Бесплатный фрагмент - Выбор быть

Предисловие

Об этой книге меня просили давно. Еще до того, как в 30 лет я опубликовала биографию на семь листов на русском и английском. И много раз после. Кто-то хотел прочитать впечатления подростка в Одессе, кто-то — историю сироты, ставшей одним из самых популярных русскоязычных людей Дубая, кому-то было интересно понять, как заработать на корпоративной работе 1,8 миллиона рублей в 25 лет или 45 тысяч долларов в 34 года, а кому-то — узнать больше секретов осознанного материнства, даже если после двоих детей ты теряешь третью дочь, и она умирает у тебя на руках.

Так или иначе, здесь я постаралась откровенно и без прикрас поделиться историей моей жизни и надеюсь, что смогла сделать это правдиво, искренне, вдохновляюще и полезно для тебя и вас.

Глава 1. Рождение и первые годы

11 сентября 1990 года в обычной семье небольшого российского города Калининграда родилась девочка Вероника. Почему не Катя и не Маша? Потому что папа любил творчество Мадонны, а полное имя певицы — Мадонна Луиза Вероника Чикконе.

Родители девочки были совсем молоды — им было по 19 лет. Вероника могла стать их вторым ребенком. Еще в десятом классе мама забеременела от одноклассника Саши.

Тогда часть семьи втайне договорилась об аборте. Пойти на этот шаг второй раз не решились, и так случилась свадьба молодых — несмотря на недовольство семьи жениха — и рождение Вероники, которую молодая пара бесконечно ждала и обожала еще во время беременности.

Папа девочки учился в Калининградском высшем военно-морском училище. Как и мужчины нескольких поколений до него, он готовился к военной карьере. В честь семьи прадедушки даже назвали деревню Матвеевка в Хабаровском крае. Прадедушка служил капитаном второго ранга Балтийского флота, дедушка — капитаном первого ранга. Казалось, судьба сына в такой семье давно определена. Карьера военного, а не отцовство в девятнадцать лет в сложные годы СССР.

Свою молодую жену Таню он любил. Отдельного жилья у них не было. Училище было закрытого типа, впереди ждали морские практики, и виделись они редко. Однокурсники прикрывали его побеги к жене и дочке. Но денег не хватало: даже куртки и сапоги в начале девяностых было достать трудно, в стране царил кризис.

Бросить училище и продавать вещи в палатке на Центральном рынке было радикальным шагом. Можно было винить юную невесту — да, она родилась в Калининграде и жила в такой же трехкомнатной квартире советского панельного дома. Но ее родители были простыми людьми из деревни Лебедево в Беларуси, а ее папа стал капитаном торгового корабля и окончил училище уже во взрослом возрасте.

Быстро выяснилось, что у папы сильный предпринимательский талант. Поездки челноком в Турцию и Литву оказались успешными. Через несколько лет палатка приносила достаточно денег для покупки квартиры.

Когда папа сообщил родителям, что разводится с мамой и оставляет трехлетнюю дочь, они окончательно перестали понимать, что происходит.

Только после его смерти, в марте 1995 года, всплыли другие подробности. Еще до мамы, в школе, у папы была первая любовь. После рождения меня их семьи неожиданно сблизились: у обеих пар росли дочери одного возраста.

Папа хотел вернуться к своей первой любви. Ради этой новой жизни ему пришлось бы оставить меня. Та девушка не решилась разрушить свою семью. Папа — решился.

После его смерти она еще много лет приносила на его могилу большие букеты красных гвоздик каждое 28 марта.

________

Я помню о папе только одну сцену, когда мне было четыре с половиной года. В квартиру зашел красивый молодой мужчина с огромной картонной коробкой. В ней была синяя металлическая банка соленых орешков, кукла Barbie, черное платье с красными цветами и розовая собачка. Это папа, я очень его люблю и рада его видеть, его приход — не домой, а в гости к нам. Я не знала, что этим вечером его не станет, и не узнала это еще много месяцев.

Чтобы «не травмировать ребенка», на кладбище меня не брали. Меня оставляли ждать в зеленых «Жигулях» у карьера и соснового леса. А сами уходили через сосны к могиле.

После смерти папы семьи почти перестали общаться. Связь пытались сохранить только бабушка Люда, мамина мама, и папина младшая сестра Юля. Она стала моей крестной полгода спустя.

Лет в восемь крестная подарила мне кружку с надписью Hello. Я сохранила ее почти на двенадцать лет — через квартиры, общежития и переезды.

________

О смерти папы я узнала случайно.

Как-то утром бабушка сказала четырехлетней мне, что папа умер несколько месяцев назад. Что карьер, возле которого меня иногда оставляли ждать в машине, находится рядом с его кладбищем.

Слова «умер» я еще не понимала.

Я побежала будить маму и спросила, правда ли это. Она сонно кивнула и сказала, что отвезет меня к папе.

На кладбище я запомнила две вещи: красивого молодого папу на памятнике и строчки: «Как ты рано ушел, нет дороги назад, боль утраты навсегда оставив в сердцах…».

Первые полгода после смерти папы мама ездила на его могилу почти каждый вечер.

И за следующие восемь лет так и не встретила мужчину, который стал бы ей вторым мужем.

Погибла она за день до его дня рождения, и если бы это не случилось, даже восемь лет спустя она непременно бы поехала в его день рождения проведать могилу.

________

Я помню, как влюбилась в Мишу в детском саде и как мама поздним вечером делала мне костюм Феи из «Золушки», до этого мне досталась роль Арлекина. До этого садика были другие — один достаточно далеко, в нескольких остановках на автобусе, на Северной горе. Мама искала для меня самое лучшее. И не останавливалась, пока не находила. Даже если речь шла просто о садике.

