой человек. Третьим членом нашей делегации был журналист с неплохим английским Александр Жолквер. В 80-е годы он часто появлялся на экранах телевизора в качестве военного обозревателя, но лично с ним я не встречался. Во время нашей поездки он был старшим лейтенантом, так что наша делегация состояла из офицеров, причем все поехали в военной форме. Интересно проходило внеочередное заседание Комитета перед выездом инспекционных групп. Секретари делегаций одновременно вручили главам остальных конверты с выбранными ими военными заводами для инспектирования. В этом официальном документе указывался номер завода, указанном в списке соответствующей зоны оккупации, а чтобы не было разночтений также название завода и его местонахождение.. Получив эти конверты, каждая делегация тут же подготовила список из девяти выбранных заводов, не указывая при этом какая делегация какие заводы выбрала. Но это, как говорится, был секрет полишинеля, так как уже вскоре всем стало известно, какая делегация какой завод выбрала. Получив все три конверта, Альберт сразу же позвонил Замараеву и доложил о выбранных заводах в Советской зоне. Вся наша делегация, кроме меня, была подключена к организационной группе по проведению инспекции в Советской зоне.

В назначенный понедельник все группы собрались во дворе Контрольного Совета и одновременно выехали в соответствующие зоны. Глава французской делегации объявил нам маршрут поездки и очередность инспектирования заводов. За каждой делегацией была закреплена машина с водителем. Во французской делегации было три человека, включая переводчика английского языка; переводчика русского языка не было. У англичан также было три человека, в том числе переводчик французского языка, а вот американец был один, очень странный тип, развязный в поведении и практически ничем не интересовавшийся в работе группы во время осмотра заводов. Фамилия его была Ли, а запомнился она мне тем, что, обращаясь к нему, я говорил «сэр Ли», а англичане тут же меня поправили, сказав, что обращаться «сэр» с добавлением фамилии можно только к лицам, имеющим аристократический титул, к которым Ли явно не принадлежит, и к нему, как и ко всем остальным, надо обращаться «мистер Ли». Конечно, я последовал этому совету и надолго его запомнил.

Точно не знаю, но, по-моему, на Ялтинской конференции союзники разделили послевоенную Германию на три зоны оккупации, а французская зона появилась позднее. Она была образована частично за счет американской и частично английской зон, и по площади была самой небольшой из четырех зон. Ехать из Берлина во французскую зону было, конечно дальше и дольше всего. Французы составили маршрут поездки таким образом, что группа размещалась на ночлег только в двух городах: Констанце и Людвигсхафене, откуда выезжала на выбранные заводы. До г. Констанца мы ехали довольно долго, пересекли советскую и американскую зоны и приехали в небольшой и почти не тронутый войной городок, уютно разместившийся на берегу Боденского озера. Это озеро стало печально известно из-за ужасной авиационной катастрофы. В начале 21-века ТУ-154 Башкирских авиалиний столкнулся, из-за ошибки диспетчерской службы, с американским Боингом, в результате чего погибло пятьдесят детей. По дороге мы останавливались на обед и только к вечеру приехали в Констанцу, разместились в гостинице, немного все вместе размяли ноги, побродив по городку, а затем весьма плотно и вкусно поужинали. Как мы поняли, население города, а это в основном были женщины, могло найти работу только в приграничных районах Швейцарии, так как в городе и его окрестностях рабочих мест не было. Рано утром они выезжали на работу в соседнюю Швейцарию, остававшейся нейтральной в течение всей войны и ставшей еще богаче, а вечером возвращались домой. Получали они, конечно гораздо меньше, чем швейцарцы, но и этим были довольны.

В первый же рабочий день мы осмотрели три завода, находившихся в пятидесяти-шестидесяти километрах от города Констанца примерно в одном направлении. Все три завода были подземными, тоннели для цехов заводов были проделаны в гористой местности. Один из заводов был взорван, и от него ничего не осталось, в чем мы сразу же убедились. Что касается второго завода, то у него был подорван только вход в подземное помещение, но судя по всему, основная часть подземного помещения осталась нетронутой. Морозов, посмотрев на потребованную им схему завода, видимо, сразу же понял, что у завода был еще один вход, и попросил отвезти группу в указанное им место. Французы весьма неохотно, но все же привезли нас в указанное место, где, действительно был второй вход в тоннель. Мы прошли по нему до главного входа, который был взорван, и убедились, что хотя оборудования в цехах не было, но вспомогательное снаряжение (электрическая проводка, вентиляция) находилось в рабочем состоянии, и завод мог заработать в течение нескольких дней. Глава французской делегации был явно раздосадован таким развитием событий, но, как и другие делегации, не мог не отдать должное компетенции Морозова, который стал неформальным лидером группы. Следующий завод, который мы инспектировали, практически был копией второго, но французы уже не старались скрыть состояние его ликвидации, и сразу же повели группу ко второму входу. Проживая в Констанце, мы посетили еще три завода, расположенных на расстоянии восьмидесяти-ста километров, но ничего интересного на них не нашли. Это были также подземные заводы, которые числились ликвидированными, в цехах которых станков, правда, не было, но входы в подземные помещения разрушены не были. Каждый вечер делегации собирались и составляли отчет по каждому объекту. В своих формулировках Морозов старался объективно отражать положение дел, не давая повода французам обвинить нас в предвзятости. Англичане старались не акцентировать внимание на словах «уничтожение», «разрушение», «подрыв», а обходясь словом «ликвидация», позволяя понимать под этим словом все, что угодно. У меня тогда промелькнула мысль, что название нашего Комитета неоднозначно, и может привести к тупику на заключительной стадии работы Комитета.

В четверг утром мы поехали дальше. Чтобы не объезжать Боденское озеро с севера, французы договорились со швейцарскими властями пропустить нас по дороге, идущей в западном направлении, частично проходящей по территории Швейцарии, однако страну мы фактически не видели, так как дорога шла вне населенных пунктов. Зато мы остановились полюбоваться на рейнские водопады. Приезжая в Швейцарию, европейцы обязательно посещают эти водопады, но смотрят на них с левого берега реки. В 70-е годы я вновь оказался у рейнских водопадов, но смотрел на них уже с другого берега и с трудом мог вспомнить, что же я видел с противоположного берега, такая большая разница была в этих двух, противоположных местах обзора. В общем, тогда ни на кого рейнские водопады впечатления не произвели.

В довольно большом и сильно разрушенным бомбардировками Людвигсхафене мы разместились в одной из сохранившихся гостиниц и на следующий день продолжили работу. Переехав на другую сторону Рейна по частично восстановленному мосту, мы оказались в почти полностью разрушенном огромном районе. На этом месте размещался один из крупнейших заводов Германии «И. Г. Фарбениндустри», единственно уцелевший цех этого гиганта германской индустрии и был завод по производству отравляющих веществ. Как велись бомбардировки, при которых ни одна бомба не попала именно в этот цех, можно только гадать, особенно сравнивая Людвигсхафен с Дрезденом, который в самом конце войны был полностью разрушен американскими бомбардировщиками. На сохранившемся заводе производство было остановлено, станков и другого оборудования не было, но уверять, что возобновить работу завода можно в любое время то же было нельзя. Французский делегат, кстати, и не уверял и, видимо, заранее согласился с любой записью в отчет.

В этот же день мы осмотрели еще один завод, находившийся недалеко от города. Стены цехов этого завода были разрушены, станков не было. На следующий день мы проинспектировали еще один завод в районе города Майнц. Там тоже ничего запоминающегося не было. Во второй половине дня — а это была суббота — французы пригласили всю группу на экскурсию по Рейну. По реке довольно редко проходили пассажирские пароходы, но довольно много было буксиров, тащивших баржи под флагами многих стран Европы. Французы пригласили на пароходик гида, который подробно рассказывал нам про истерию мест, мимо которых мы проплывали. Среди достопримечательностей на берегу реки была и знаменитая Лорелей, воспетая Генрихом Гейне. Я вспомнил об этой экскурсии в 1976-ом году, когда по приглашению министра транспорта ФРГ я сопровождал министра Б.П.Бугаева и проплыл по тому же маршруту только против течения, то же мимо Лореляй, и мог сравнить движение судов по Рейну, которое возросло многократно.

Вечером уже в полной темноте пароходик причалил к левому берегу Рейна, и мы пошли по тропинке в гору. Наверху находился небольшой ресторан, возле которого уже стояли закрепленные за делегациями машины. Маленький очень уютный ресторан оказался полностью в нашем распоряжении. Хозяин ресторана поприветствовал нас и представил шеф-повара, специально выписанного из Франции. Ужин, а по-французски, обед удался. Подавали очень вкусные блюда, которые мы запивали настоящим французским вином. Атмосфера за столом царила дружеская, все были довольны окончанием работы и расслаблялись как могли. Американец потребовал себе виски, и вскоре, как говорится, был в отключке. Морозов то же не оставлял свой винный бокал на долгое время пустым: он пил только вино, которое ему очень понравилось. Уже было часов десять, когда все было съедено и выпито, и мы стали собираться. Англичане собрались первыми, посадили американца в его машину, и уехали. Тут состоялся спектакль, которому еще долго веселился Саша Жолквер. Морозов, выйдя из ресторана, захотел туда вернуться, а я, смертельно хотевший спать, уговаривал его сесть в машину. Француз недоумевал, так как видел, что Морозов не хочет уезжать, а я ему переводил слова Морозова, что он хочет скорее оказаться в гостинице. Он, как хозяин, вежливо предлагал продолжить ужин, а я переводил Морозову, что, мол, пора ехать в гостиницу. Так я пытался убедить своего временного шефа и в конце концов преуспел. Французская делегация, которая с интересом наблюдала за развитием событий, облегченно вздохнула, и мы все сели в машины и поехали в гостиницу.

Утром следующего дня мы двинулись в обратный путь и в подтверждение правила, что лошадь домой бежит быстрее, чем из дома, довольно быстро доехали до Берлина. Попрощавшись с членами других делегаций и поблагодарив главу французской делегации, мы разъехались по домам.

Инспекторские поездки по остальным зонам также прошли неплохо. В советской зоне все делегации единодушно констатировали стопроцентное уничтожение всех девяти заводов. В американской и английской зонах такого единодушия достигнуто не было. Положение с ликвидацией военных заводов было во многом схожим с тем, что мы увидели во французской зоне. Но магическое слово «ликвидация» позволило в то время сглаживать острые углы и не доводить дело до разрыва. Я уже тогда подумал, правильно ли мы делаем, уничтожая все военные заводы в своей зоне, где уже зарождалось дружеское нам государство, получавшее в наследство от нас руины вместо готовых промышленных зданий. Особенно наглядно нам продемонстрировали американцы своими бомбардировками в Людвигсхафене, где они уничтожили все цеха, в которых немцы производили лаки и краски, являясь главными конкурентами американцев, но сохранили цеха, на которых производилась военная техника, так как этот район Германии должен был отойти американцам.

Последующие две недели все мы были заняты, подготовкой, а главное, согласованием отчета Комитета об инспекционных поездках Контрольному Совету. Наконец, отчет был согласован и отправлен по инстанциям в Контрольный Совет. К отчету Комитета были приложены отчеты инспекторских групп по всем зонам. Главный вывод отчета был таков: инспекционные поездки были полезны, и их необходимо продолжить. Получив наш отчет, Контрольный Совет выразил удовлетворение проделанной работой и согласился с предложением продолжить инспектирование положения с ликвидацией военных заводов.

Вскоре после завершения работы по инспекционным поездкам Николай Семенович встретил свою молодую жену. Он пригасил в гости по этому случаю нас троих и своего знакомого Колодяжного с женой Светланой. Жена Торочешникова всем нам очень понравилась. Далеко не красавица, но очень милая и простая в обращении, веселая и пышащая здоровьем — таково было первое впечатление от Любови Каменской, которую с легкой руки Николая Семеновича в этот вечер и в последующем все называли Лялей. Она еще не закончила институт, взяла академический отпуск, но хотела написать диплом. Николай Семенович еще в Москве договорился о проведении Лялей преддипломной практики в Германии на одном из химических заводов в районе Лейпцига. Чтобы не терять темпа, Николай Семенович вскоре после приезда Ляли в Берлин отвез ее на завод в Лейпциг, оставшись опять холостяком.

1946 год был переломным в жизни Германии. Три западные державы объединили свои оккупационные зоны, создав государство Западная Германия, и ввели в обращение западную марку, отказавшись от оккупационных марок. В качестве ответной меры в советской зоне была создана Германская Демократическая Республика (ГДР), первым президентом которой стал Вильгельм Пик, а председателем правительства Отто Гротеволь. Была введена восточная марка, которая почти сразу же стала стоить в три раза меньше Западногерманской.

Особых изменений в нашей жизни, речь идет о сотрудниках СВАГ, так и жителей Карлсхорста, не произошло, правда, не рекомендовалось посещать западные сектора. Лично нас, работников Контрольного Совета, это не касалось. И все же в городе и в газетах чувствовалось какое-то расслоение: в западных секторах стало больше промышленных товаров и продовольствия, которые восточные немцы купить не могли. По-разному трактовались международные и внутриполитические вопросы.

В Управлении Замараева была хорошо налажена культурно-массовая работа, в частности, почти каждое воскресенье организовывались выезды на экскурсии по достопримечательностям Берлина и ГДР. Люба и Альберт редко принимали участие в таких экскурсиях. Николай Семенович почти каждое воскресенье ездил в Лейпциг к Ляле. А я старался не пропускать этих экскурсий, посетив Потсдам, Дрезден и Лейпциг и некоторые другие исторические места Восточной части Германии.

Участие в совещаниях по угледобыче в Германии

В апреле меня неожиданно включили в состав делегации, выезжавшей в Западную Германию на совещание по вопросам добычи угля в Германии. Из Москвы прибыл, не помню нарком или уже министр, угольной промышленности СССР, по фамилии, если мне не изменяет память, Курашев. С ним прибыли несколько специалистов и переводчица немецкого языка. В Берлине в делегацию включили переводчика английского языка из Экономического Управления, а переводчиком французского языка назначили меня. Я попал в группу членов делегации, прибывших из Москвы. Нам выделили большую автомашину представительского класса «Хорх», в которой было очень приятно ехать. Уже вскоре мы въехали в английскую зону, обедали в г. Ганновер, а потом довольно долго ехали до цели поездки — г. Эссен, где и разместились на несколько дней. Все делегации были размещены в оставшемся целым и невредимым замке немецкого олигарха Круппа.

