Бесплатный фрагмент - Я ненавижу любить тебя

Пролог. Девочка, которую никто не ждал

В день, когда отец увозил нас из родного города, я впервые поняла простую вещь: иногда предательство приезжает не с ножом, а на семейной машине.

Я сидела сзади, вцепившись в ремень безопасности так, будто он мог удержать не только меня, но и мою прежнюю жизнь. За стеклом таяли огни улиц, где я выросла, где знала каждый двор, каждую выбоину на асфальте и каждую лавочку, на которой мы с Сашкой обсуждали чужие поцелуи и свои будущие великие драмы. В наушниках играла грустная песня, выбранная не для красоты момента, а для обороны. Когда у тебя в ушах музыка, взрослые реже лезут в душу.

Отец называл этот переезд шансом. Повышение. Карьера. Руководящая должность в филиале крупной компании. Новый город. Новая квартира. Новая школа. Новые перспективы.

Он произносил слово «новое» так, будто оно автоматически означало «лучшее».

Для меня это звучало иначе.

Новое — значит чужое.

Новое — значит без меня.

— Насть, ты слышишь? — мама обернулась с переднего сиденья.

У нее были мои глаза и та же дурная привычка надеяться до последнего. Даже сейчас, когда мы молча уезжали из города, который не хотел нас отпускать, она пыталась говорить мягко, будто ласковый голос способен отменить чужое решение.

— Слышу, — соврала я.

Хотя на самом деле я слышала только дождь по стеклу и то, как внутри у меня трещит что-то очень хрупкое.

Мне было восемнадцать. Возраст, в котором девочки любят придумывать себе красивую взрослость. Я тоже придумывала. Думала, что уже умею отличать любовь от привычки, заботу от контроля, семью от тех людей, которые просто живут с тобой под одной крышей.

Как оказалось, нет.

Позади осталась школа, где я была не мебелью, а человеком. Позади осталась Сашка, которая ревела на прощание так честно, будто мы не города меняли, а эпоху. Позади осталась бабушкина квартира с запахом пирожков, горячего утюга и безопасности. Позади осталась моя комната, где я была собой без оглядки.

Впереди была пустота, завернутая в красивую упаковку.

Новый город встретил нас серым небом, бетонными коробками и тем выражением лица, с которым обычно смотрят на тех, кому тут еще только предстоит заслужить право на место. Отец привез нас в элитный жилой комплекс на окраине. Высотка из стекла и металла, охрана на въезде, безупречная плитка во дворе.

— Тут спокойно, — сказал он.

Спокойствие, построенное на пропускной системе и чужих деньгах, меня не впечатлило.

Квартира действительно была хорошей. Просторная кухня. Панорамные окна. Светлые стены. Идеально чужая жизнь.

— Настя, посмотри, какой вид, — мама распахнула шторы.

За окном был двор, похожий на каталог недвижимости. Ровные дорожки, детская площадка, тонкие деревья, которым явно было холодно жить в этом декоративном раю.

— Красиво, правда?

Красиво.

Как открытка, которую тебе дарят вместо дома.

— Я устала, — сказала я и ушла в комнату.

Отец вошел через несколько минут без стука. Он всегда так делал. В его вселенной уважение к чужим границам считалось слабостью, а не воспитанием.

— Через два дня пойдешь в гимназию, — сказал он. — Я уже все решил.

Я даже не села на кровати.

— Конечно, решил.

— Не начинай, Настя.

Вот что взрослые особенно любят говорить детям, когда сами давно уже начали все без них.

— Мы переехали ради будущего, — продолжил он. — Моего. Нашего. Твоего тоже.

Я повернулась к нему.

— Нет. Мы переехали ради твоих денег.

Иногда одна честная фраза звучит громче пощечины.

Отец застыл. Я увидела, как у него дернулась скула, и поняла, что попала точно. Прежний папа, который носил меня на плечах и покупал сахарную вату в парке, исчез не за один день. Он стирался постепенно. Его съели амбиции, статус, чужие ожидания и собственная жадность до одобрения. Остался мужчина в дорогих часах, который путал любовь с обеспечением, а власть — с заботой.

— Ты еще поблагодаришь меня, — холодно сказал он.

— Не думаю.

Дверь хлопнула так, будто последнее слово в этом доме тоже принадлежало ему.