Много лет спустя мамина подруга вспомнила, как на вопрос: «Кем ты будешь, когда вырастешь?» — я ответила: «Настоящей леди». Взрослые улыбнулись, но подумали: «Эта — может».

Мама не упускала и неожиданные возможности. Когда у дяди на работе сообщили, что осталось место в лагере для детей шести-шестнадцати лет, меня отправили туда еще до первого класса.

Место оставалось в старшем, первом отряде, и шестилетняя я стала «дочкой полка» для шестнадцатилетних подростков. Ребята научили меня играть в карты и окружили заботой. Когда меня укусил клещ и нога сильно распухла, они по очереди носили меня на руках.

Потом в моей жизни было еще много лагерей — под Калининградом и по всей России.

Глава 2. Первая не первая школа

В первый класс я пошла в общеобразовательную государственную школу №38. Бабушка работала там учителем по математике и завучем старшей школы, была замдиректора. Когда я стала отличницей в первом классе, то слышала, что дело в бабушке.

Было обидно, когда разбили стеклянное яйцо с блестками, которое из Америки привез мне двоюродный брат.

Помню, как читала больше всех слов в минуту и фотографировалась в стиле времен Пушкина — в золотом платье, с пером и пергаментом. Уже позже в дневнике мамы я прочла, как учительница Татьяна Владимировна по итогам первого класса написала в открытке: «Вероника у вас, конечно, очень амбициозна».

Я не чувствовала себя ребенком «без отца». В девяностые вокруг было слишком много таких семей.

А та учительница организовала для нас в первом классе недельную поездку в Зеленоградск, и я успела написать маме два письма оттуда.

Писать письма даже из недельных лагерей было традицией. Мама окончила филфак и всю жизнь писала дневники и письма. Начала еще лет в двенадцать и не переставала до самой смерти. Я прочитала их все, когда мне было двадцать, но, к сожалению, была вынуждена почти все сжечь. Альтернативой было хранить их у бабушки или в общежитии, и мне не хотелось рисковать, чтобы тайны мамы прочли другие люди. Ей бы этого не хотелось.

Больше всего я любила выходные. С сентября по май мы садились на электричку до Светлогорска. Брали с собой «Доширак», термос с кипятком, хлеб и чай.

От станции шли через сосновый лес и озеро. Медленно поднимались по покатой дороге через половину города, немецкую филармонию, к Певческому полю. Там были скамейки с потрескавшейся краской и скрипучие качели.

По дороге в электричке мама чаще читала газеты, а я — детские детективы, а затем Жюля Верна, Александра Дюма и Мориса Дрюона или книги по школьной программе. А на Певческом поле мы заваривали суп и пили чай, согреваясь перед тем, как выйти на обрыв к морю. Когда на улице становилось совсем холодно, мы могли зайти в столовую «Блинная» и заказать порцию блинов со сгущенкой и черный чай в пластиковой посуде.

На этом же поле в пятом классе я выиграла турнир по шашкам между детскими лагерями.

А на обрыве всегда ждал сюрприз: какой встретит нас Балтика сегодня? Бушующий шторм? Штиль? На обрыве мы стояли несколько минут, затем шли к лестнице — центральному спуску к морю через 265 ступенек к солнечным часам. Прогуливались по песку и набережной и дышали свежим морским воздухом.

Поднимались от моря по длинному пологому склону и садились на вечернюю электричку. До Калининграда ехали около часа. Так проходил почти каждый мой выходной до двенадцати лет.

Летом чаще был Зеленоградск — более простой, ветреный и идеально подходящий для купания. В зависимости от погоды и настроения мы купались в разных частях пляжа. Но если становилось прохладно — а для калининградского лета это было нормой, — чаще выбирали Сковородку. Там при сильном ветре можно было спрятаться за дюнами и выходить к морю только купаться. Именно там мама и погибла.

После университета мама устроилась в «Хопер-Инвест» — одну из финансовых пирамид девяностых. Дома лежали пачки обесценившихся купюр.

Затем она работала в социальной службе района. Работа была не про деньги, но с маленьким ребенком на руках маме подходил этот график: около 18:30 она возвращалась домой. Ей нравилось обходить неблагополучные семьи района и разбираться, чем можно помочь. Единственная семья, которую мама упоминала, — пожилая интеллигентная приятная пара, у которой сын вырос наркоманом и постоянно попадал в тюрьму за очередную кражу. Маме было жаль, что у таких чудесных людей такой непутевый сын. Она приносила от них домашние закрутки и варенье.

Руководитель доверяла маме, оставляла ей ключи от своей квартиры на пару недель, и мы жили там, ухаживая за персидским котиком.

Спустя много лет так же моему молодому человеку, а теперь мужу, оставил ключи от своей квартиры профессор в МГУ, и мы жили там — в красивой квартире у метро, ухаживая за его котом и собакой.

У работы были и другие плюсы. Через социальную службу часто передавали одежду из секонд-хенда. В ней прошло почти все мое детство. Другим бонусом были путевки в лагеря — под Калининград, в Анапу и Сочи. Мы и сами считались малоимущей семьей. Мама растила меня одна и всю жизнь прожила вместе с родителями. Своя комната у меня появилась в одиннадцать лет — после смерти дедушки. До этого я спала в спальне с бабушкой.

Глава 3. Не первая первая школа

В третьем классе мама перевела меня в одну из лучших школ города — Первую гимназию. Обучение там было платным и дорогим. Дети учили английский с первого класса, а у меня его не было. Мой акцент — «КОрОва пИлА мОлОкО», оставшийся от учительницы из Беларуси, — вызывал у новых одноклассников приступы смеха. В школу меня брать не хотели — не было английского, да и денег тоже. Но мама очень просила директора дать шанс талантливой девочке. Она пообещала, что все лето я буду заниматься английским и осилю продвинутую математику. Наталью Анатольевну, учительницу английского, я полюбила сразу. Нагнать два года программы за три недели было невозможно, и моя грамматика не идеальна даже сейчас. Но еще много лет после этого я говорила, что хочу стать учителем английского или переводчиком.