На следующий день все делегации собрались в большом конференц-зале в замке. Председательствовал глава английской делегации, принимавший этот Совет по угледобыче в качестве хозяина. Глав делегаций переводили на другие языки переводчики этой делегации. Когда слово было предоставлено главе советской делегации, первым переводил на английский язык мой коллега, затем на французский я. Пока наш глава произносил общие фразы, я переводил правильно, но когда он перешел к производственным вопросам, я поплыл. Вскоре я заметил, что глава французской делегации начал нервно дергать плечом и обратился к своему переводчику английского языка (переводчика французского языка во французской делегации не было). Помощник министра, сидевший рядом со мной, дал указание прекратить перевод, что я и сделал. На французский стали переводить по очереди английский и французский переводчики английского языка. Будучи отстраненным от перевода, я продолжал следить за проходившей дискуссией и старался вникнуть в суть происходящего, не забывал записывать то и дело мелькавшие в выступлениях термины на русском и французском языках: штреки, отвалы, породы, типы или виды углей и т. д. Как оказалось, вскоре мне это пригодилось. Дискуссия за столом переговоров продолжалась три дня. Я присутствовал на заседаниях, но уже сидел в заднем ряду. Никто не обращал на меня особого внимания, но никто и не попрекал.

На четвертый день мы выехали во французскую зону в г. Саарбрюкен, столицу провинции Саар, как и Эссен, известный своими угольными шахтами. Вечером французы устроили прием в одном из ресторанов города, где основным напитком было прекрасное французское вино, которое мы, члены советской делегации немало выпили. На следующее утро нас подняли рано утром и повезли на шахту. Мы переоделись, надели каски. Я оказался в той же группе специалистов, с которой ехал в одной машине. Мы взяли шахтерские лампы, после чего нас спустили в шахту. Нас сопровождал французский инженер, и, наслушавшись на заседаниях различных терминов, я довольно легко переводил вопросы и ответы по организации работы в шахтах. Выпитое накануне вино здорово сказывалось на самочувствии, все время было душно и слегка подташнивало, но меня утешало то, что я видел, что и другие члены делегации, не первый раз спускавшиеся в шахту, вроде меня тоже чувствовали себя не совсем здорово. В целом я справился с этой работой, но могу сказать, что повторять эксперимент по посещению шахты, я бы не хотел.

Вечером глава французской делегации попросил главу нашей делегации уделить ему несколько минут. Меня пригласили на эту беседу. Француз после нескольких обычных слов вежливости сказал, что мы находимся недалеко от границы Франции, и он хотел бы пригласить министра посетить французский город Страсбург, поездка планируется по железной дороге на один день. Глава делегации СССР поблагодарил за приглашение и дал свое согласие. Тогда француз предложил ему взять с собой переводчика для простоты общения, так как ни тот, ни другой других языков не знали. Наш высокий чин тут же сказал, что он возьмет с собой приехавшую с ним из Москвы переводчицу. Француз поинтересовался переводчиком, какого языка она является, и когда выяснилось, что немецкого, глава нашей делегации сам почувствовал неуклюжесть своего заявления, и тут же сказал, что возьмет меня. На том и порешили.

На следующее утро помощник министра посадил меня в машину своего шефа, и мы поехали на вокзал, где нас ожидал глава французской делегации с одним из членов своей делегации, понимавшим русскую речь. Мы вчетвером сели в купе. Ехали без остановок. На вокзале в Страсбурге у нас даже не проверили документы, мы сели в небольшой автобус и в течение нескольких часов ездили по городу и знакомились с его достопримечательностями. Единственное, что я запомнил от этой поездки, это — аисты, которые в большом количестве сидели на гнездах по всему городу.

В конце экскурсии француз пригласил нас в ресторан, где мы очень вкусно пообедали. Перед отъездом из Франции наш хозяин зашел по дороге в магазин и презентовал нам небольшие пакеты, мне маленький, а шефу побольше. При этом француз не удержался и, лукаво улыбнувшись, сказал: «чтобы немного сгладить осадок, который возможно остался у Вашей переводчицы, не поехавшей в Страсбург, подарите ей часть этого пакета». Приехав в гостиницу, я, конечно, развернул подаренный мне пакет и нашел в нем небольшой флакон французских духов. Я отвез этот флакон в Москву и по совету мамы подарил его маме Славы Калашникова Антонине Зиноновне. Думаю, что в другом пакете было несколько флаконов, один из которых француз предназначил переводчице.

Я все время ждал какого-нибудь разговора на служебную тему, так как обычно такие приглашения целенаправленны, но я ошибся, и никаких разговоров на тему конференции или о состоянии советской угольно-добывающей промышленности не состоялось. На обратном пути в поезде помощник главы французской делегации достал из портфеля (тогда атташе-кейсов и в помине не было) четыре небольших рюмки и бутылку коньяка, по ее внешнему виду весьма зрелого возраста, если времен не Наполеона-Бонапарта, так уж наверняка Наполеона III. Аромат от этого коньяка шел изумительный, и мы с удовольствием его отпивали маленькими глотками… но добавки не получили.

На следующий день состоялось заключительное заседание Конференции, на котором были подведены итоги. По-моему, никаких судьбоносных решений для Германии там принято не было. На обратном пути, а мы ехали на той же машине и в том же составе, примерно в ста километрах от Берлина случилась неприятность. Вдруг на довольно плавном повороте шоссе заклинило руль, и машина начала сползать с дороги. Наш шофер, пожилой и опытный водитель из Москвы, сделал все возможное, чтобы остановить машину, и мы остановились метрах в десяти от обрыва в глубокий овраг. Так как мы ехали в авангарде, то вскоре машины всех делегаций собрались около нас. Нас рассадили по другим машинам, и мы благополучно доехали до дома.

Повседневная жизнь и первые охоты в Берлине

В 1947 г. я был принят в члены ВЛКСМ (Всесоюзный Ленинский Коммунистический Союз Молодежи). Как я уже писал, в восьмом классе практически все ученики были приняты в пионеры. В третьем — восьмом классах меня избирали вожатым и старостой класса, я был редактором стенгазеты, что, кстати, мне очень помогло в военном училище. В первые две четверти восьмого класса я был пионервожатым, и единственный в классе ходил в школу в пионерском галстуке. Большинство моих одноклассников в третьей четверти восьмого класса вступили в комсомол. Мы же с Уником во втором полугодии стали учиться в девятом классе, сдавали экзамены за восьмой класс и догоняли за девятый. Ученики нового класса к этому времени уже были комсомольцами. Тем более мы об этом не думали, когда мы учились в консультационном пункте по программе десятого класса. В военном училище о вступлении в комсомол также не стоял, было не до того. В Берлине у меня было двойственное положение: числился я в группе переводчиков, где комсомольской организации не было, так как там служили либо члены партии, либо беспартийные, а работал в экономическом блоке, где была комсомольская организация в составе трех человек: Любы Модель и двух машинисток Экономического управления Маши и Фисы. Вопрос о том, как мне вступить в комсомол, т.е. какая комсомольская организация может меня принять, решался в Политуправлении. Наконец, согласование было завершено. Рекомендацию, как член партии, дал мне Николай Семенович. На собрании комсомольской организации, девочки-комсомолки приняли меня, а затем комсомольская организация СВАГ утвердила это решение. Занятнее всего то, что на следующем собрании, которое было отчетно-выборным, машинистки вместо Любы выбрали меня, а уж как я оправдывал это высокое доверие — не помню.

Альберт часто встречался с сотрудниками Экономического управления, в том числе с советской делегацией Экономического Директората. Он познакомился с переводчиком английского языка Директората Володей Тальми, направленного в СВАГ с четвертого курса ВИИЯ, и хотя он института не закончил, но английский язык он знал в совершенстве (я редко говорю, что кто-то знает иностранный язык в совершенстве), причем у него был ярковыраженный американский акцент. На фронте он был ранен и был награжден орденом Красной Звезды. Думаю, что Володя в школьные годы жил и учился в США. Так как Володя приехал в Берлин намного позднее, чем основная масса сотрудников, его поселили в отдаленном районе городка, да еще в многонаселенной квартире. Узнав об этом, Альберт предложил ему переехать в его квартиру. Володя, как и я ранее, с удовольствием принял это предложение, и мы стали жить втроем. Володя очень много курил и поэтому занял вторую комнату.

В апреле из Лейпцига в Берлин вернулась Ляля Торочешникова, которая присоединилась к походам в кинотеатры, которые мы совершали с Николаем Семеновичем до ее приезда из Москвы. Ляля в школе или в институте изучала немецкий язык и кое-что еще помнила. Поэтому я продолжал переводить, если это можно было назвать переводом, Николаю Семеновичу. Иногда к нам присоединялись и Люба с Альбертом, а также подруга Любы Эмма, которая работала в одном из управлений экономического сектора. Несколько раз мы ходили в оперный театр, а также в театры оперетты, именно «театры», так как в Берлине было открыто два театра оперетты, один в советском секторе, второй — в английском. Особенно нам понравилась «Марица» Кальмана, и мы ходили на нее два или три раза.

Знакомый Николая Семеновича, Колодяжный, был, как и Торочешников кандидатом наук и в СВАГе занимал приличную должность, и как следствие получил трехкомнатную квартиру и закрепленную машину с водителем. Это был высокий красивый мужчина лет под сорок. Жена его Светлана была лет на десять-двенадцать моложе его. Это была высокая полная женщина, вышедшая замуж за Колодяжного незадолго до выезда в Берлин. Вспомнил я об этой паре в конце семидесятых годов, когда мне на работу позвонил Колодяжный и попросил о встрече. Конечно, я тут же согласился. Когда же ко мне в кабинет вошел пожилой мужчина примерно моего роста, я с трудом в нем узнал высокого спортивного вида мужчину, каким мне запомнился молодой Колодяжный.

Оказалось, что сразу же после возвращения в Москву Светлана с ним развелась, он женился во второй раз, у него родился сын, который окончил летное училище гражданской авиации и работал в это время командирам самолета АН-2 где-то на севере. Колодяжный привез с собой сына и спросил меня смогу ли я помочь ему переучиться на более тяжелый самолет и перевестись в один из центральных районов Европейской части Союза. Мы с удовольствием вспомнили годы, проведенные в Берлине, выпили по рюмке. Я неплохо знал начальника Летного Управления министерства Владимира Яковлевича Потемкина, отличного охотника и просто отличного товарища, с которым незадолго до этого летал на гусиную охоту в Казахстан, попросил его принять Колодяжного о сыном и посмотреть как можно ему помочь. Думаю, что Володя сделал, что мог, но честно скажу, закрутившись, я забыл спросить, смог ли он как-то помочь сыну Колодяжного.

Так вот, о Колодяжном в Берлине. Он увлекался греблей, даже имел достижения в этом виде спорта. В Берлине он нашел спортивную базу в районе Копеник в нескольких трамвайных остановках от Карлсхорста, где можно было взять напрокат спортивную лодку. Он стал ездить на эту базу после работы, приучил грести и Светлану, затем предложил составить им компанию по воскресеньям Торочешниковым, которым гребля также понравилась, они предложили и мне к ним присоединиться. Я с удовольствием стал с ними ездить. Они брали двухместные академические лодки, а я одиночку. Мы ездили по системе озер Ванзее. В то время немцев, занимающихся греблей, было немного, мы уплывали довольно далеко, останавливались в малолюдных местах, обедали взятыми с собой салатами и бутербродами, когда позволяла погода, купались. Нам всем эти спортивные экскурсии очень нравились, и мы редко их пропускали.

В СВАГе была организована продажа некоторых промышленных товаров, производимых в Германской Демократической Республике, но не поступающих в торговлю. Самым большим спросом пользовались аккордеоны, на приобретение которых велась запись. Покупали их для продажи в Союзе, о чем даже не скрывали. Продавались там и охотничьи ружья. В детстве мне папа подарил духовое ружье, и мы с ним несколько раз выезжали за город, где я пытался попасть в какую-нибудь птицу, но, слава Богу, ни в одну так и не попал. Узнав о возможности купить настоящее ружье, я тут же пошел в специальный магазин, где продавались эти товары, и, так как претендентов на ружья было мало, я сразу же купил ружье марки «Зауэр-три кольца», как мне было сказано: одна из лучших охотничьих марок в мире. Одновременно я приобрел чехол для ружья, патронташ и несколько пачек патронов разного калибра. Кроме того, купил и несколько предметов охотничьей экипировки, в частности, резиновые сапоги.

Вскоре после покупки охотничьего ружья я вступил в военно-охотничье общество. Оказалось, что в группе экономических управлений имеется коллектив этого общества, который не только собирает взносы, но и организует выезды на охоту. Я заинтересовался, и в конце августа мне предложили поехать на утиную охоту. Конечно, я с удовольствием согласился. Так, я поехал на первую в своей жизни настоящую охоту. Никого из поехавших сотрудников я не знал. Мы двинулись на север, и через два-три часа приехали к прудам, в котором немецкое хозяйство разводило карпов. Пруды были неглубокими, заросшими камышом и травой, представлявшими прекрасную кормовую базу для уток. Между прудами были настелены доски и сделаны мостки, и вскоре после приезда на место, расчехлив ружья и надев сапоги, мы пошли на огороженную забором территорию прудов. Темнело, и утки начали прилетать на пруды на ночевку. Однако территория, на которой находились пруды, была довольно большой, и утки летели, конечно, не над нами и не близко к нам, а очень далеко от нас, а, когда стало темнеть, мы только слышали свист крыльев. Несколько охотников вскинули ружья и начали стрелять, однако шлепков о воду от падающих уток слышно не было. Скоро стало совсем темно, и мы отправились в автобус, поужинали каждый своими запасами и устроились на сидениях для сна. Рано утром все опять пошли к прудам и разбрелись по пешеходным дорожкам. Я тоже пошел вместе со всеми, но вскоре оказался один недалеко от входа. Кое-где начали стрелять, но по кому или по чему, я не видел.

Вдруг я увидел, что в одно место, заросшее камышом, стали прилетать утки и, видимо, там садились, так как обратно они не взлетали, Я пошел по доскам поближе к этому месту, спустился в воду и пошел в сторону возможной посадки уток. Уже через несколько минут я набрал воду в сапоги, так как купил низкие, а не болотные сапоги, а глубина прудов доходила до колен. Но стояла теплая погода, и я продолжал идти в намеченном направлении. Вскоре я увидел, что в камышах образовалось довольно большое открытое пространство, где действительно плавало довольно много уток, которые держались практически в центре этого свободного от камыша пространстве. Одновременно я увидел троих моих коллег, которые стояли в камыше с другой стороны этого утиного царства. Почти сразу же раздалось несколько выстрелов; было видно, что дробь до уток не долетала, но появилось неприятное чувство: стреляют-то в моем направлении, и я развернулся и пошел обратно.

Забравшись на доски, я снял сапоги, вылил из них воду и попытался подсушиться. В это время мне показалось, что в одном месте у изгороди довольно часто пролетают утки. Я вышел за пределы хозяйства, посидел полчаса в автобусе, съев пару бутербродов. Потом пошел к замеченному месту, где, как мне показалось часто пролетают утки. Я остановился в шагах тридцати от изгороди и посмотрел, естественно, вверх. Вдруг мое внимание привлекло нечто, весьма быстро двигавшееся вдоль изгороди в моем направлении. Я начал всматриваться и в какой-то момент понял, что это заяц, хотя кроме, как на картинках и фотографиях, я зайцев не видел. Но серый цвет и длинные уши не оставляли сомнений. Ружье у меня было заряжено, но как целиться в бегущего зайца я себе плохо представлял. Все же, когда заяц почти поравнялся со мной, я вскинул ружье и выстрелил. Заяц перевернулся через голову и остался лежать. Я подбежал к зайцу и увидел, что попал ему в бок, взял его за уши и пошел к автобусу. Охранник, услышавший близкий выстрел, тот самый охранник, который накануне проверял путевку и пересчитывал нас, так как в путевке было указано число охотников, подбежал ко мне и стал просить меня отдать ему зайца, так как они с женой давно не видели мяса, а за зайца он обещал дать любое количество яблок из своего сада. Но это был мой первый заяц, да еще заяц-русак. Как мог я его обменять на какие-то яблоки! На Родине потом много раз ездил на заячью охоту, и помню всех зайцев, которых я добыл, а также тех, по которым промазал, но этот заяц был первым, да к тому же единственным зайцем-русаком, правда я об этом тогда не мог знать, так как все в дальнейшем добытые мной зайцы были зайцы-беляки.

Вернувшиеся с утиной охоты мои товарищи ничем похвастаться не могли. Два или три из них несли одну-две утки, остальные оставались пустыми. Меня немного пожурили за зайца, так как оказалось, что охота на зайцев еще не была открыта, но, как мне показалось, больше от зависти.

Я, естественно, сказал Николаю Семеновичу и Ляле, что еду на утиную охоту, и мне было сказано, чтобы дичь привез им, а Эрика ее приготовит. Кстати Эрика Лялю вполне устроила, так что выбор Николая Семеновича оказался удачным. Приехав в Карлсхорст, я отнес зайца Торочешниковым, и на следующий день мы втроем были приглашены на зайца, который в исполнении Эрики под руководством Ляли и даже Николая Семеновича, был весьма вкусным.

Первый отпуск в Союзе

Летом 1946 г. было объявлено, что сотрудники СВАГа могут брать очередной отпуск с выездом за счет Администрации на Родину. Люба поехала уже летом, Альберт взял две недели то же летом, повидал свою маму, которую он ранее вывез в Москву из Армении, и теперь она страдала от одиночества в большом и незнакомом городе. Мне отпуск был предоставлен в октябре. Как офицеру мне полагался отпуск в количестве тридцати календарных дней плюс давалось пять суток на проезд до Москвы туда и обратно. Вещей у меня практически не было, и я решил лететь самолетом, которые уже регулярно летали два раза в неделю, правда, пролет самолетом стоил дороже чем поезд, и надо было доплачивать. В очередном письме маме, а писали мы друг другу минимум по два-три письма в неделю, я сообщил, что получил отпуск и дату прилета в Москву. Мама меня попросила привезти немного сухарей, а также крупы и сахара.

Отпуск начался с аэропорта Шёнефелъд и самолета ЛИ-2 (или СИ-47), имевшего 18 посадочных мест, т.е. две металлические скамейки, расположенные по бокам фюзеляжа. Это было мое первое знакомство с самолетом и Аэрофлотом. Лететь, конечно, было очень интересно, погода стояла отличная, облачности не было, и, хотя пассажиры сидели спиной к иллюминаторам, но повернув голову, можно было наблюдать прекрасную панораму земли. Самолет сделал первую посадку в Калининграде, бывшем Кенигсберге. Когда самолет делал круг перед посадкой, был виден почти полностью разрушенный город. Вторую посадку мы сделали в Минске, но никто в этих двух аэропортах не вошел и не вышел, все летели в Москву. Всего мы летели часов семь, но никто не спал, а несколько пассажиров не отрывались от бутылки и бутербродов. Прибыли мы в Москву на Центральный аэродром, который тогда не только действовал, но и был единственным аэропортом столицы. У меня оставались советские рубли, которые я взял с собой при выезде в Берлин. Поэтому я взял такси, скорее, как сейчас говорят — бомбилу, и вскоре уже был дома.

Мама приготовила мне по-настоящему царский подарок, купив две путевки на турбазу в Ялту на 10 дней. На турбазе предоставлялось место для ночлега и трехразовое питание, но было оговорено, что каждый турист обязан был сдать на десять дней продовольственную карточку. Мама взяла с собой свою и карточку бабы Люти. А бабе Люте оставили на это время привезенные с собой сухари и крупу. Баба Лютя за время войны и вынужденной диеты похудела эдак раза в два, но чувствовала себя неплохо. А мама, то же похудевшая, хотя худеть ей было некуда, была бодрой и, приехав в Крым, начала водить меня по всем местам, которые она помнила с детства. Кормили нас, конечно, хуже, чем Лотта в Берлине, но, в общем, достаточно, а мама, не привыкшая к трехразовому, правда, не плохому питанию, даже не могла всего съесть. За десять дней мы пешком обошли все окрестности Ялты. В первую очередь мы посетили Ливадийский дворец, где проходила Ялтинская конференция глав трех держав, музей А.П.Чехова, Алупкинский дворец, Ласточкино гнездо. Больше всего нам нравилось гулять по Царской тропе, которая сохранилась в довольно хорошем состоянии. Несколько раз мы хотели спуститься к морю и пройти по берегу. Я, ведь, вообще в первый раз видел море, правда, подлетая к Калининграду, я видел из иллюминатора краешек Балтийского моря, но Черное море я видел впервые, а мама не была у моря более тридцати лет. Однако пройти вдоль моря можно было только в отдельных местах, а сквозного прохода от Ялты до Алупки и Симеиза не было. Только когда в конце 60-х годов я попал в санаторий «Гурзуф», в 70-е годы в санаторий «Нижняя Ореанда», а в 80-е — в санаторий «Крым», я понял, что почти все побережье занято санаториями и правительственными дачами. Купаться в это время уже было очень холодно, но ноги в море мы все-таки помочили. Гуляли мы по многу часов, здорово уставали, но были очень довольны, во-первых общением друг с другом, а во-вторых, безмятежным отдыхом, когда не надо было ни о чем думать, ни о ком заботиться. Но время пролетело незаметно, и скоро нас отвезли в Симферополь и на следующий день мы были в Москве.

Конечно, я зашел проведать Алешу и Славу, подарил французские духи Антонине Зиноновне. Оба они были заняты учебой, и я понял, что отрывать их от учебы не надо. Поэтому большую часть времени проводил дома. Мне пришла мысль съездить в МИИТ, куда я поступил в сорок втором году, но даже не сдал все экзамены за первый семестр. В Институте я поинтересовался, могу ли я оформиться на заочное отделение. Меня попросили написать заявление, разыскали сохранившиеся у них документы и тут же оформили мое зачисление на тот же первый курс, но заочного отделения. Мне вручили задания по всем предметам и сказали, что будут высылать контрольные работы, а также оформят вызов на сдачу экзаменов в летнюю сессию.

Скоро пришло время собираться в обратный путь. Я пошел в агентство воздушных сообщений, которое в то время было в гостинице «Метрополь». Но билетов на самолеты в Берлин не было на несколько месяцев вперед. Тогда я вспомнил, что Альберт дал мне телефон своего племянника, который работал в Москве в ВАСО, что-то вроде отдела военных перевозок. Его контора размещалась тоже в «Метрополе». Он тут же спросил меня играю ли я в бильярд. Я только слышал об этой игре, но даже ни разу не видел бильярдного стола. Он попросил меня приехать в «Метрополь» и сыграть с ним партию. За час игры надо было заплатить несколько сот рублей, я рассчитался, и он тут же принес мне билет на то число и рейс, на который я хотел. У мамы кончился отпуск, и она меня не провожала. Оказавшись в самолете, я удивился, так пассажиров было даже меньше, чем членов экипажа. И только много лет спустя, работая в Аэрофлоте, я понял, что у многих организаций на каждый рейс есть бронь, которую никто не трогает, но всем желающим купить билет говорят, что все билеты проданы, и самолет улетает полупустым.

Продолжение работы в Берлине

Вернувшись в Берлин, я не нашел никаких изменений. Продолжалась интенсивная работа в Комитете, в которую я тут же окунулся. Я поинтересовался у председателя коллектива охотников, планируются ли выезды на охоту, и меня сразу же записали на две охоты. Так первый раз я оказался на охоте на кабана. Когда мы приехали на место охоты, нас долго инструктировали, как и когда можно стрелять, выдали по несколько патронов, заряженные пулей, и повели в лес. Охота была загонной, охотников расставили по номерам на опушке небольшого участка леса, засаженного небольшими елками, а надо сказать, что все леса в Германии, во всяком случае, те, которые я видел, были искусственными посадками.

Когда все охотники были расставлены, оказалось, что я, как самый молодой по званию, выделен в загонщики. Немец-егерь, который также должен был загонять зверя, показал мне что делать. Я пошел метрах в двадцати от егеря, недалеко от боковой опушки по узкой полосе между молодыми елками. Так как елки еще были молодыми и небольшими, их нижние ветки закрывали и проход и обзор. Егерь шел левее меня и изредка покрикивал, я ему вторил, стараясь продвигаться параллельно ему и на его уровне. В одном месте впереди меня послышался какой-то шум и треск от сломанных веток. Через несколько шагов я увидел вытоптанное место. Как потом выяснилось, эта была лежка кабана, который почуяв и услышав мое приближение, убежал. Почти сразу же впереди раздалось три выстрела. Кабан выскочил из леса как раз в моей полосе. Охотник, который стоял в этом месте выстрелил в кабана почти в упор, но промазал. Кабан проскочил мимо него, и, стоявший недалеко от него председатель нашего коллектива, выстрелил в кабана дуплетом и вторым выстрелом уложил его наповал. Меня поблагодарили за правильные действия в загоне.

Как в последующем я не раз наблюдал, в конце таких охот с кабана, а это был неплохой экземпляр килограмм ста весом и с хорошими клыками, сначала сняли шкуру, потом разделали тушу, разделили на шесть частей и разыграли между нами. Часть печени и сердца нарезали на небольшие кусочки и зажарили на принесенных егерем сковородах на разведенном им же костре, для чего мы набрали сухостой. Остальная часть внутренностей кабана была отдана егерю. А доставшееся каждому из нас кабанье мясо уложили в привезенные специальные мешки. Охотнику, застрелившему кабана, досталась его голова с клыками. Оказалось, что почти все взяли с собой «на всякий случай», как они говорили, по бутылке водки. Поэтому вскоре, когда печенка была готова, мы дружно выпили по рюмке и не по одной…

Как и зайца, мясо кабана, я отвез Торочешниковым, а в понедельник наша троица и Колодяжные были приглашены в гости. Кабан всем очень понравился, правда, водку Николай Семенович не жаловал и заменял ее вином, что несколько повлияло на вкус кабанятины. Мы также получили большой кусок кабана, который уже был готов для жарки, и в течение нескольких дней Альберт, Володя и я доедали кабана, первого, в охоте на которого я участвовал, но далеко не последнего.

В нашем Комитете началась подготовка ко второму раунду инспекторских поездок для проверки хода ликвидации военных заводов. Основой для проведения этих инспекций, конечно, являлась схема, разработанная Комитетом перед проведением первых инспекционных поездок и в общем оправдавшей себя. Однако за прошедший год позиции советской и западных делегаций в Контрольном Совете еще больше разошлись, и надо было как-то их сблизить хотя бы по нашим вопросам. Поправки, добавления, толкования к уже выработанной схеме лились из уст западных делегаций, как из рога изобилия, однако когда начиналось их обсуждение, то оказывалось, что никакого улучшения они не приносили. Таким образом, многочасовые дискуссии на заседаниях Комитета ничего не дали, и все осталось, как было. Вторые инспекционные поездки были назначены на начало января и готовились в том же порядке и последовательности, как это делалось год назад. Замараев опять возглавил инспекционную группу в советской зоне. Альберт, Николай Семенович и Люба были включены в эту группу. Меня снова включили в нашу делегацию, выезжающую во французскую зону.

Если поездка в феврале 1946 г. отложилась в моей памяти, а она была интересной и познавательной, то вторая поездка была по сути повторением первой. Я не помню не только маршрут поездки, но и кто был глава нашей делегации. Можно сказать только, что оценки делегаций увиденного на заводах были более полярными. В советской зоне, как и год назад, вывод был однозначен и единодушен, так как все цеха на всех заводах были полностью разрушены, а станки все были вывезены с заводов. Правда, увиденное, оценивалось инспекторами разных делегаций разными терминами. Западные делегации употребляли слово «ликвидация», которое могло обозначать всё что угодно. Замараев же настаивал, и, надо сказать, добился своего, чтобы для заводов советской зоны был употреблен термин «уничтожение», которой не может быть истолкованы в каком-то другом смысле.

Создание рабочей группы «Бюро военных заводов». Вадим Минаев

С термином «ликвидация» был связан еще один вопрос. Комитет имел наименование «Комитет по ликвидации военного потенциала», а в последнее время в основном занимался результатами ликвидации военных заводов, т.е. более широкое понятие в названии и полномочиях Комитета стало подменяться более узким. Повестка дня Комитета была перегружена вопросами, связанными с военными заводами. Тут была и сверка станков военных заводов и производимая ими в гитлеровской Германии военная продукция, а остальные вопросы, связанные с ликвидацией военного потенциала Германии в более широком смысле слова оставались вне внимания Комитета. В связи с этим наша делегация предложила создать в рамках Комитета специальную рабочую группу. Все делегации поддержали это предложение и договорились назвать эту группу «Бюро военных заводов» (по-французски: «Bureau des usines de guerre»).

Через несколько дней после моего возвращения из инспекционной поездки в нашу комнату вошел высокий худощавый старший лейтенант и представился Вадимом Арсеньевичем Минаевым. Я подробно останавливаюсь на фигуре Вадима, так как он и его семья оказались единственными, с кем мы дружили еще долго после возвращения в Москву. Вадим Минаев успел до войны закончить два курса факультета английского языка, воевал под Сталинградом, был командиром артиллерийской батареи, после войны стал почетным гражданином города Котельничи, при обороне которого он получил ранение и был награжден орденом Красного Знамени. Как и меня, Вадима направили в апреле 1945 г. на курсы в ВИИЯ. Он попал на четырехмесячные курсы вместе со своей женой Евгенией Николаевной Кожевниковой. Далее их направляли в Берлин в СВАГ. Но им, как и мне, не дали точного адреса, и, если я случайно попал куда надо, то Вадим с Женей пришли в Военную Комендатуру Берлина, где переводчиков не хватало, и, хотя их личные дела в Комендатуру не поступили, они были назначены на должности переводчиков в этой организации, где они и работали полтора года. Только после длительной переписки с ВИИЯ Вадим выяснил, что их личные дела пришли в СВАГ и попросил перевести его в Карлсхорст.