Мой класс назывался «Э» — экспериментальный. В первый же день я поняла, кто в классе отличницы: Инна и Маша. Мне хотелось оказаться в этом списке.

Мне повезло — в нашей школе было модно быть умным. Хотя ее оканчивали дети с известными в Калининграде фамилиями, у большинства были обеспеченные семьи и дорогие машины, которые каждое утро подъезжали к старому немецкому зданию школы.

Больше чем за двести лет до меня здесь учился немецкий писатель Эрнст Теодор Амадей Гофман. Тогда город еще назывался Кенигсбергом и был столицей Восточной Пруссии и родиной Иммануила Канта. Фразу про «звездное небо над нами и моральный закон внутри нас» я знала с детства.

С третьего класса я помнила сцену: я в кабинете директора школы, и она дарит мне деньги на новую куртку. У меня появилась теплая пуховая куртка бирюзового цвета, и я восприняла это как классный подарок.

Лишь много лет спустя, читая мамин дневник, я узнала, что зимой маме позвонили из школы: я несколько часов не могла найти свою куртку. То ли кто-то решил подшутить, то ли кому-то не понравилось появление новой отличницы в классе. Куртку так и не нашли.

Я не помнила, как добиралась домой. Не помнила страха и слез. Могла бы запомнить одиночество, детскую жестокость. Но что-то сработало правильно: любовь мамы, мудрость директора, атмосфера школы — или мой талант видеть мир добрым.

Я плакала над домашними заданиями по математике из учебника Аргинской. Это были мои худшие воспоминания о ссорах с мамой. Я старалась до слез и умирала от усталости, а она могла сорваться:

— Как ты не понимаешь этого, дебилка?

Хуже этого были другие ситуации: как она пыталась бить меня ремнем, когда я особенно не слушалась на снежной горке в парке у дома, «Леснухе». История с ремнем закончилась резко. Мне было около шести лет, когда я сказала:

— Если ты сейчас ударишь меня ремнем, я возьму нож на кухне и зарежу себя.

После этого ремень исчез из нашей жизни.

Однажды мама смахнула со стола все мои вещи вместе со скатертью — при падении сломался новый игрушечный телефон, который она привезла мне из Праги.

Характер у меня был свободолюбивый и непростой. До сих пор не представляю, что чувствовала мама, когда в Польше после ссоры я решила самостоятельно спуститься с горы в город. Мне было девять лет. Я не знала названия отеля, не говорила по-польски, у меня не было денег и телефона. Минут через пятьдесят маме повезло увидеть меня возле одного из магазинов. Если бы мы разминулись, трудно представить, сколько времени бы ушло на поиски.

Инстинкта самосохранения я была лишена напрочь. В том же возрасте в Сочи я одна ушла из лагеря гулять по побережью на несколько часов, нашла дохлого краба и вернулась обратно совершенно гордая собой.

Наверное, мама слишком мягко объяснила мне, что мир бывает опасным. Хотя в семь лет я знала историю девочек из нашей школы, которые погибли, подняв чужой пакет у дороги, по которой я ходила каждый день. В нем была взрывчатка.

Новая школа находилась в сорока минутах езды на трамвае. Иногда часть пути мы с Инной и Машей проходили пешком — через гаражи.

Воспоминания о дедушке, мамином папе, прежде всего связаны с семейными поездками на дачу. Мы копали картошку, собирали колорадских жуков, клубнику, красную смородину, яблоки «Белый налив», ели бутерброды и дышали свежим воздухом.

Раз в год всей семьей ездили за грибами на Куршскую косу — на машине дяди. Дедушка учил меня отличать белые грибы от подосиновиков, подберезовики — от мухоморов. А дома нас ждала бабушка — со щавелевым супом, щами или ухой. Грибы варили, жарили, закатывали в банки, и было по-семейному тепло.

Много тепла было связано с обеими семьями дяди. Сначала он был женат на моей любимой тете Наташе, и у них был сын Костя — семейная гордость, старше меня на десять лет. Он знал английский, ездил в Швецию и США и казался мне бесконечно умным и талантливым. Я надеялась дорасти до его уровня.

Из Америки приезжала Кэтсби — девушка из семьи, в которой брат жил по обмену. Она рассказывала про демократов и республиканцев, выборы президента США между Альбертом Гором и Бушем, как ее семья переживает за исход голосования. В России после Ельцина только стал президентом Путин, но в политике я ничего не понимала. Мама смотрела «Санта Барбару», КВН и шоу «Сам себе режиссер».

Конец девяностых запомнился телевизором как окном в большой мир. Смерть принцессы Дианы ощущалась почти личной трагедией. Потом были слова Ельцина: «Я устал, я ухожу», «Дикий ангел», «Бандитский Петербург» и «Последний герой».

А гибель Сергея Бодрова мы с мамой переживали почти как потерю знакомого. Она произошла вскоре после смерти дедушки и бабушки.

В соседнем подъезде жили будущие актрисы — сестры Арнтгольц.

У мамы не было кумиров, она не страдала по музыкальным группам, исполнителям или актерам, и это отсутствие идолопоклонничества передала мне. Я слушала то, что играло на дискотеках в лагерях, но засыпала под аудиокассеты с «Волшебником Изумрудного города», «Тайной Третьей планеты» и «Незнайкой на Луне».