Женин папа, карьерный военный, полковник, преподаватель Военно-политической Академии им. В. И. Ленина, еще до войны потерял жену, а мама Вадима Мария Алексеевна Минаева, потеряла мужа. И вот на свадьбе Жени и Вадима они встретились и поженились, образовав такой довольно редко встречающийся квартет. Вскоре после приезда в Берлин у Жени родился сын Коля, названный, естественно, в честь деда, а уже через год или два в Карлс-хорсте родился сын Алеша, названный в честь прадеда.

Вадим был принят на работу в Управление по разоружению на пустовавшую должность переводчика, ведь я был прикомандирован к Управлению, а числился в группе переводчиков штаба СВАГа. Появился Вадим в Управлении очень удачно: его тут же назначили советским представителем в Бюро военных заводов. К этому времени городок Карлохорст значительно расширился: к городку была присоединена еще часть района, находящаяся по другую сторону трамвайного пути, который проходил вдоль его территории.. Таким образом, трамвай теперь ходил как бы внутри городка. Минаевым выделили трехкомнатную квартиру в этом новом районе, куда мы тут же были приглашены, где и познакомились с Женей.

В конце января я еще раз, в третий и последний раз, съездил на охоту в Германии. Почему-то никто из заядлых охотников не захотел ехать на охоту на косулю; видимо, поэтому предложили поехать мне. Нас поехало всего трое. На этот раз охота была не загонная, а ходовая, т.е. мы все время шли шеренгой на удалении метров сто друг от друга, на этот раз по крупному сосновому лесу. Ружья были заряжены картечью. Мы шли, ориентируясъ по егерю, который шел крайним слева, я был на правом фланге. Так мы прошли часа три, никто ниоткуда не выбегал. Уже чувствовалась усталость, когда кто-то из моих коллег что-то прокричал, и я увидел бегущее животное раза в три-четыре крупнее зайца. Имея уже опыт стрельбы по зайцу, я поднял ружье и, когда животное оказалось шагах в сорока от меня, спустил курок. Косуля, а это была косуля, подпрыгнула и упала. Остальные охотники и егерь подбежали ко мне на выстрел, поздравляя меня с удачей. Правда, оказалось, что у подстреленной мной косули одна из передних ног была короче другой, но ей это не мешало быстро бежать. Егерь предложил отнести трофей в машину, перекусить и продолжить в другом месте. Машина оказалась недалеко от нас, а косуля весила не более двадцати килограмм. Съев часть бутербродов, естественно поделившись с егерем, продолжали охоту. Новый участок леса оказался более богатым на живность. Один из охотников видел семейство кабанов, но нас предупредили, что на кабанов охота уже закрыта, и он удержался от выстрела. Однако вскоре оба охотника получили возможность продемонстрировать свое стрелковое умение: между ними выскочило сразу несколько косуль, они оба стреляли и оба попали, но один лишь ранил животное, и нам пришлось где-то около часа преследовать раненую косулю. Но все же ранивший косулю охотник на этот раз выстрелил лучше. Таким образом, все мы уехали со своей добычей. Потом я узнал, что многие охотники, отказавшиеся от этой охоты, сожалели, что не приняли в ней участие потому, что крайне редко на охоте на зверя все охотники добиваются успеха.

Не помню почему, но больше на охоту в Германии я не ездил. Что же касается охоты именно на косулю, то я еще раз попал на такую охоту, на этот раз, правда, загонную, ровно через тридцать лет. Мы поехали на охоту в Тульскую область с Юрием Павловичем Русиновым, заместителем начальника Главохоты России и тремя его приятелями. Вначале на номера вышли кабаны, один из которых вышел на Руоинова. На второй день мы поехали на другое место, стали на номера, и на нас загонщик с собакой выгнали стадо косуль. Двух косуль взяли знакомые Юрия Павловича, а одна побежала мимо меня, я выстрелил, и она упала шагах в сорока от меня, и долго лежала, пока не подошли другие охотники, но, когда один из них хотел подойти к ней поближе, она вскочила и побежала. Мы видели, где она решила спрятаться, и мои товарищи вдвоем пошли с двух сторон в этот участок леса и вскоре добили бедное животное. Таким образом, у меня две добытые косули за охотничью карьеру.

Экзаменационная сессия в МИИТе. Смена руководителя делегации в КЛВП

По вечерам я старался подготовиться к экзаменам за первый курс, надеясь, что придет вызов на летнюю сессию, и я поеду в Москву. Хуже всего мне давалось дифференциальное исчисление. Я купил учебник по этой дисциплине на немецком языке (купить в Москве учебник на русском языке я не догадался) но, конечно, сколько не вчитывался с использованием немецко-русского словаря, все равно лучше не понимал. Тогда я нашел немца, преподавателя в местном ВУЗе, и договорился с ним о занятиях. К тому времени я уже неплохо понимал немцев, но преподавателя, пытавшегося вложить в меня свои знания, я просто не воспринимал. Все мои друзья были гуманитариями, и помочь мне не могли. Я до сих пор не могу понять, как могло получиться, что в школе задачи по геометрии с применением тригонометрии я решал без проблем, никаких трудностей у меня не было с алгеброй, а начертательная геометрия и дифференциальное исчисление ну никак не усваивались. И я решил, если придет вызов из института, поеду, а экзамены сдам, как получится.

Вызов пришел, меня вызвали в Управление кадров и оформили отпуск на экзаменационную сессию в Москву сроком на три недели плюс трое суток на проезд до Москвы. Я снова поехал в аэропорт, доплатил разницу за самолет, но на этот раз забронировал место и на обратный рейс. Снова я взял с собой немного продовольствия, а также несколько посылок от Ляли и Вадима. При передаче посылок я познакомился с их родными. Дома у Ляли меня встретила ее мама, Ирина Ивановна, очень приятная полная женщина лет сорока пяти — пятидесяти. К сожалению, вскоре после возвращения Торочешниковых в Москву, Ирина Ивановна умерла от рака. Дома у Вадима я познакомился с Марией Алексеевной и Николаем Петровичем, и потом в течение многих лет приходил в их дом с глубоким уважением и почтением. Мама и баба Лютя выглядели немного лучше, чем предыдущей осенью; видимо, сказалось улучшение в Москве с продовольственным снабжением, карточки были отменены, в магазинах можно было купить не все, но основные продукты питания уже были доступны.

В Институте шла экзаменационная сессия очников, а параллельно и нас, заочников. Нам дали расписание зачетов и экзаменов. Я пошел сдавать те же экзамены, что и в 1942 г. только за весь первый курс, а не за первый семестр: основы марксизма-ленинизма, химия и иностранный язык. Эти экзамены я сдал без проблем, получив в зачетную книжку «отлично», Попробовал я сдать экзамен по высшей математике, но потерпел полное фиаско. Я был готов к этому и поэтому не расстроился, но больше попыток сдать еще и другие экзамены не предпринимал. Освободив себя от институтских забот, я с удовольствием провел дома оставшуюся неделю.

Вернувшись в Берлин, я нашел значительные изменения на работе. Замараева отозвали в Москву и назначили на какую-то большую должность. На его место назначили некого Сергея Сергеевича. Это был мужчина лет сорока — сорока пяти, маленького роста, но с огромным самомнением. Уже тогда я все больше и больше убеждался, что люди небольшого роста, большие карьеристы и готовы на всё ради достижения своей цели. Как известно, у каждого правила есть исключения. Таким исключением я считаю только Алешу Зака, да и он, не знаю каким способом, но все же думаю благодаря уму и природному таланту, стал директором большого завода. Наш же Сергей Сергеевич вскоре после того, как он сел в кресло начальника Управления и разобравшийся в делах, решил, что представлять Советский Союз в органе Контрольного Совета должен только начальник Управления и никто иной. Сказано — сделано. И, как раз, когда я вернулся в Берлин, на заседания Комитета стал ездить он. Николая Семеновича он сделал своим заместителем по работе в Контрольном Совете, а затем и вовсе поручил ему другой участок работы. Вскоре новый начальник нашел другую работу в соседнем управлении и Любе, заменив ее девушкой лет тридцати, неплохо знавшую английский язык и не отходившую теперь от Сергея Сергеевича ни на шаг.

Альберт, заведший роман с переводчицей немецкого языка Управления репараций, стал намекать нам с Володей Тальми, что мы начали ему мешать. Володя, который был ближе к начальству, в частности к начальнику Экономического Управления, взял на себя поиск квартиры и вскоре получил таковую. Конечно, это не была уж очень хорошая квартира, но мы решили туда переехать. Двухкомнатная квартира была расположена как бы на задворках городка, но в то же время близко от его центра. Она размещалась в полуподвале четырехэтажного дома, была сухой и со всеми удобствами. Володя, как хозяин, занял спальню с кроватью, а мне досталась большая комната с продавленным диваном, на котором я с удовольствием расположился. Лотта пришла на работу к нам с Володей и продолжала убираться и готовить. С Алъбертом у меня остались хорошие отношения, тем более что надо было еще больше сплотиться в работе, чтобы не допустить ухудшения наших позиций в Комитете, а угроза такого ухудшения становилось все более реальной из-за Бонапартийских замашек нового начальника, который часто шел напролом и отнюдь не был дипломатом.

Торочешниковы продолжали приглашать на прогулки по Ванзее, мы все уже неплохо гребли на академических лодках, и с удовольствием ходили на веслах все дальше и дальше. Николай Семенович сначала переживал свое отстранение, а затем увлекся новой работой и только иногда расспрашивал о работе Комитета и давал советы, как по его мнению, следовало вести себя с новым начальником.

В середине 1947 г. всеми управлениями было получено указание штаба СВАГ представить к правительственным наградам наиболее отличившихся сотрудников. С каким событием это было связано или к чему это было приурочено, не помню. Альберт, который обо всех новостях узнавал первым, сказал мне, что Замараев, он еще работал, представил к ордену «Трудового Красного знамени» Николая Семеновича, Альберта — к ордену «Знак Почета», а меня к медали то ли «За трудовое отличие», то ли «За трудовую доблесть». В дальнейшем оказалось, что Президиум Верховного Совета сократил число представленных к наградам. В результате оказалось, что Николай Семенович был награжден орденом «Знак Почета», Альберт медалью «За трудовое отличие», а я в список не попал.

В 1947 г. французская делегация пополнилась переводчицей русского языка. Она представилась княгиней (или княжной) Чавчавадзе, хорошо говорила по-русски, но с ярко выраженным грузинским акцентом. Вскоре после ее появления Альберт сказал нам с Любой, что по его мнению эта княжна принадлежит или работает на спецслужбы. Мы не стали уточнять, как он это определил, но приняли к сведению. А вспомнил я о ее существовании в октябре 1964 г. в Париже. В этот октябрьский день было опубликовано сообщение о снятии Н.С.Хрущева. В это время в Париже находилась группа советских писателей, приехавших во Францию по линии «Интуриста». В те годы в капиталистические страны советские граждане могли выезжать только по линии «Интуриста», ВЦСПС или «Спутник». «Интурист» формировал группы по интересам или специальностям. В честь приезда этой группы представитель «Интуриста» во Франции Людмила Коновалова организовала прием, на который были приглашены сотрудники посольства и торгпредства, а также были и мы с Эллой, работавшей в то время в представительстве «Интуриста». Делегация писателей была весьма представительной: возглавлял ее Сурков, в составе делегации был Константин Симонов. Во время приема прошел слух, что сняли Хрущева, и вскоре все сотрудники посольства уехали с приема. На этом приеме я лицом к лицу столкнулся со здорово располневшей и постаревшей княжной Чавчавадзе. Мы узнали друга, обменялись приветствиями и, что мне сразу не понравилось, первым вопросом, который она мне задала, был в каком я теперь воинском звании.

В конце сентября мне был предоставлен очередной отпуск, и я вновь поехал в аэропорт Шёнефельд и взял билеты в обоих направлениях. На этот раз мама взяла путевки в Сочи, то же туристические. Путевки предусматривали пребывание по трое суток в Хосте и Адлере и пять суток в Сочи. Если до революции в Крыму мама успела побывать, то на Кавказ она приехала, как и я, в первый раз. Море было еще довольно теплое, и я, конечно, искупался, и не раз. Мы с мамой, как и в Крыму, каждый день много гуляли, ориентируясь по карте. В Сочи мы сходили в дендрарий, посмотрели на Мацесту, совершили пеший поход на Большой Афон. Но дороге на Афон я заметил лежащую на асфальте мертвую змею, но мои попытки заговорить маму, чтобы ее она не заметила, не увенчались успехом, и мамино настроение здорово ухудшилось, правда не надолго. В этот раз карточки в стране были отменены, и бабы Лютина карточка не понадобилась.

В Берлине всё оставалось без изменений, если не считать резкого ухудшения отношений между Советским Союзом и Западом. Дело шло к прекращению деятельности Контрольного Совета. Экономический Директорат, как и все остальные директораты, продолжал проводить заседания, но никаких решений не принималось. Единственным светлым пятном на этом фоне был наш Комитет, на котором в очередной, третий, раз было согласовано направление инспекционных групп во все зоны оккупации. Новый начальник не мог остаться в стороне, но в отличие от Замараева, не возглавил группу инспекторов в Советской зоне, а назначил себя главой нашей делегации по американской зоне, показав этим поступком всем нам, да, думаю, и иностранцам, свое отношение к порученной работе.

В конце декабря мне было присвоено очередное звание «старший лейтенант». В отличие от предыдущих поездок в составе инспекционных групп, в этот раз я поехал в гражданском. Я был очень удивлен, когда при встрече иностранцы стали меня поздравлять с присвоением очередного звания, хотя у нас знали об этом всего два-три человека.

В декабре произошло еще одно событие. Как-то нас пригласил на свой день рождения секретарь партийной организации очень приятный мужчина лет сорока. Николай Семенович не любил такие мероприятия, а мы с Альбертом приглашение приняли и засиделись часов до двух ночи. На следующее утро ко мне пришли из Экономического Управления и стали меня спрашивать, где Володя Тальми, так как он не пришел на работу. Когда в ту ночь я пришел домой, дверь в его комнату, как обычно, была закрыта, утром на завтрак он не вышел, но ни приходящая рано Лотта, ни я этому не удивились, так как это был не первый случай. В общем, никто ничего не понял, но Володя испарился, и больше его никто не видел, и вещей у него не осталось. Одному мне платить Лотте зарплату, да и еще кормить, мне было не под силу и мы с ней расстались.