Потом дядя женился повторно, и мы начали ходить в гости в его новую семью, где вскоре появилась двоюродная сестра Иришка. Его новая жена вкусно готовила, а мама любила брата, и все праздники и многие вечера выходных мы проводили у них.

В мой одиннадцатый день рождения — 11 сентября 2001 года — во время большого застолья по телевидению показали, как башни-близнецы рухнули в Нью-Йорке после атаки самолетов, захваченных террористами-смертниками. Я отмечала свой день рождения и ела салат, а за океаном люди выпрыгивали из окон горящих башен.

Я еще не догадывалась, что двенадцатый, тринадцатый и четырнадцатый день рождения отмечать не захочу и отпраздную только пятнадцатый. Там уже не было взрослых — я собрала друзей: Диму, Инну, Сашу, Сашу и Машу.

А девятнадцатый день рождения отметила в Америке, в Атлантик-сити, одна, потому что все друзья разъехались после Work&Travel. Посмотрела в одиночестве очередную часть «Гарри Поттера» в кинотеатре и сходила на тайский массаж, на который откладывала деньги летом, а он оказался неприятно болезненным.

Почему так получилось с днями рождения?

8 сентября 2002 не стало бабушки.

Мама винила себя в смерти бабушки. Если бы мы заранее предупредили, что задерживаемся на границе после поездки по Европе, бабушка не просидела бы всю ночь на кухне, ожидая нас. Она заболела пневмонией и сгорела буквально за несколько дней. Бабушка просто не хотела жить после смерти дедушки.

За две недели до моего тринадцатого дня рождения не стало мамы.

Четырнадцатый мы отметили, хотя настроения особо не было.

Спустя годы буду собирать на своих днях рождения по пятьдесят человек.

Мама расстраивалась, что родители больше любят старшего сына. Ему помогали с покупкой квартир, машин, поддерживали, даже когда он уходил из одной семьи в другую. Маме доставались обещания трехкомнатной квартиры в наследство.

Уже после смерти бабушки мама часто писала в дневнике: «На кого же ты, мамочка, меня оставила».

Тогда я еще не понимала, насколько человек может не справиться с потерей родителей, даже если у него есть свой ребенок.

Спустя годы в московском спа-салоне массажист с похожей судьбой скажет важную фразу: «У твоей мамы могли быть силы умереть ради тебя. Но могло не хватить сил, чтобы жить дальше».

Родители мамы были знакомы еще по деревне Лебедево. Бабушка была из большой зажиточной семьи главы деревни, старшей из четырех детей.

Бабушка и дедушка ходили в школу за пять километров от деревни и полюбили друг друга еще подростками. Семья дедушки была одной из самых бедных в селе: его отец не вернулся с войны в 1943 году.

Но это не помешало ему окончить училище в Таганроге, стать офицером и построить семью. Когда дедушка долго болел после сорока лет работы в море, бабушка за ним верно ухаживала. Пережить его смогла на пять месяцев, было трудно отпустить 59 лет совместной жизни.

Бабушку знал весь район. Она всегда была в центре любой помощи, советов и сборов подписей. С чужими людьми — добра, с мамой — часто резкая.

На меня это недовольство никогда не распространялось. Я с детства росла с ощущением, что мной гордятся. Эта вера в меня поддерживала меня десятилетиями.

Летом в белорусской деревне у брата бабушки меня учили ходить за коровой, играть в настольный теннис и волейбол, делать творог и наслаждаться деревенской жизнью. До смерти мамы оставалось два месяца, а меня волновала концовка аргентинского сериала, где герои убивали друг друга. Мы обсуждали его в письмах с мамой. Она с восторгом пересказывала их знакомым — особенно историю о том, как экскурсию по деревне мне устроила корова.

Глава 4. Мама

Путешествия в жизни мамы оказались главной отдушиной. Из Калининграда «большая Россия» казалась далекой — ехать поездом сутки через Литву и Беларусь. Зато Польша была совсем рядом, именно с нее начались наши путешествия.

Случились первые большие поездки: Прага, Будапешт, тур по пяти столицам Европы — Парижу, Амстердаму, Люксембургу, Брюсселю и Берлину. А затем — Италия: Рим, Флоренция и Венеция. И мама смогла взять меня с собой в две последние поездки.

Как мама умудрялась путешествовать на зарплату социального работника и пособие по потере кормильца?

После смерти папы осталась палатка на рынке. Доходы от нее считались «моими» — как единственной дочери.

Наши поездки были простыми: ночные автобусы, дешевые гостиницы, кипятильник и «Доширак» в номере. Мама заваривала нам чай в Париже кипятильником и иногда могла украсть магниты из сувенирного магазина.

У мамы было тяжелое кожное заболевание, унаследованное от дедушки. Даже летом она носила длинные платья и стеснялась своего тела, несмотря на хорошую фигуру. Я мечтала отвезти ее на Мертвое море и вылечить.

Из других особенностей генетики маме досталась сильная близорукость — зрение было минус девять. Без очков или линз она почти не видела. У ее брата, его сына и у меня зрение тоже рано испортилось, но мои минус пять все еще лучше, чем у остальных.

Мама любила жизнь: море, путешествия, фотографии и книги. Наш дом был полон книг, от нее мне досталась привычка читать запоем — так, будто проживаешь чужие жизни как свою. После книги «Королева Марго» я рыдала так сильно, что мама попросила меня пока больше не читать Дюма. Зато как я была очарована замком Шамбор на берегу Луары под Парижем — ведь фрейлины Людовика XIV и он сам ходили по этим лестницам меньше чем 360 лет назад, и это было шансом прикоснуться к реальности из книг.

Я выросла на Жюле Верне и Дюма. Позже в мою жизнь пришли «Гарри Поттер» и «Властелин колец». Я собирала фигурки акул и динозавров из «Киндер-сюрпризов», читала энциклопедии для маленьких принцесс и считала себя взрослой не по годам. Много лет спустя это не помешало мне испортить несколько белых рубашек мужа, постирав их вместе с красными платьями.

Увидев в 2026 у украинской подруги книгу из галереи «Уффици», я обрадовалась, вспомнив визит туда в свои одиннадцать лет. Она подняла брови, удивившись: не каждая девочка из Калининграда в одиннадцать лет была во Флоренции. Мое детство было достаточно разносторонним.

Будем считать, что билет в галерею я заработала сама — мама практиковала проезд зайцем на электричке до моря, и как-то раз нас с подругой даже высадил более принципиальный кондуктор.

Английский у мамы был базовый. Купить билет в музей она могла сама, а попросить поменять простыню в отеле доверяла мне. Я уже могла делать презентации на английском про участие России в Олимпиаде в Турине. Но слов «простыня» или «вилка» все еще не знала.

Мама обожала фотографию. Еще с папой они часами пропадали в ванной, проявляя пленки. Когда появились видеокамеры и более современные фотоаппараты, у нас дома начали копиться альбомы и кассеты. Мамина мудрость была такой: нет смысла фотографировать отдельно Эйфелеву башню. Главное — каким ты был рядом с ней. Открытку можно купить в магазине.

После смерти бабушки я стала бояться за маму. Каждый вечер, когда она выходила закрыть окно на балконе, я переставала дышать, пока не услышу ее шаги обратно. Если уже умерли двое из четверых человек в нашей квартире, теперь главное — чтобы жива осталась мама.

В двенадцать лет я неожиданно стала хозяйкой дома. Встречала маму ужином, жарила картошку и рыбу, варила сосиски, старалась заботиться о ней так, как раньше это делала бабушка.

Если мама задерживалась, я начинала паниковать. Работа заканчивалась в шесть, трамвай шел предсказуемо, и в 6:40 мама обычно была дома.

Когда мне было тринадцать, я приготовила к Новому году около двенадцати салатов.

Глава 5. Месяцы до и после

Возвращаясь из деревни Филатово в Беларуси в Калининград, мы остановились в Петербурге. Мама хотела показать мне «большую Россию»: музеи, Петергоф. К тому моменту я уже видела Версаль и мысленно сравнивала его с Петергофом.

Но больше дворцов мне запомнились вкусное мороженое, катер до Петербурга и вечерний город, похожий на Венецию. В Петербурге мама познакомилась с другом семьи. Через месяц он пригласил ее приехать снова, уже без меня.

За несколько дней до ее поездки у меня случился аппендицит. Операцию сделали успешно. Но мама все равно хотела отменить поездку.

Я сама отговорила ее.

Она сомневалась, отпрашивалась у меня и у бабушки со стороны папы, с которой у нее всегда были сложные, холодноватые отношения. Они договорились, что, пока мама будет в Петербурге, бабушка будет навещать меня в больнице.

Это казалось обычным разговором взрослых.

Возможно, именно тогда мама впервые поняла, что даже без нее я не останусь одна.

В соседнем отделении работала мамина подруга. Она навещала меня, и скучать я не успевала. Помню, как читала детективы Дарьи Донцовой, выписывая из них рецепты шарлотки.

Сразу после операции у меня впервые начались месячные. Я испугалась, застеснялась и пошла в туалет мыться. Врачи были в ужасе: двенадцатилетний ребенок после операции внезапно исчез из палаты, оставив следы крови.

К счастью, все быстро объяснилось.

Там же я поразила врача перед операцией благодарностью.

— Я же буду без сознания, когда вы закончите? Можно я поблагодарю вас заранее?

Говорят, это сподвигло врача использовать редкую искусственную нить, и шов получился особенно аккуратным.

Перед поездкой я попросила маму привезти мне крестик. Для нашей нерелигиозной семьи это была неожиданная просьба. Через три дня после приезда она погибла, и именно в Боге я нашла главную опору.

На следующий день после выписки мне нельзя было купаться, но сидеть дома я не хотела. Это были последние дни маминого отпуска, и я уговорила ее поехать в Зеленоградск.

На море был шторм.

Мама ушла плавать, а я осталась сидеть за дюнами. У меня не было часов, и я не понимала, сколько прошло времени — десять минут или два часа.

Я начала плакать и абсолютно ясно поняла: мама утонула.

Не было сказано никакой «особой фразы». Мама уходила со словами «Скоро вернусь».

Я нашла силы дойти до моря. Волны были огромными. Одна сбивала с ног, следующая накрывала раньше, чем ты успевал подняться и вдохнуть.

В таком шторме было легко не заметить, что кто-то не смог встать. А сильное прибрежное течение утягивало вглубь моря. Мамы там не было.

Я вернулась к полотенцу. Меня отвели в полицию Зеленоградска. Я продиктовала телефон дяди, и он приехал из Калининграда.

Рядом взрослые обсуждали:

— Да, на Сковородке часто тонут. Обычно тела выносит через несколько дней в районе Лесного…

Поразительный разговор рядом с двенадцатилетним ребенком, да?

Спустя пятнадцать лет я снова вернулась на тот пляж в Зеленоградск — уже со своим шестимесячным сыном. Место само по себе не виновато, а страшные воспоминания тоже можно переписывать.

В университете мы с подругой Сашей шутили, что однажды будем гулять здесь с колясками. Так и произошло.

А тем вечером я ночевала на диване у дяди. Помню, как собирала фонарики в игре Disney’s Tarzan на компьютере в квартире у крестной, на Нарвской, когда она зашла на кухню со словами:

— Игорь нашел Таню. Твоя мама утонула.