С Володей Тальми у меня связано еще одно воспоминание. Весной или летом 1947 г. в Берлин приехала знакомая Володи, как я понял его невеста. Я видел ее один раз, высокая красивая девушка в форме младшего лейтенанта приехала на стажировку, как слушатель ВИИЯ. Ее поселили в гостинице при Штабе СВАГ, куда можно было попасть только по специальным пропускам. Володя сказал, что она дочь начальника Военторга. Я тогда удивился, что такое внимание уделяют дочери какого-то чиновника. Однако позднее, когда в конце семидесятых годов познакомился с действовавшим тогда начальником Военторга Ефимом Ильичем Гольдбергом, я понял, что эта должность совсем не такая простая, а очень котируется среди военных, да и не только военных…

Для поездки инспекционной группы по американской зоне хозяева выделили специальный поезд из трех вагонов. В первом вагоне ехали главы делегаций и приглянувшаяся нашему начальнику переводчица английского языка. Во втором — рядовые члены остальных делегаций, в том числе подполковник Волков и я. Еще один вагон был вагоном-рестораном, где мы питались во время поездки. Сергей Сергеевич ездил на инспектируемые заводы, как правило, только с переводчицей, а нас с Волковым оставлял в поезде. Я реагировал на это спокойно, а Волков сначала молча, а затем открыто возмущался. Побывали мы в нескольких городах американской зоны, но кроме железнодорожных вокзалов, в частности, в Нюренберге ничего не видели.

По возвращению инспекторских групп была сделана попытка согласовать текст доклада Комитета Контрольному Совету, но ни по одному вопросу единой редакции достичь не удалось. Сославшись на то, что работа в нашем Комитете практически сошла на нет, Сергей Сергеевич поставил перед Управлением Кадров СВАГ вопрос о прекращении моего прикомандирования к возглавляемому им Управлению. В группе переводчиков также активной работы не было, и меня перевели в Военное управление, отдел Военно-Морского Флота, при этом, не спросив меня, на должность переводчика вместо старшего переводчика с окладом 1100 рублей, т.е. с ежемесячной потерей в100 рублей. В Директорате Военно-Морского Флота еще поддерживалась видимость работы: Директорат еженедельно собирался на заседания, которые продолжались максимум, пять минут: взаимные приветствия и назначение даты следующего заседания. На заседания ездили вчетвером: капитан первого ранга Каменский, капитан второго ранга Юрин и два переводчика. После активной работы в КЛВП вялотекущая деятельность этого Директората навевала уныние и тоску. Скрашивал прерывание в этом Управлении Юрин — обаятельный, живой и остроумный подводник, лет тридцати с небольшим, большой оптимист. Кстати, последующие годы подтвердили мое впечатление. Через двадцать пять лет, в начале семидесятых, я встретил Юрина в пансионате «Подмосковье», где он проводил какой-то симпозиум с иностранцами. Он был уже вице-адмиралом и занимал высокий пост заместителя начальника Главного Инженерного Управления ГКЭС.

Эрика продолжала работать у Торочешниковых. Как-то Николай Семенович попросил меня съездить к ней домой на ее день рождения. Она жила в английском секторе Берлина, а в то время посещение Западного Берлина было категорически запрещено, но никаких пропускных пунктов не было, и метро, и другой транспорт ходили между секторами безо всяких проверок. Это был, конечно, определенный риск, но мы отважились и благополучно съездили в гости к Эрике, выпили по рюмке шнапса или ликера и вручили подарок. Николай Семенович был очень доволен, так как, как я потом понял, он хотел показать Эрике и ее гостям, что никакого запрета советским гражданам посещать западные сектора нет и быть не может. Однако об этой поездке он никому не рассказывал и мне не советовал.

Письмо И. В. Сталину. Отъезд в Москву

Убедившись, что работа переводчиков все меньше и меньше востребована, я написал рапорт руководству СВАГ с просьбой откомандировать меня в Москву с тем, чтобы получить очное высшее образование. Вскоре из Управления Кадров я получил отказ без объяснения причин. Я написал повторный рапорт и вновь получил отказ. Тогда я написал письмо товарищу И. В. Сталину с просьбой предоставить мне возможность получить высшее образование гражданское или военное. Уже недели через две мне написала мама, что ее пригласили в военный отдел ЦК, куда мама, правда, не отважилась пойти, а попросила пойти свою подругу, секретаря партийной организации издательства Елену Михайловну, которую очень приветливо приняли и сказали, что просьба будет удовлетворена. Прошло три месяца, но никаких признаков выполнения этого обещания не наблюдалось, и я написал второе письмо в тот же адрес. На этот раз колесо завертелось довольно быстро: я был срочно отозван из командировки в Хельмштадт, мне быстро оформили все необходимые документы и аттестаты и, получив направление в Главное Управление Кадров Министерства Обороны, сел на этот раз в поезд и поехал в Москву.

В 1948 г. Советским Союзом была организована блокада Западного Берлина: ни по железной дороге, ни автотранспортом не пропускались грузы из Западной Германии в Западный Берлин. Единственным способом доставки грузов в Западный Берлин была транспортная авиация. Американцы направили в Германию сотни своих транспортных самолетов и бомбардировщиков, из которых был организован воздушный мост, по которому перебрасывались на аэродром Темпельхоф в центре Берлина тысячи тонн продовольствия. Над городом стоял беспрерывный гул от летящих друг за другом тяжелогруженых самолетов. Одновременно был установлен контроль за передвижением авто- и железнодорожного транспорта. Единственным пограничным пунктом для наземного транспорта остался Хельмштадт, городок на трассе Ганновер — Берлин в ста километрах от Берлина. Там были расквартированы части Советской армии и были временно прикомандированы офицеры из СВАГ, в частности офицеры-переводчики английского и французского языка. Так был направлен в Хельмштадт и я, правда оставался я в этом городе недолго, так как сработало мое письмо товарищу И.В.Сталину, и я был откомандирован сначала в Берлин, а затем в Москву. А вот Вадим Минаев попал туда надолго, и даже вынужден был перевезти туда семью. А у меня от этой командировки осталось лишь одно воспоминание. Я должен был встречать ежедневно два поезда: один, проходивший в Берлин в полдень, и второй, шедший из Берлина около часов пяти дня. В этих поездах в основном ехали немцы, а союзники довольно редко, и когда такие пассажиры оказывались в поезде, приглашали меня. Однажды, войдя в вагон, я открыл дверь в указанное мне купе, застыл от удивления, правда такая же реакция была у четырех или пяти пассажиров, сидящих в купе. Это была почти в полном составе французская делегация в нашем Комитете. Я быстро проверил их паспорта, всем было несколько неловко, но все же обменялись несколькими любезностями.

Накануне моего отъезда Николай Семенович и Ляля пригласили Альберта, Любу и меня, и мы очень хорошо посидели, вспоминали о проведенных вместе годах и проделанной работе. Все они оставались в Берлине еще год и даже больше. К сожалению, наши пути почти полностью разошлись. С Альбетом я только раз говорил по телефону, он закончил Академию тыла в Калинине, после чего совсем исчез с горизонта. Люба после возвращения в Москву вышла замуж и была доступна только по телефону. Торочешниковы вернулись в Москву втроем через год, с родившимся в Берлине сыном. Николай Семенович был назначен начальником Главка и членом Коллегии Министерства Высшего образования. Лялина мама вскоре после их возвращенная умерла от рака. Ляля закончила институт, а Николай Семенович вернулся в Менделеевку, защитил докторскую диссертацию. Уже после нашей свадьбы с Эллой мы несколько раз были у них дома. Много позднее, когда Маша поступала в институт, я позвонил Николаю Семеновичу по телефону с просьбой как-то поспособствовать ее поступлению. В ответ я выслушал от него проповедь или отповедь — не знаю как правильно сказать. После этого мы больше не виделись и не перезванивались.

Напротив, с Вадимом Минаевым и Женей мы очень долго дружили семьями до самой их смерти. До свадьбы я дружил с Ниной Добриной и Валей Антоновым, хотя в Берлине с Ниной, которая там работала переводчицей английского языка, я был едва знаком, а в Москве я часто ходил к ним домой на улицу Герцена, напротив Консерватории и играл с ними в преферанс.

Я уже написал, что, попрощавшись с сослуживцами и знакомыми, я поехал в Москву на поезде. Я был вынужден ехать на поезде. У меня за три года накопилось довольно много багажа, а именно, военное обмундирование, гражданские вещи, ружье и охотничья экипировка, шесть больших альбомов марок, которые я купил в Берлине. А также надо было отправить купленное для моего двоюродного брата Васи пианино, которое можно было транспортировать так называемой малой скоростью только, если его владелец едет поездом.

Воспоминания моего дедушки Павлова С. С. Часть 3

Мои Университеты. Последняя преграда перед поступлением в институт

Приехав в Москву, я на следующий же день пошел в ГУК — Главное Управление Кадров Министерства Обороны, которое тогда размещалось на Гоголевском бульваре. Принял меня какой-то важный полковник, который даже не скрывал свое отношение относительно моего желания пойти учиться в ВУЗ. Он дал мне свой телефон и велел звонить каждый понедельник. Это происходило в начале сентября, когда учебный год в институтах страны уже начался. Поэтому я был, мягко говоря, озадачен. Но что мог сделать? Только ждать!

Мама решила взять отпуск, чтобы мы вдвоем ездили за грибами, которых в этом году было очень много. Ездили мы по Савеловской железной дороге до платформы Депо и ходили в сторону Красной Поляны. В то время этот район еще был мало застроен, и мы шли по лесу, с удовольствием собирая грибы, которых действительно было много. Однажды, нам понравилась вырубка с большими пнями и маленькими елочками, и мы сели немного отдохнуть и съесть по бутерброду. Когда мы собрались уходить, вдруг из-под растущей буквально рядом с нами небольшой елочки выскочил здоровый заяц, удивленно посмотрел на нас и не спеша побежал в лес. Мы продолжили сбор грибов и вернулись домой о полными корзинами.

На следующей неделе мы повторили поход за грибами, мы решили ехать в то же место, и я решил взять с собой ружье. Сойдя с поезда на той же платформе Депо, мы уже целенаправленно пошли к той же вырубке. Отдохнув, сидя на тех же пнях и съев бутерброды, мы собрались уходить, внимательно, наблюдая за окружавшей местностью. Я зарядил ружье и положил его рядом с собой. Как мы ни старались, но появление зайца, а он снова лежал где-то рядом с нами, застало нас врасплох, и он опять выскочил из под одной из окружавших нас елочек, но на этот раз быстро исчез из вида, а моя реакция была слишком замедленной. Так что я зря таскал с собой лишних четыре килограмма. Вскоре зарядили дожди, и мы больше никуда не ездили. Полковник из ГУКа все говорил, чтобы я позвонил в следующий понедельник. В конце октября он вызвал меня к себе и предложил заполнить анкету, причем просил обратить особое внимание на графу «знание иностранных языков» и сказал, чтобы я обязательно написал, что французский язык я знаю «в совершенстве». Если бы он не повторил несколько раз, чтобы в анкете была записана именно эта формулировка, я бы может быть, и написал что-либо подобное, но видя его настойчивость, я написал что-то вроде «читаю и перевожу со словарем». Когда он увидел, что я написал, он вскипел от негодования и начал мне угрожать, что я, мол, поплачусь за заведомую ложь, ведь я работал старшим переводчиком в четырехсторонней организации и т. д. Я не стал ничего переписывать, а придя домой, позвонил Елене Михайловне, а ее за ее заботу я стал называть «моя вторая мама», при этом ей было приятно, а мама не обижалась, и попросил ее позвонить подполковнику Федосееву в ЦК. Елена Михайловна тут же пошла в уже знакомый ей Отдел ЦК, благо он находился в двух шагах от издательства, и рассказала ему о состоянии дел с моей учебой. Тогда мы с мамой не очень хорошо себе представляли возможности простого инструктора ЦК, и только лет через двадцать пять я осознал, что такой «простой инструктор» мог позвонить любому начальнику курируемого им министерства и вежливо обратиться с «просьбой» сделать то-то и то-то. Не знаю, кому звонил и что говорил инструктор ЦК, занимавшийся моим письмом к товарищу И.В.Сталину, но полковник из ГУКа сам меня разыскал и велел срочно придти. В ГУКе он вручил мне пакет с моим личным делом и направление в Военный Институт Иностранных Языков с предписанием зачислить меня слушателем Института.

Это было 4-го ноября 1948 г, и я тут же поехал в ВИИЯ. В кадрах Института сначала заговорили о вступительных экзаменах, но увидев мой аттестат отличника (в 1942 г., когда я получал аттестат, медали за окончание средней школы еще не были введены), спросили какой язык, я хотел бы изучать. Я ответил — английский, и меня направили на собеседование на кафедру английского языка первого (переводческого) факультета. В те годы при каждом из четырех факультетов была своя английская кафедра, а кафедры романских и германских языков были общеинститутскими. Встретил меня заместитель заведующего кафедрой приятного вида мужчина лет тридцати в звание майора. Он несколько минут говорил со мной по-английски, дал мне прочитать небольшой отрывок какой-то книжки и перевести, а, затем узнав, что основной язык у меня французский, посоветовал мне идти на французский язык, так как с моим произношением в английской группе я буду самым слабым учеником, а курс фонетики закончился в октябре. Я знал, что у меня ужасное английское произношение — это было трудно не заметить — поэтому я не обиделся, а пошел обратно в кадры с просьбой дать мне направление на французскую кафедру. Я до сих пор благодарен этому майору-англичанину за, его совет и не раз выражал ему свою благодарность, когда мы оказались в одной группе адъюнктуры, куда он поступил на год позже меня сразу на второй курс. В кадрах поворчали, но дали мне направление на кафедру французского языка. Меня принял то же очень приятный, по моим тогдашним представлениям пожилой, заведующий кафедрой полковник Марченко. Он поговорил со мной по-французски и написал на направлении, чтобы меня зачислили на первый курс третьего (педагогического факультета).

Я снова пошел в отдел кадров, откуда меня направили к начальнику третьего факультета полковнику Макарову. Я ему представился и получил указание доложить о своем зачислении начальнику первого курса подполковнику Савченко. Пока я ходил по всем этим инстанциям, закончилось учебное время, и подполковник Савченко был занят на собрании одного из отделений курса. Прождав его более двух часов, я решил пойти в кадры, оформить пропуск в Институт и пойти домой.