На похоронах взрослые шептались:

— Сиротинушка… Как же ей теперь жить…

Гроб был закрытым. После смерти я не видела ни маму, ни папу. Не завидую дяде: за полтора года он потерял отца, маму и сестру.

В те дни я задавалась вопросом: жить или не жить.

И ответила себе: они хотели бы, чтобы я жила дальше и была счастлива. Если мне достался такой опыт, я не имею права прожить обычную жизнь. Не могу просрать эту боль впустую.

Через две недели после гибели мамы учительница литературы попросила написать сочинение «Как я провел лето».

Я написала о том, как хочется кричать от боли, напиться таблеток и как я не понимаю, как жить дальше. Она вернула тетрадь с фразой, написанной красной ручкой: «Станет легче после тридцати пяти, когда появится своя семья. А пока почитай Достоевского „Подросток“».

Она оказалась первым взрослым, который не пытался жалеть.

Я читала запоем, одновременно ушла в спорт: волейбол, настольный теннис, восьмиборье — и подготовку к олимпиадам по химии и русскому языку.

На следующий день после похорон спросили, с кем я бы хотела остаться. Из двух выборов — семья дяди или бабушка с дедушкой со стороны папы — я хотела выбрать третий: жить с крестной. Но в двадцать семь лет логичнее было думать о собственной жизни, а не брать ответственность за двенадцатилетнего подростка.

Я выбрала семью дяди. Ответ оказался неправильным. Взрослые поговорили за закрытой дверью кухни и решили иначе: жить я буду с бабушкой и дедушкой.

Логика была — и, наверное, верная, но я исходила из эмоций, а они — из практических соображений.

Эта книга вряд ли вызовет восторг у моих родных. Любая биография неизбежно затрагивает и других людей. Но я все равно чувствовала, что должна ее написать.

После смерти мамы трехкомнатная квартира, в которой мы с ней, бабушкой и дедушкой жили с моего рождения, досталась мне в наследство. Мы сдавали ее, и эти деньги шли на мое содержание в новой семье, а позже — на жизнь в университетские годы.

С тех пор у меня особое отношение к деньгам и к самому понятию своей квартиры в двенадцать лет. Я бы без раздумий отказалась от этого наследства, если бы вместе с ним можно было вернуть родных живыми.

С бабушкой и дедушкой я прожила четыре года — с 2003-го по 2007-й. Потом уехала в Москву, поступив в Высшую школу экономики по квоте для сирот.

К тому времени у меня были золотая медаль и одни из лучших результатов ЕГЭ в Калининграде.

Поступление проходило в сложных условиях. В конце 2006 года дедушка узнал, что у него рак пищевода четвертой стадии. Диабет, десятки лет курения — даже госпиталь Бурденко в Москве не смог его спасти.

Все это происходило во время моих выпускных экзаменов в одиннадцатом классе. Поддержать бабушку приехала прабабушка из Одессы. Но незадолго до операции дедушки прабабушка неудачно упала и сломала шейку бедра, после чего стала лежачей.

Пока бабушка, дедушка и тетя улетели в Москву на операцию, я одновременно сдавала ЕГЭ и ухаживала за прабабушкой. В те дни у меня даже появился третий парень в жизни — на одиннадцать дней. Высокий зеленоглазый парень из дворовой компании. Во время урока позвонила тетя и сказала, что дедушки больше нет. После занятий парень проводил меня домой. Не уверена, что в тот день смогла бы нормально дойти одна. Расстался он со мной сообщением — я даже не особенно расстроилась.

Полтора месяца спустя никто из семьи не смог прийти на мой последний звонок.

Глава 6. Украина

Но вернемся на три года назад — к периоду до смерти дедушки. С тринадцати лет началось мое сближение с одесской частью семьи — родней бабушки.

В Одессе жила прабабушка Юля. С прабабушкой Настей в Беларуси я успела познакомиться еще в девять лет. Бабушка работала учителем и первые недели летних каникул проводила у своей мамы и сестры в Одессе.

Прабабушке Юле было семьдесят девять. После жизни жены военного капитана она продавала газеты на Малиновском рынке.

Ее там обожали и встречали словами «Юленька, ну что сегодня пишут?».

Позже на эти доходы она помогла любимому внуку Денису с покупкой квартиры и машины.

А тогда ему был двадцать один. Он учился в военном университете, играл в баскетбол и выиграл телефон в чемпионате Украины по Counter-Strike. Рост брата был 204 сантиметра, я была почти на полметра ниже, и рядом мы выглядели забавно.

Он многому меня научил — Counter-Strike, музыке, баскетболу и маркам машин. Благодаря ему я впервые начала понимать мужскую психологию. Мы выяснили, что мне нравятся группы Black Eyed Peas и Era.

Одесса запомнилась ощущением свободы: ночными купаниями в Черном море, шашлыками, рынком «Привоз» и шелковицей.

Бабушка Оля останавливалась у прабабушки в частном секторе — в десяти минутах от квартиры своей сестры.

— Оленька, иди сюда, я тебе творожок приготовила.

Пока живы родители, мы для кого-то остаемся Оленьками. Я перестала быть Вероничкой в двенадцать лет, а моя бабушка — в шестьдесят семь…

Меня селили в квартире сестры бабушки. Ее старший сын воевал в Ираке, жил под Одессой. Мы виделись в октябре 2018-го — долго говорили о Крыме и Луганске.

О войне я знаю больше, чем хотела бы: родные по обе стороны семьи были и остаются военными.

В Одессу я возвращалась каждое лето. Уже в университете благодаря Денису увидела Киев, а в 2018 году мы с ним доехали до национального парка «Умань».

Зеленый июльский Киев стал одним из любимых городов — наряду с Римом. Любимым из городов под Одессой стал Ильичевск.

В ноябре 2013-го я побывала в Харькове. После 2014-го и присоединения Крыма к России я приезжала в Одессу в 2018-м и была в Крыму в 2017 году.

Скамейка с надписью «Я тебя кохаю» на набережной оставалась нетронутой.

Денис сильно повлиял на то, какой девушкой и человеком я стала. Он был одним из немногих взрослых, с кем я могла говорить о папе. Позже я старалась стать таким же человеком для двоюродного брата — делиться своим пониманием мира и разговаривать на равных.

Во время турнира по дебатам в Эстонии я ездила на кладбище в Таллинне проверить могилу прадедушки, мужа прабабушки Юли. Для семьи это было важно. Там росли чудные сосны.

Когда родился мой первый сын, прабабушка Юля уже была лежачей. Я торопилась оформить ему загранпаспорт, чтобы успеть привезти в Одессу и познакомить их. Но случилась трагедия: сестра бабушки вернулась из поездки в Швейцарию, перестав узнавать родных. Диагноз — четвертая стадия опухоли мозга. Врачи из Москвы, Киева и Минска честно сказали одно: шансов нет. Она сгорела за три месяца.

Меня просили не приезжать с грудным ребенком, чтобы не создавать семье дополнительную нагрузку, и в Одессу я попала только на сороковой день после ее смерти.

Встреча моего сына с прапрабабушкой случилась: ему было восемь месяцев, ей — девяносто четыре года. Через два месяца прабабушка умерла, пережив свою дочь на три месяца, а мужа — на двадцать девять лет.

Глава 7. Двор и формирование характера

После перехода в гимназию я словно начала жить в двух разных мирах. Днем — школа с олимпиадами и обеспеченными детьми. Вечером — двор с гаражами, стритболом и совсем другой жизнью.

Кто-то пил газ из зажигалок в поисках острых ощущений, кто-то пробовал насвай, кто-то слишком рано начал пить. Нас связывал стритбол, строительство тайников и долгие разговоры на молочной кухне.

Многие одноклассники жили совсем иначе: частные дома, поездки за границу, дорогая одежда, дорогие машины в семье. До обеда я была отличницей из гимназии, вечером — обычной девчонкой со двора.

К четырнадцати годам я впервые почувствовала, насколько сильно среда влияет на меня, — на примере мата. Баскетбол и двор давали мне другую часть меня, но внутри я понимала: моя жизнь должна пройти по-другому. Выбор казался простым: перестать общаться с ребятами со двора или придумать способ, чтобы они хотя бы при мне не матерились. Но как это сделать? Матом не ругались — на нем разговаривали. Разве на такое повлияешь?

Я подумала, кто здесь главный и влияет на остальных, и сделала ставку на Диму — одного из лидеров компании, который хорошо ко мне относился, рос в хорошей семье и заботился о младшей сестре. Я подошла к нему и сказала, что мне было бы очень важно, если бы ребята перестали материться при мне. Добавила, что у него растет сестра и ему самому, наверное, не хотелось бы, чтобы она использовала ненормативную лексику.

Следующие два года, когда я подходила к площадке, народ шикал:

— Вероника идет.

И двор переходил с мата на русский язык. Когда в пылу обсуждения или игры в баскетбол кто-то выругивался, другие одергивали:

— Давай нормально разговаривать, Вероника здесь.

Было исключение. Во двор начал приходить чеченский парень постарше — ему было около девятнадцати, нам по пятнадцать. «Правила» ему объяснили, но он пережил Чеченскую войну, и наши подростковые договоренности его мало волновали.

Однажды мы оказались в разных командах в стритболе. При моем росте я уверенно проходила между соперниками и попадала в корзину и с трех метров, и с ближних дистанций.

Он выругался матом. Я сказала:

— Не ругайся — ударю.

Он демонстративно, смотря мне в глаза, повторил то же самое.

Я со всей силы ударила его ногой в бедро, рассчитывая, что он отступит. Он посмотрел так, будто мог убить на месте. От страха я влюбилась.

Так началось мое увлечение Чечней. Мы начали неплохо общаться. Я попросила его рассказать о войне, и он принес дискеты с материалами.

В одиннадцатом классе для экзамена по обществознанию я выбрала тему Чеченской войны. Учитель сказал, что такую формулировку не пропустят. Зато прошло название «Ичкерия в системе межнациональных отношений». Видимо, отсутствия слова «Чечня» было достаточно.

Я читала статьи Анны Политковской и пыталась быть объективной.

До этого у меня было исследование на куда более нейтральную тему — о вреде Coca-Cola. Увлекаясь химией и занимая призовые места на олимпиадах, я разбирала состав напитка, сравнивала ингредиенты и делала выводы о его влиянии на организм. В пятнадцать лет мои выводы были простыми: Coca-Cola можно пить не чаще раза в месяц, а индустрия устроена так, что даже вредные продукты останутся на рынке.

Когда мне было тридцать четыре, я восстановила доступ к своему онлайн-дневнику того периода.

Его вела типичная девочка-подросток: влюбчивая, с мыслями «любит — не любит», рассуждениями о том, как звучит его фамилия рядом с моим именем, и драмами уровня подруги, расстегнувшей мой лифчик на баскетболе.

Рядом существовали почти взрослые размышления: о Кондолизе Райс и Юлии Тимошенко, о желании стать президентом и менять мир, о книге Харуки Мураками «Подземка» — о теракте 1995 года в токийском метро.

Там же была хрупкость человеческих решений и судеб.

Став лучшей выпускницей Калининграда и получив премию губернатора за золотую медаль, я собиралась поступать на бюджет на самое популярное направление — «Финансы и кредит» в РГУ имени Канта — и все лето работать официанткой в пиццерии.