На следующий день утром я представился начальнику курса, получил от него замечание, что не дождался его накануне, а также за форму одежды, а пришел я в Институт в брюках и ботинках, тогда как все слушатели должны были носить галифе и сапоги; к тому же погоны и форма были у меня с черным кантом, что свидетельствовало о принадлежности к инженерным войскам, а в Институте все носили общевойсковую форму с малиновым кантом. Высказав свое неудовольствие, подполковник Савченко отвел меня во французскую группу, где я стал седьмым слушателем. Пятеро из них были офицерами на год или два моложе меня, а один, Анатолий Бубновский, старшиной. Он был единственным, кто прошел фронт остальные кончили училища уже после войны.

Первым уроком в этот день была французская грамматика. Вела этот урок молодая учительница примерно моего возраста, недавно кончившая этот же факультет Людмила Львовна Потушанская. Единственно, что мне запомнился этот урок, это перевод слова «голубь», которое Людмила Львовна перевела «сiseau». Когда я поправил ее и сказал, что «голубь» это «рigeon», а «сiseau» это «ножницы», она покраснела и сказала, что спутала из-за близости слов «сiseau» и «сизарь».

Следующим уроком была фонетика. Ее вела главный фонетист кафедры Кирилловская. Преподавала она по своему же учебнику «Фонетика французского языка», который являлся основным учебником во всех ВУЗах страны. Она задала мне несколько вопросов, а когда я начал отвечать первым на ее вопросы, обращенные к группе, попросила меня воздержаться от проявления своих знаний. После урока она направилась к начальнику факультета и заявила протест на мое появление в группе, попросив его убрать меня из этой группы, так как я помешаю ей и другим преподавателям усвоению французского языка другими слушателями. Она предложила перевести меня на второй курс, сказав, что хоть сейчас поставит мне «отлично» за первый курс по всем аспектам французского языка. После ее ухода полковник Макаров вызвал меня и сообщил мне о требовании старшего преподавателя кафедры на первом курсе. Начальник факультета спросил меня, смогу ли я до начала второго полугодия, т.е. до февраля сдать зачеты и экзамены по остальным дисциплинам, а именно по марксизму-ленинизму, страноведению и тактике.

После того, как я дал согласие на сдачу этих трех предметов, было принято решение о моем переводе на второй курс. Я прошел по кафедрам этих дисциплин и получил разъяснения по программе первого курса и первого полугодия второго курса, какими учебниками и другими материалами я должен пользоваться. Оказалось, что всё не так сложно, я распланировал последовательность сдачи мной этих экзаменов и стал не спеша к ним готовиться. У меня образовалось почти три месяца (ноябрь-декабрь — январь) относительно свободного времени. В выходные же дни, я сам себе определял, какой день недели у меня будет выходным, по старой традиции, когда мы с папой каждое воскресенье выезжали за город, я решил продолжить такие экскурсии. В первые же мои выходные ноября я выезжал на автобусе Москва-Клин по Ленинградскому шоссе, выходил в районе деревни Дурыкино, это в 43 — 45 километрах от Москвы и шел по лесу в западном направлении. В этих местах на моем пути не было никаких населенных пунктов, и, пройдя километров пятнадцать, я должен быть выйти на Рогачевское шоссе. Я брал с собой ружье и несколько бутербродов и с удовольствием шел по осеннему лесу. Погода оба раза была хорошая, солнечная, тихая. В первый раз я вышел к озеру Долгое и, обойдя его с северной стороны, вышел на Рогачевку. Второй раз я взял севернее и миновал это озеро, выйдя на Рогачевское шоссе севернее населенного пункта Озерецкое. Я примерно представлял эти места, так как в детстве мы с мамой и папой ходили пешком с дачи на Сходне к деревне Мышецкое, которая расположена на берегу озера Круглое, одного из трех Мышецких, как их называла мама, озер (Круглое, Долгое, Озерецкое). Оба раза я надеялся встретить зайца, поэтому в лесу расчехлял и заряжал ружье. Но зайца я ни разу не встретил, а оба раза в небольшом еловом подлеске смог близко подойти к какой-то птице размером с голубя, коричневой расцветки, но более пушистой. По Рогачевке тогда ходило мало машин, но в будние дни их было больше, а я выбирал именно будни, и оба раза грузовики останавливались и подбрасывали меня до Лобни. В первый раз я показал птицу моим родным. Дома, кроме мамы и бабы Люти была папина младшая сестра тетя Анюта. Она выросла в семье охотника и рыболова, ведь мой дедушка по папиной линии любил поохотиться и порыбачить, что, видимо, передалось и дяде Васе и мне, и довольно быстро определила птицу — рябчик. Я тут же взял том Брэма и действительно по описанию и фотографии я убедился, что это рябчик. На следующий раз, когда я встретил в лесу рябчика, я уже не сомневался, что передо мной дичь, к тому же очень вкусная. Ещё перед праздником 7-го ноября, когда я несколько раз заходил к начальнику факультета, в приемной я видел секретаря, которая приглашала меня в кабинет начальника, и высокого худощавого капитана. 6-го ноября на факультете отмечался праздник Великого Октября, и я тоже был приглашен. Среди множества незнакомых мне людей, в основном слушателей, я узнал и этого капитана, но уже в майорских погонах, который прогуливался под pyку с дамой, у которой была заметна довольно сильная седина. Я подошел к секретарше начальника факультета и спросил ее, кто этот капитан, в один день ставший майором. Оказалось, что это только что назначенный начальник учебной части факультета и одновременно получивший звание майоpa Алексей Иванович Сорокин, ставший в дальнейшем моим большим другом на долгие годы.

Как-то мама меня спросила, оформлено ли у меня ружье, с которым я ездил с ней за грибами, а потом дважды брал с собой на прогулки по лесу. В Германии я вступил в Военно-охотничье общество, и у меня был охотничий билет, но в Москве я ничего не оформлял. Когда я после праздников приехал в Институт на очередную консультацию, я кого-то спросил есть ли в Институте коллектив охотников. Меня ту же отправили к А.И.Сорокину. Я уже обращался к нему по вопросам сдачи зачетов и экзаменов, так как именно он выписывал направления и выдавал экзаменационные листы, а теперь обратился и по охотничьим делам. Он расспросил меня об охотничьих и рыболовных «подвигах», но ничего сверхъестественного от меня не услышал. Когда же я ему рассказал о своих походах в район села Озерецкое, он предупредил меня, что именно в этом селе находится одно из военных охотничьих хозяйств, и что охота и появление с ружьем в районе хозяйства без путевки и охотничьего билета может закончиться конфискацией оружия. А.И.Сорокин тут же выписал мне охотничий билет, оформил в коллектив военных охотников Института, пообещав включать меня в группы охотников и рыбаков, выезжающих на коллективные мероприятия.

Я постепенно сдавал необходимые зачеты и экзамены. Самым непонятным и незнакомым было страноведение. Географию, а под страноведением, как я понял, понималась именно география, я всегда любил и хорошо в ней разбирался, как в физической, так и в экономической. Поэтому я решил начать сдачу экзаменов с этого предмета. Алексей Иванович договорился с кафедрой и направил меня на сдачу экзамена. Вопросы, которые мне достались, были более чем легкие, и я без труда получил в зачетную книжку «отлично». Там уже стояли зачеты и «отлично» по ряду аспектов французского языка за первый курс и первое полугодие второго курса, как и обещала Кирилловская.

В декабре я благополучно сдал зачеты и экзамен по тактике. Требовалось знать БУП (Боевой Устав Пехоты) за взвод и роту, что я хорошо знал по училищу, а также по Основам марксизма-ленинизма. В Институте требовалось хорошо знать первые семь глав Краткого курса истории ВКП (б), несколько произведений В.И.Ленина, не вошедшие в Краткий курс и выступления И. В. Сталина во время Великой Отечественной Войны. Фактически это было повторение экзамена, который я сдавал за первый курс в МИИТе.

Я — студент второго курса

В самом начале января 1949 г. у меня поднялась высокая температура. Мама вызвала врача, рекомендованного ей кем-то из знакомых, очень милую пожилую женщину, всем нам очень понравившуюся. Она сразу поставила диагноз — желтуха. И уложила меня в кровать на месяц. Хорошо, что я уже сдал все экзамены, и мог спокойно дожидаться выздоровления. В начале февраля закончились зимние каникулы в Институте, и я, выздоровевший и похудевший, прибыл на факультет, доложил начальнику курса подполковнику Вьюгову, который представил меня слушателям французской группы второго курса. Группа состояла из семи человек: командира отделения старшего сержанта Володи Морозова, сержанта Марины Соколовской (оба они пришли в Институт с фронта) и рядовых слушателей, а именно, Эллы Беловой, Инны Кумелан, Марины Урбанович, Марата Улановского и Игоря Челищева. Все они учились уже третий год, так как поступили в 1946 г. на подготовительный курс. На подготовительном и первом курсах из группы было отчислено несколько человек за неуспеваемость. Учились слушатели группы по разному: М. Урбанович была отличницей, В. Морозов, М. Соколовская и М. Улановский были хорошистами, Э. Белова и И. Кумелан, в основном на четверки, но имели и тройки, и И. Челищев — на одни тройки, а по ряду предметов на грани двоек. Это был последний курс, когда в Институт «пропускали» евреев, и в группе их было почти 50%: Урбанович, Улановский и Кумелан. Соколовская и Урбановйч были 1923 года рождения, Морозов — 1924 г.р., а остальные — молодежь 1927—28г.р.. Замужем побывала только Марина Урбанович, имела дочь, была уроженкой славного города Ленинграда. Игорь Челищев — москвич, остальные из разных районов Союза. Э. Белова и И. Кумелан — дочери генералов. Вот в эту группу я и попал.

Надо сказать, что хотя во французской группе первого курса я пробыл всего один день, но разница между первым и вторым курсом здорово ощущалась. На первом курсе чувствовалась сплоченность группы, все ребята: Андрианов, Белов, Бубновский, Лысенко, Хопин, Шлычков были очень дружны, хотя и занимались вместе только два месяца. Да и весь курс был совсем иным, чем второй. На первом курсе было несколько офицерских групп, в том числе и французская, одна группа была сформирована из фронтовиков, а остальные ребята были приняты из суворовских училищ. И учились они в своем большинстве очень хорошо. Среди суворовцев мне запомнилось двое: Володя Дибров — сын легендарного коменданта Берлина генерала Диброва, погибшего в 1947 году, и Юра Стрельцов, под началом которого мне довелось работать в конце 80-х годов в Дипломатической академии МИД СССР.

Как раз когда я поступал в Институт и начал заниматься на первом курсе, случилось происшествие, которое здорово отразилось на реноме и курса и факультета. Трое слушателей первого курса офицеры-фронтовики английской группы крепко выпили и пошли в зал Чайковского на концерт симфонической музыки. Концерт им, конечно, не понравился, и они начали мешать, а затем и приставать к другим зрителям. Затем они затеяли драку, разбили стекла входных дверей, и были доставлены в Военную комендатуру города. Этот случай наложил пятно не только на курс и факультет и их начальников, но и на Институт в целом. Эти слушатели были отчислены из Института, но еще долго этот случай фигурировал на комсомольских и партийных собраниях,

Я быстро втянулся в ритм учебы. Учиться было легко, особенно на уроках французского языка, где надо было познавать только грамматику, которую я практически совсем не знал. Вторым языком нашей группе был назначен английский, что также для меня не представляло трудностей, за исключением фонетики, на которую, слава Богу, особого внимания не обращали.

В июне прошла экзаменационная сессия за второй курс. Надо было сдать три экзамена по разным аспектам французского языка. На это раз я сдавал вместе со всеми слушателями группы. Вновь я получил все «пятерки». Оставалось еще два экзамена: по Основам марксизма-ленинизма (ОМЛ) и уже в июле в лагерях по тактике. Я довольно легко сдал зачеты за первый и второй курсы и экзамен по ОМЛ за первый курс и не ожидал, что споткнусь на экзамене за второй курс. На втором курсе лекции по ОМЛ читал заведующий кафедрой, профессор, но ни доктор, и даже не кандидат исторических наук. Читал лекции профессор очень интересно, не повторял текст Краткого курса, а дополнял и разъяснял положения Краткого курса разнообразными примерами. Надо сказать, что ни на лекциях, ни на семинарских занятиях, которые также очень интересно вел Абрамов, он ни разу не обмолвился, что на экзамене он будет обращать особое внимание на работы В.И.Ленина. Третьим вопросом экзаменационного билета мне досталась работа Владимира Ильича, написанная в канун Октябрьской революции, где говорилось о задачах революционеров, в частности о необходимости взять вокзалы, телеграф, телефон. Но в этой работе было еще перечислено четыре задачи, которые надо было обязательно выполнить для успеха революции. Их-то я и не смог перечислить, и в результате получил «четыре» балла. До этой сессии на все «пятерки» шло шесть слушателей: англичане Володя Богачев и Боря Лапидус, немцы Валентин Глухарев и еще одна девушка, кажется Валя Преснякова, и двое французов Марина Урбанович и я. Но после этой сессии экзамен по ОМЛ на «отлично» прошли только Лапидус и двое немцев. Сам Абрамов каждому из троих «неудачников» сказал, что, если им будет разрешено, он примет пересдачу, но только лично.

В июле весь курс поехал в летние лагеря, которые находились в 8 километрах от станции Кубинка Белорусской железной дороги в двухстах метрах от шоссе, которое идет от Кубинки в сторону Киевского шоссе в районе Наро-Фоминска. Наш курс сменил в лагерях первый курс. Нас привезли на место на автобусах и разместили в комфортабельных палатках. Все девушки и ребята курса были в этих лагерях уже дважды (на подготовительном и первом курсах), а для меня это были уже третьи или четвертые лагеря, считая лагерную жизнь в училище. В лагере были занятия по трем предметам: строевая, физкультура и тактика. Первые два предмета не входили в зачетно — экзаменационную сессию. Тактику вели несколько преподавателей. Надо было сдать письменный и устный экзамены. На письменный экзамен весь курс вывели на местность и дали вводную: мы в обороне, нам придали батарею противотанковых орудий, а разведка доложила, что противник сосредоточил танки в 10 км от нашей обороны, которые двигаются в нашем направлении. Надо было определить танкоопасное направление и обозначить на карте, где комбат должен расположить противотанковую батарею. Я разместил ее вблизи шоссе, так как считал (и считаю сейчас), что немецкие танки пойдут по шоссе и вблизи него. Однако кафедра тактики решила иначе, т.е. батарею надо разместить в поле метрах в двухстах-трехстах от шоссе. За письменную работу я получил"тройку» и, хотя затем на устном экзамене я получил «пятерку», но общую оценку за экзамен мне поставили «четыре».

Лагерь пролетел быстро. Запомнился он мне только одним происшествием. Всем кусом мы бежали кросс на 10 километров. Где-то в середине пути мы выбежали на шоссе, и надо было бежать дальше вдоль него. Нас догнал грузовик. Кто-то поднял руку, водитель остановился, и все, кто бежал впереди залезли в него и доехали до лагеря, слезли с него и не спеша добежали до финиша. Один из слушателей, бежавший немного сзади первой группы по фамилии Питерский, не успел сесть в грузовик, прибежав в лагерь, доложил начальнику курса и перечислил всех слушателей, кто сел в грузовик кроме меня, так как, наверное не знал моей фамилии или просто не знал о моем существовании. Всех, на кого он указал, не отпустили в увольнение, а я спокойно уехал, доехав до Кубинки на попутном грузовике, а дальше на электричке.

Маме и мне понравилось ездить на юг по туристическим путевкам во время моих отпусков из Германии. И на это лето мама купила две путевки по Кавказскому побережью: Сухуми — Афон — Гагры — Хоста — Сочи, на двадцать дней в августе. К сожалению, мама по каким-то причинам не смогла поехать, я предложил поехать Володе Морозову, но он отказался, зато сразу согласился Валя Глухарев, правда с оговоркой, что сейчас у него нет денег, но он вернет долг позже. Валя жил с тетей в районе Новослободской. О его родителях я ничего не знаю, учился он на одни пятерки и — в отличие от меня — не пересдавал ни одного экзамена. Еще в школе он сочинил музыкальную поэму в стихах «Евгений Онегин» и здорово ее исполнял; слушатели всегда были в восторге. Он неплохо играл в преферанс, и в поезде и на пляже мы все время проводили за игрой. Мы никогда не играли по «крупной», и не забывали, что рядом море, за игрой время летело быстро, а партнеров в то время было хоть отбавляй.

Отдых нам с Валей очень понравился: ежедневно мы по несколько раз купались в море, ездили на экскурсии, повидали много интересного. В каждом пункте мы оставались по 3—4 дня, а в Сочи 5 или 6 дней, подобралась очень дружная группа, в том числе несколько сорокалетних мужчин и женщин очень компанейских и веселых, объединивших вокруг себя всех остальных. Одна из женщин этой компании работала администратором театра Маяковского и по возвращению в Москву мы с Валей несколько раз ходили в этот театр по выписанным ей пропускам. Познакомились мы также с ленинградской студенткой четвертого или пятого курса по фамилии Павлова, которая пригласила нас приехать на каникулы в Ленинград. Валя несколько раз исполнял свою поэму, и каждый раз имел огромный успех.

Вернувшись из отпуска, мы в первую очередь занялись пересдачей экзамена, обратились к курсовому и факультетскому начальству. Помог нам, Богачеву, Урбанович и мне Алексей Иванович, который пошел к заместителю начальника Института по учебной работе генерал-лейтенанту Смирнову и получил от него разрешение на пересдачу экзамена по Основам марксизма-ленинизма. Одновременно он получил разрешение на пересдачу мной экзамена по тактике. Мы втроем несколько раз ходили на консультации к Абрамову, выучили почти наизусть работы В. И. Ленина. Потом говорили, что выходили мы из аудитории после экзамена растрепанными и красными. Конечно, на самом экзамене пришлось изрядно попотеть, но все мы сдали его благополучно. Экзамен по тактике дался мне значительно легче, так как теорию, т. е. Боевой устав пехоты я знал хорошо, а вопросов по практике боя, где можно было не угадать ход мыслей преподавателя, мне задано не было.

В первый же день начала занятий на третьем курсе к нам в отделение пришел начальник курса подполковник Вьюгов и представил меня как командира отделения вместо В. Морозова. При этом он поблагодарил Морозова за проделанную работу в качестве командира отделения в течение трех лет (подготовительный, первый и второй курсы) сказав, что смена руководства отделения вызвана исключительно тем, что Павлов — офицер, а Морозов — сержант.

О комсомольской работе в институте

Выше я рассказал о составе группы (отделения) и у кого какие успехи в учебе. В группе было два члена ВКП (б) Володя Морозов и Марина Соколовская. Они оба вступили в партию на фронте. Когда я появился в группе в середине второго курса, Морозов и Соколовская обрадовались, предположив, что я то же член партии, и в группе будет партийная ячейка, которая могла быть создана при наличии трех членов партии. Мне тогда пришлось их разочаровать, и я вступил в комсомольскую организацию отделения. Комсомольцами в отделении были Элла Белова, Инна Кумелан, Марик Улановский и Игорь Челищев. Групоргом был Марик Улановский, однако особой активности в комсомольской работе с его стороны не наблюдалось. Мне представлялось, что главным в комсомольской работе в учебном заведении является учеба. Да, Марик учился на четверки и пятерки, лучше остальных комсомольцев, но это не означало, что успехи в учебе являются определяющим в выборе комсомольского вожака. Я пригляделся к комсомольцам группы и для себя решил, что наиболее подходящим групоргом была бы Элла Белова, отличавшаяся от других своей принципиальностью.

На подготовительном, первом и отчасти на втором курсах среди слушателей шла борьба за выживание по результатам учебы. На подготовительном курсе набиралось по десять слушателей в группу. Всего было набрано восемь групп: пять английских, две немецких и одна французская. К третьему курсу было отчислено до 30% слушателей: в основном из-за неуспеваемости, а частично по биографическим данным. Основные потери понесли группы английского языка, меньше немецкого, да и во французской группе к моменту моего зачисления оставалось семь человек из десяти поступивших. Если в нашей группе менять было нечего, то английских группах кафедра английского языка произвела с помощью руководства курса и факультета полную перетряску групп, разбавив чисто офицерские группы поступившими в Институт с «гражданки», а это были большей частью девушки, и, наоборот, включив в молодежные группы офицеров-фронтовиков. Кафедра исходила из того, чтобы в каждой группе был примерно равный состав по успеваемости и полученными знаниями языка, а также в группу был бы включен один-два слушателя с относительно лучшим знанием языка, чтобы за ним (ними) тянулась и вся группа. Не знаю, дала ли что-нибудь такая рокировка слушателей по новым группам, но как следствие было принято решение о проведении в самом начале сентября отчетно-выборных комсомольских собраний в группах, а затем и на курсе и факультете.

Если до третьего курса учеба носила, в основном, индивидуальный характер, то на третьем курсе было объявлено соревнование по результатам учебы между отделениями. Так как большинство слушателей курса было комсомольцами, то и начальник курса и заместитель начальника факультета по политчасти лично занялись подготовкой комсомольских собраний. Подполковник Вьюгов за три года руководства курсом хорошо изучил всех слушателей и старался так организовать учебный процесс, чтобы его курс был по учебе среди передовых. А для этого ему нужна была хорошая организация комсомольской работы. Вскоре он пригласил меня и повел разговор о комсомольской работе нашего отделения. Он весьма нелестно отозвался о Марике Улановском, как о его работе в качестве комсомольского групорга, так и о нем самом, сказав о нем что-то вроде «из местечковых е…в» (правда, выразился он более жестко), а делает вид, что он «интеллигент в пятом поколении», и рекомендовал мне хорошо присмотреться к другим комсомольцам, охарактеризовав при этом довольно метко Инночку Кумелан, как «спящую на ходу».

Он, может быть, и высказал прописную (по тем временам) истину, что я, как командир отделения, должен опираться на членов партии Морозова и Соколовскую, но многое будет зависеть от того, кто будет возглавлять комсомольскую организацию, так как именно комсомольцы тянут по экзаменационным оценкам отдаление назад.

На отчетно-выборном собрании отделения присутствовали все комсомольцы и оба члена партии, т.е. отделение было в полном составе, кроме Марины Урбаночич, как беспартийной. За время учебы на втором курсе я пригляделся к комсомольцам отделения и для себя решил, что наиболее подходящим групоргом была бы Элла Белова, отличавшаяся от других своей принципиальностью, а тут еще совет начальника курса, который довольно прозрачно намекнул, кого следует выбрать (деликатно не назвав фамилию кандидата, которого он имеет ввиду, но раскритиковав двух из четырех). Не выбирать же Игоря Челищева, который учится хуже всех! Марик Улановский сделал хотя и стандартный, но удивительно скучный, и я бы сказал бесхребетный доклад (отчет). За этот отчет и за работу в качестве групорга в целом его раскритиковали все комсомольцы, а особенно Морозов и Соколовская. В выступлениях предлагались кандидаты на групорга, правда называлась и фамилия Улановского, но большинство, в том числе и члены партии, называли Эллу Белову. Хотя Элла и не горела желанием быть избранной, но комсомольцы закрытым голосованием выбрали ее.

Сразу же после собрания Марик передал Элле дела, хотя дел-то особых и не было. Хотя… кроме одного заявления, поданного Мариной Урбанович в комсомольскую организацию отделения о приеме ее в Комсомол. Заявление было написано за несколько дней до отчетно-выборного собрания, и Марик не успел (или не захотел) организовать собрание для рассмотрения этого заявления. Марик спокойно передал это заявление Элле, которая, прочитав его, сильно разволновалась, но говорить ничего не стала. На следующий день Элла позвала меня и сказала, что ей надо посоветоваться о чем то весьма серьезном. Она попросила меня остаться после уроков и пригласить также Володю Морозова и Марину Соколовскую. Когда мы собрались очень взволнованная Элла, во-первых, спросила Володю и Марину, знают ли они, что на подготовительном и первом курсах они с Мариной Урбанович дружили, вместе занимались, что Марина часто бывала у Эллы дома и даже оставалась у нее ночевать. Так вот — сказала Элла — Марина несколько раз говорила Элле, что она была членом комсомола, но во время блокады выбыла, затем вышла замуж, родила дочку и стала беспартийной, о чем и стала писать в анкетах. Элла попросила совета у нас, старших товарищей.

Мы все вместе посоветовали Элле провести в ближайшее время собрание, зачитать заявление Урбанович и дать ей слово. Если она не скажет, что состояла в комсомоле, задать еж прямой вопрос была ли она членом комсомола или нет. Через несколько дней состоялось комсомольское собрание отделения специально для рассмотрения заявления М. Урбанович о ее приеме в комсомол. Были приглашены Морозов и Соколовская и член комсомольского бюро курса. К сожалению, Марина Урбанович не признала факта своего пребывания в комсомоле до начала войны. Элла же привела ряд высказываний Марины, в которых она говорила о своем вступлении и пребывании в комсомоле в довоенные годы. Кому было верить? Ведь ни Марина, ни Элла никаких доказательств своим утверждениям не приводили. Однако Морозов, Соколовская и член бюро курса — наш сверстник — высказали сомнению, что хорошо учившийся школьник в середине тридцатых годов не мог не быть в комсомоле, так как вне комсомола оставались лишь хулиганы и двоечники, к которым Марина Урбанович явно не принадлежала. Исходя из этого большинство выступавших верило Элле, а не Марине, которая к тому же не могла ясно объяснить причины ее невступления в комсомол. Собрание продолжалось довольно долго и в нервной обстановке. Закончилось оно голосованием: трое — претив приема М. Урбанович в комсомол, Марик Улановский проголосовал «за» и Инна Кумелан — воздержалась. Марина Урбанович, видимо, уже тогда метила попасть после Института в адъюнктуру, для чего ей обязательно надо было быть, если не членом партии, то хотя бы членом комсомола. Она не собиралась сдаваться и написала новое заявление в комсомольское бюро курса.

К этому времени состоялись отчетно-выборные собрания во всех отделениях курса и на самом курсе, на котором было избрано новое бюро, в свою очередь избравшее нового секретаря. Им стал Володя Богачев. Он отлично учился, был членом старого бюро курса, пользовался большим авторитетом у слушателей и руководства курса и факультета. Получив заявление М. Урбанович он пригласил к себе сначала Марину, затем Эллу и как групорга и как Марининого оппонента, а затем собрал заседание комсомольского бюро курса, пригласив на него всех комсомольцев и коммунистов отдаления. Пришел на это заседание и секретарь комсомольского бюро факультета Борис Лапидус, то же отличник учебы и член партийного бюро курса. Члены бюро комсомола заслушали Марину Урбанович, Эллу, всех комсомольцев и членов партии отделения, затем выступил Б. Лапидус, взявший М. Урбанович под защиту, Однако члены бюро поддержали Володю Богачева, который предложил учесть мнение комсомольского собрания отделения и воздержаться от приема М. Урбанович в члены ВЛКСМ.

Принципиальная позиция Эллы, как комсомольского групорга, добавила ей авторитета. Это вскоре сказалось и на успехах отделения в учебе. Во-первых, Элла сама старалась не допускать срывов и получать «тройки», а во-вторых, старалась, чтобы и остальные комсомольцы группы сдавали экзамены без «троек». Зимой мы сдавали, в основном, зачеты, и только два-три экзамена. Зато летом экзаменов было четыре-пять и первую же зимнюю сессию (1950 г.) мы с Эллой поставили завучу сдать экзамены всем отделением без троек. Что же касается летней сессии, то, если не считать французского, по другим предметам «троек» можно было ждать только от Инны Кумелан и Игоря Челищева.

Элла в это время сдружилась с Мариной Соколовской, и они вдвоем взяли шефство над Инной, а я начал опекать Игоря. И у нас получилось: зимнюю сессию мы сдали без троек. В соревновании отделений мы разделили первое-второе места с английским отделением Беневоленского. Это было самое «мальчишеское» отделение на курсе — всего шесть человек, из которых пятеро ребят. Но это были: сам Беневоленский — старшина курса, учившийся только на «4» и «5», причем в основном на «5», Володя Богачев — круглый отличник, Женя Бонди — лучший фонетист не только группы и курса, но и всего Института, Вася Бабакаев — самый молодой слушатель курса, татарский мальчик, прошедший фронт сыном полка; Женя и Вася «троек» не получали. Кроме них было в отделении еще два слушателя с «гражданки»: один паренек, чем-то напоминавший Марика Улановского, но учившийся хуже Марика, т.е. частенько получавший «тройки», и девушка, которая училась лучше нашего Игоря Челищева, но без «троек» обходилась довольно редко. На этот раз оба наши отделения закончили сессию без «троек».