Если бы не разговор с тетей, моя жизнь могла сложиться совсем иначе.

— Вероника, тебе нужно уехать в Москву. Бабушка не молодеет, на дискотеки тебя отпускать не будет. Ты умная девочка — разберись, куда поступить, и уезжай.

Идея поступать в нефтегазовый имени Губкина исчезла еще в десятом классе, когда моя преподавательница по олимпиадам по химии скоропостижно умерла. Я любила не столько предмет, сколько человека, который его преподавал.

А дальше, на фоне болезней в семье, у меня почти не оставалось пространства думать о себе. Я уже смирилась с мыслью остаться в Калининграде: рядом были подруги Инна и Саши, знакомая жизнь и понятное будущее.

Часть моего физмат-класса целились в Москву, Санкт-Петербург и за границу.

Жить в Москве я могла бы на деньги со сдачи в аренду своей трехкомнатной квартиры — восьми тысяч рублей хватало бы на продукты и проезд в метро. Отсутствие дополнительной финансовой поддержки от семьи стало ключом к моей карьере и успеху в работе.

Глава 8. Университет и поступление в Москву

Пока московские школьники годами готовились к поступлению в Вышку, МГИМО и МГУ, мы с Инной были редкими абитуриентками, которые не понимали, что такое Высшая школа экономики.

Мой дядя на поезде привез нас с лучшей подругой в Москву, с вокзала мы приехали на Мясницкую, я подошла к приемной комиссии:

— Правильно ли я понимаю, что? будучи сиротой, я могу сдать экзамены на тройки, и меня все равно возьмут?

Лицо женщины в приемной комиссии исказилось. На мои высокие баллы по ЕГЭ и золотую медаль она не посмотрела.

— Мы вас просто отчислим после первой сессии, — ответила она.

Я кивнула и пошла готовиться к оставшимся экзаменам. Медаль привилегий не давала, 96 баллов по русскому языку и 87 из 100 по математике были засчитаны, оставались английский и экономика.

С экономикой было любопытно: пока некоторые готовились к ней годами, участвовали в олимпиадах, у нас в школе было только обществознание. На подготовку оставалось две недели.

В итоге я сдала на восемь из десяти.

Почему именно Вышка, если мы даже не знали, что это за университет?

Мы были из Калининграда. У нас больше знали про Германию, Польшу, Великобританию и США, чем про московские университеты. Названия МГУ и МГИМО звучали как что-то недосягаемое. Даже с высокими баллами ЕГЭ мне казалось, что этот мир — не для таких, как я.

Профориентационные тесты рекомендовали стать учителем или психологом. А я хотела практику английского, сложную интеллектуальную работу, международную среду и возможность хорошо зарабатывать.

Когда очередной тест выдал незнакомое слово «логистика», я начала искать, где этому учат, и так впервые всерьез столкнулась с Высшей школой экономики.

Возможно, если бы я раньше поняла, насколько это престижный университет, то просто не рискнула бы подавать документы. В моей семье никто не учился в Москве.

Многие ребята из нашего выпуска разъехались по сильным вузам Москвы, Петербурга и за границу.

Спустя годы я познакомилась с Гришей Федоровым — парнем помладше из нашей гимназии, на которого после нас возлагали большие надежды. Он поступил в МГИМО через «Умники и умницы», стал другом будущего мужа, а летом 2026 мы приглашены на его свадьбу в Казахстан.

Глава 9. Первые годы в Москве

Не успев поступить в Вышку, я оказалась на веревочном курсе для первокурсников. Посреди мероприятия начался ливень, и нас — промокшую толпу — повели к электричкам, чтобы вернуть из Подмосковья в Москву. В этих романтичных условиях мокрых ног, капюшонов и леса мне дали зонтик — и вместе с ним будто бы парня в придачу. Мы обменялись буквально несколькими фразами о том, что учимся вместе. Я толком даже не успела его рассмотреть, но остальное воображение дорисовало само. Влюбленности в этот образ мне хватило на несколько следующих лет.

Несмотря на статус университета, новое общежитие в Одинцово, куда должны были расселить первокурсников, достроить не успели. Нас временно распределили: кого-то подселяли третьими или пятыми в комнаты, рассчитанные на двух-четырех человек, а часть — как раз меня — отправили в «ботанки». Учебные комнаты в общежитии освободили и поставили туда шестнадцать раскладушек: один этаж для мальчиков, другой — для девочек.

Контраст с торжественным днем первокурсника, где выступали ректор Ярослав Кузьминов, Алексей Кудрин и Герман Греф, обещая, что из Вышки выходят министрами, миллиардерами или профессорами, ощущался ярко.

Когда через две недели принесли холодильник, мы поняли, что «временное» продлится долго.

Те три месяца, пока достраивалось общежитие в Одинцово, напоминали «Последнего героя». Только призом был не миллион рублей, а шанс пережить первую сессию и не вылететь из престижного университета.

Мальчики меня не особенно полюбили. Я выгоняла их, когда хотела спать, просила не материться. Зато быстро выяснилось, что заснуть я могу почти в любых условиях: при свете, разговорах, чужих будильниках и даже рядом с парочкой на соседней раскладушке.

Мое сердце уже было отдано таинственному однокурснику, и я еще месяц разбиралась, кто из трехсот человек потока — тот самый. Когда мы начали общаться, одной из первых песен, которую он отправил мне, была «Unintended» Muse. Я слушала ее бесконечно и даже научилась играть на гитаре.

Однокурсники с интересом относились к девочкам из «бабьего царства», про нас даже опубликовали статью в газете университета, «ботанок» было всего две на тысячи поступивших.