Не помню, проводилось ли общеинститутское комсомольское отчетно-выборное собрание. Во всяком случае — если оно было — я на него делегирован не был. А вот факультетское собрание было, и я его отчетливо помню. Собрание проходило в большом зале факультета. После отчетного доклада Бориса Лапидуса и прений началось выдвижение кандидатов в состав нового бюро. Как это всегда делалось на собраниях такого уровня кандидаты были намечены и обговорены еще задолго до собрания, и шесть из семи были озвучены кем-то из президиума: Б. Лапидус и по одному слушателю с каждого курса. Седьмой кандидат по каким-то причинам назван не был, и в образовавшейся паузе комсомольцы начали выкрикивать фамилии других кандидатов. Тут поднялся сидевший в президиуме заместитель начальника факультета по политчасти полковник Панков и предложил включить в список для тайного голосования слушателя четвертого курса — не помню был ли это парень или девушка — охарактеризовав его как одного из лучших комсомольцев факультета, как по учебе, так и по общественной работе. Услышав названную фамилию со стороны компактно сидевших комсомольцев четвертого курса раздалось довольно громкое гуденье. Однако предложение полковника было принято. Собрание избрало счетную комиссию, после чего был объявлен перерыв на пятнадцать минут. Многие удивились возможности за такой короткий срок напечатать свыше двухсот пятидесяти бюллетеней, но бывалые комсомольцы им разъяснили, что бюллетени с этими семью фамилиями давно напечатаны. Вскоре к нам подбежала Элла и позвала нас в нашу аудиторию, где шепотом предложила нам при голосовании вычеркнуть седьмую кандидатуру и вписать фамилию Бабакаев, известного не только на нашем курсе, но и на всем факультете, как самого молодого слушателя и фронтовика — сына полка.

Когда председатель счетной комиссии стал объявлять результаты подсчета голосов, ничего необычного не прозвучало: Лапидус и пять кандидатов от курсов получили на два — три голоса меньше от всех принявших участие в голосовании. Однако когда очередь дошла до седьмого кандидата, то оказалось, что за него проголосовало человек на двадцать меньше половины голосовавших. В зале все затихли. Но председатель счетной комиссии продолжал теперь перечислять фамилии комсомольцев, вписанных в бюллетень и сколько голосов за них подано. Было перечислено три или четыре фамилии, за которых проголосовало от одного до трех человек. А в конце доклада он сообщил, что в свыше, чем в сто пятьдесят бюллетеней вписан комсомолец Василий Бабакаев, который по большинству поданных за него голосов избран в состав комсомольского бюро факультета. Полковник Панков так расстроился, что не успел взять слово, так как собрание было закрыто. Конечно, это был скандал институтского масштаба. Были подключены комсомольские бюро и комитеты, партийные органы, начальники курсов. В затруднительном положении оказался и начальник факультета, не говоря уже о полковнике Панкове. Все старались найти организаторов этого действа. Было совершенно ясно, что оно было организовано, причем задействовано было большинство комсомольцев факультета. Больше всех под «зачинщиков» подпадали комсомольцы четвертого курса, которые недоброжелательно встретили выдвижение своего товарища в бюро, а также комсомольцы третьего курса, т.е. мы, из числа которых был выдвинут Бабакаев. Однако все попытки комсомольских и партийных следаков не увенчались успехом: никаких «зачинщиков» обнаружено не было, виноватых не найдено, думаю, что Политотдел Института правильно сделал, рекомендовав всем задействованным в это расследование структурам успокоиться и прекратить свои поиски. Самым большим проигравшим оказался полковник Панков, которого очень недолюбливали слушатели факультета, да, по — моему, и постоянный состав факультета; во всяком случае, по ряду высказываний я мог понять, что Алексей Иванович Сорокин совсем не был раздосадован произошедшим.

Учёба на старших курсах

Если первый год учебы в Институте у меня четко сохранился в памяти, то с переходом с первого на второй курс, сдачей и пересдачей экзаменов — последующие три курса объединились в один сплошной учебный узел. Главным предметом на всех трех курсах, естественно, был французский язык. Но были и предметы, являющиеся как бы отдельными частями изучения иностранного языка. Это — лексикология, грамматика, теоретическая грамматика, перевод, военный перевод (фонетика сдавалась на первых курсах).

Французский язык, т.е. основной предмет, на каждом курсе вел отдельный преподаватель, от которого в основном и зависело наше знание языка. Кто был нашим преподавателем на втором курсе, я не запомнил, по-моему, они несколько раз менялись. А начиная с третьего курса — очень хорошо помню. На третьем курсе французский язык преподавала Фушман — женщина лет под пятьдесят, очень живая, контактная, прекрасно говорившая по-французски. Наверняка она знала язык с детства. Училась ли она в гимназии? — вряд ли, так как была еврейкой. Хотя, кто знает! Во всяком случае, говорила она на прекрасном французском языке с очень хорошим произношением, подмечала наши малейшие ошибки. По общему мнению всех товарищей уже после окончания Института — больше всех знаний языка дала нам именно Фушман на третьем курсе. Фушман вела у нас спаренные уроки ежедневно. Она задавала нам примерно тридцать страниц книги французского писателя. Это были рассказы Мопассана, Мериме, Гюго. На следующем уроке мы пересказывали прочитанное, причем никто никогда не знал, кто будет начинать и в каком месте преподаватель его остановит, и кто будет продолжать. Поэтому готовились добротно, учили незнакомые слова, старались понять сложные места рассказа. Иногда Фушман предлагала сделать устный перевод того или иного отрывка, всегда держала нас в напряжении, не давала расслабиться. Большое ей спасибо за уроки французского языка!

Лет через двадцать, работая в Министерстве гражданской авиации, я несколько раз встречал нашего бывшего преподавателя, постаревшую, но всё такую же бодрую и жизнерадостную. Она жила в одном из переулков с правой стороны Ленинградского шоссе напротив Аэровокзала со своей дочкой, кончившей к тому времени институт иностранных языков, и Фушман ею очень гордилась.

На четвертом курсе французский язык преподавала Острогорская, весьма пожилая женщина лет шестидесяти пяти — семидесяти. Она также прекрасно знала язык, свободно на нем говорила с отличным произношением. И хотя метод преподавания Острогорской ничем не отличался от метода Фушман, но ведение урока даже было трудно сравнить: настолько скучно и даже нудно проходили занятия. Началось всё с выбора литературного произведения, а выбор пал на далеко не лучший роман Эмиля Золя «La Debacle». Не знаю, как в наших изданиях это произведение Золя переводится на русский: то ли «Разгром», то ли «Отступление», но, наверное, это самое неудачное произведение автора. Даже не знаю, чем объяснить выбор этого романа для нашего отделения: возможно необходимостью иметь девять экземпляров книги на французском языке (для каждого слушателя и преподавателя), а такое количество экземпляров имелось в библиотеке Института именно этой книги. Хотя в эти годы уже работало Издательство иностранной литературы, а в Денежном переулке — магазин иностранной книги, где можно было подобрать немало книг французской классики. Острогорская также задавала нам страниц по тридцать «Разгрома», которые мы пересказывали на следующий день, но никто отвечающих не слушал, так как очередность отвечавших была заранее известна и неожиданных вопросе не бывало. Не знаю почему, но мы так до конца этот роман на уроках не проработали. А об Эмиле Золя у всех нас осталось не самое приятное впечатление.

На пятом курсе нас готовили уже к выпускным и государственным экзаменам сразу два преподавателя; уже знакомый мне Константин Константинович Парчевский, который принимал меня на курсы и преподавал язык в 1945 году. Безусловно, Парчевский был образцом знатока французского языка, закончивший Сорбонну и знающий все нюансы современного французского языка. Константин Константинович очень интересно вел уроки, используя разные способы обучить нас современному разговорному, а также официальному, дипломатическому и политическому языку. Запомнились его рассуждения о выборе того или иного французского изречения для выражения какой-то определенной мысли. Он как бы подбрасывал одной рукой вверх такое выражение, затем другой и сравнивал их, объясняя, чем одно отличается от другого и чем одно предпочтительнее другого. К. К. Парчевский шлифовал наши знания языка, но основу все же, по-моему, заложила Фушман.

Много нам дал Парчевский и в вопросах перевода, как с французского на русский, так и с русского на французский. Он выбирал сложные для перевода предложения и обратно и показывал, как нужно подходить к переводу при синхронном, устном и письменном. Его уроки всегда были интересны и держали нас в напряжении.

Кроме Парчевского на пятом курсе нам преподавала очаровательная молодая женщина Горюнова, прекрасно владевшая языком и замечательным произношением. Она вела два-четыре часа в неделю, посвящая уроки только разговорной речи, очень умело разговаривая каждого из нас. Безусловно, Горюнова была одной из лучших преподавателей кафедры. Недаром ее приглашали в другие учебные заведения, где она очень ценилась. Кроме ее очень интересных уроков, Горюнова несколько раз водила всю группу в кинотеатр «Метрополь» где в одном из трех залов демонстрировались французские фильмы на языке, т.е. без синхронного перевода и субтитров. На следующем уроке Горюнова задавала нам вопросы по фильму, уточняя, как мы поняли то или иное высказывание героев фильма, а эти обсуждения были чрезвычайно полезны!

Кроме основных уроков французского языка преподавались другие аспекты языка, без которых невозможно комплексное изучение языка. Так, до моего прихода в Институт одним из основных предметов на подготовительном и первом курсах была «фонетика», которую вела старший преподаватель Кирилловская и молодая преподавательница Тамара Бруновна Ганцкая. На третьем курсе нам читался предмет «лексикология», который вела Марианна Марковна Гершензон. На втором — четвертом курсах важным предметом обучения языку были уроки «Грамматика». На втором курсе и первом семестре третьего курса этот предмет вела Людмила Львовна Потушанская, а на втором семестре третьего курса и на четвертом курсе «грамматику» вела очень строгая женщина средних лет Кребс. На четвертом и пятом курсах у нас был предмет «перевод», а на пятом курсе также «военный перевод». Основной упор делался на перевод с французского на русский. Преподаватель уроков «перевода» брал политические тексты, главным образом, из газеты «Humanite», реже из газеты «Liberation». Переводы задавались на дом, а затем различные предложенные нами варианты разбирались на уроках. Не всегда — мне лично — нравились варианты, предлагавшиеся Вайсманом, и я вступал с ним в споры, чего с другими преподавателями себе не позволял. «Военный перевод» вел преподаватель майор Никонов, который очень интересно и продуктивно вел этот предмет. Никонов был одним из немногих преподавателей -военнослужащих (кроме полковника Абрамова и преподавателей тактики), за всё время учебы в Институте. Он выбирал статьи из французских военных журналов по разным военным специальностям, учил правильно использовать русскую терминологию, объясняя употребление французских военных терминов. Членом, какой кафедры он был, я так и не понял, так как, когда, как адъюнкт стал членом кафедры романских языков — его на этой кафедре не было.

Читался нам также очень интересный курс французской литературы. На четвертом курсе его читала очень милая женщина лет сорока — Лилеева, а на пятом курсе — Федор Михайлович Наркирьер, уже в то время известный знаток современной французской литературы и автор ряда монографий по этой тематике. На пятом курсе у нас был экзамен по этому предмету, а чтобы подготовиться к нему надо было прочитать тома и тома классиков французской литературы.

Совершенно не помню был ли у нас предмет «история Франции». Уверен, что был, но кто преподавал и на каком (или каких) курсе — не помню, но историю Франции мы знали очень неплохо. Так, позднее на встречах с образованными французами мы с Эллочкой ни разу не попадали впросак, обсуждая исторические темы. Не могли же мы знать историю Франции по «Трем Мушкетерам» Дюма и «Девяносто-Третьему» Гюго?! Однако повторюсь: не помню, когда и кто преподавал нам историю Франции и преподавался ли этот предмет нам вообще.

Видимо, зимой 1951 года умер начальник кафедры романских языков полковник Маркович, серб по национальности, интеллигентный, очень знающий филолог. Он болел тромбофлибитом, и, поднимаясь по лестнице в помещение кафедры, потерял сознание — оторвался тромб. Долгое время кафедра оставалась без заведующего, и только в конце 1951 г. или в начале 1952 г. была назначена, и то исполняющим обязанности начальника кафедры преподаватель теоретической грамматики Елизавета Борисовна Ройзенблит, еврейка, дама лет сорока, всегда элегантно и броско одевавшаяся, работавшая над кандидатской диссертацией под руководством доцента Людмилы Ивановны Ильи, преподававшей в Институте иностранных языков (тогда еще не носившего имени Тореза).

После того, как мы сдали экзамен по «Основам марксизма-ленинизма», нас не могли оставить без курса политических наук. На третьем курсе читалась «Политэкономия капитализма», а на четвертом «Политэкономия социализма». На пятом курсе мы слушали лекции по «Философии». По всем этим предметам в конце года были экзамены. На третьем или четвертом курсе нам было предложено прослышать курс лекций но «Логике», но факультативно, т.е. для желающих. Лекции читались после занятий, а оценки за экзамен в аттестате и по итогам учебного семестра не отражались. Мы всей группой записались на эти лекции и, надо сказать, что не пожалели, так как лекции были весьма интересными и полезными.

Здесь я должен извиниться, что некоторых преподавателей (Кирилловская, Фушман, Крейс, Острогорская, Вайсман, Никонов, Маркович) я называю по фамилиям, а не по имени — отчеству. У нас было принято обращаться к преподавателю не по имени — отчеству, а «camarade professeur». Что касается упоминаемых мной имен и отчеств ряда других преподавателей, то это объясняется тем, что когда я учился в адъюнктуре и был членом кафедры, я был избран секретарем комсомольского бюро кафедры, а все более или менее молодые преподаватели были комсомольцами — тогда предельный возраст для члена ВЛКСМ был установлен в 35 лет.

Во время туристической поездки вдоль побережья Черного моря летом 49-го года мы познакомились с девушкой из Ленинграда по фамилии Павлова (фамилию, естественно, запомнил, а имя — нет). Осенью мы с Валей Глухаревым созвонились с ней, и она подтвердила свое приглашение приехать в колыбель революции на зимние каникулы. Мы договорились о дне приезда и даже купили билеты на поезд, но в последний момент Валя по каким-то причинам отказался от поездки и сдал билет. Я же очень хотел побывать в Ленинграде и отменять поездку не стал. Оля (или Наташа — ей Богу, не помню) жила с родителями где-то в центре города в хорошем доме и большой квартире. Родители ее — коренные интеллигентные ленинградцы поселили меня у себя. Отец Ольги, видимо, занимал большой пост, так как в один из вечеров пригласил все свое семейство и меня в Кировский театр на балет, причем в центральную (бывшую царскую) ложу. Танцевала Галина Уланова, тогда еще не переехавшая в Москву. Оля водила меня по музеям города с утра до вечера, так что я был полон впечатлений, но уставал страшно, так как после пребывания в любом музее больше часа я перестаю что-либо воспринимать, а затем просто отключаюсь. Сходили мы и на Райкина. Никаких романтических отношений у нас не возникло ни на юге, ни в Ленинграде, хотя — как мне показалось — ее родители были непрочь просватать дочь за меня.