В ту ночь я почти не спала. Я лежала в новой комнате и слушала незнакомую тишину. У каждой квартиры есть свой голос. У нашей прежней были скрипучие половицы, кашель соседки за стеной и запах хлеба из пекарни напротив. У этой — гул лифта, шуршание шин под окнами и слишком аккуратная пустота.

А через два дня меня отвезли в новую школу.

Гимназия выглядела как место, где детей выращивают не для жизни, а для витрины. Стекло, бетон, мрамор в холле, огромный экран с достижениями учеников, идеально выглаженная форма, лица, на которых уже застыла ранняя взрослая надменность. Я в своей скромной белой блузке чувствовала себя не новой ученицей, а ошибкой доставки.

Директор посмотрел сначала на мое личное дело, потом на фамилию отца и только потом на меня. Это многое объясняло.

— У нас сильная школа, — сказал он. — Здесь высокие требования.

Я кивнула.

Здесь и люди, видимо, по прайсу.

Классная руководительница довела меня до 11 «А», открыла дверь и с тем привычным школьным бодрячеством, за которым прячется равнодушие, произнесла:

— Ребята, познакомьтесь. Это Настя. Переехала из другого города.

Двадцать пар глаз поднялись на меня одновременно.

Знаете это чувство, когда тебя еще никто не ударил, но воздух уже ведет себя как перед грозой?

Вот именно оно.

— Здравствуйте, — сказала я.

— И надолго к нам? — протянул с задней парты насмешливый женский голос.

Я сразу увидела ее. Девушка с безупречной укладкой, дорогими серьгами и лицом человека, который слишком рано решил, что может распределять чужую судьбу. Рядом сидели две подружки того же декоративно-жестокого типа.

— Надеюсь, до конца года, — ответила я.

Она усмехнулась.

— Посмотрим.

Так я впервые увидела Алису.

Классная посадила меня за первую парту к тихой девочке в очках.

— Лена, — шепнула она, когда я представилась.

Ее голос звучал так, будто она давно научилась выживать экономией слов.

Дальше все пошло как в плохом сне, где каждое движение слегка не твое. На русском я ощущала взгляды затылком. На математике решила уравнение быстрее остальных и тут же услышала за спиной тихое:

— Выслуживается.

— Смотрите, какая умная.

Иногда девочки ненавидят не за то, какая ты есть, а за то, что ты не вовремя оказалась на их территории.

К концу дня я устала так, словно прожила тут не шесть уроков, а маленькую вражескую жизнь. Кристина и Соня, которые сначала сделали вид, что рады познакомиться, уже говорили со мной как с временной неудобной вещью. Лена молчала. Учителя были заняты рейтингами. А школа успела дать понять главное: здесь слабость чуют быстрее, чем запах дорогих духов.

После уроков мне нужно было найти кабинет завуча. Я свернула не в тот коридор, дошла почти до гардероба и поняла это слишком поздно.

Из-за угла вышли Алиса и две ее подружки.

— О, новенькая, — протянула Алиса. — Потерялась?

Я попыталась держаться ровно.

— Ищу кабинет завуча.

— Мы можем помочь, — сказала она так ласково, что у меня внутри все насторожилось.

Ласка в исполнении таких девушек всегда пахнет хлоркой и неприятностями.

— Только сначала ответь. Ты правда решила, что можешь сюда просто прийти и жить, как будто ничего не изменилось?

— Я просто пришла учиться.

— Нет, — она шагнула ближе. — Ты пришла на чужую территорию.

Я не успела понять, за что именно она меня уже ненавидит. Может, за фамилию отца. Может, за то, что не опустила глаза сразу. Может, за то, что в любой стае новой девочке положена кровь, чтобы остальные не забывали правила.

— Здесь есть порядок, — продолжила Алиса. — И если хочешь дожить до выпускного без сюрпризов, будешь вести себя тихо.

Она подошла совсем близко, похлопала меня по щеке и улыбнулась.

— И никому не жалуйся. Умные девочки молчат красиво.

Я кивнула. Потому что иногда лучше отступить на шаг, чтобы понять, с кем вообще имеешь дело.

Домой я шла пешком. Ветер бил в лицо, небо было низким, как крышка. Мне хотелось позвонить Сашке, разреветься, попросить забрать меня обратно в ту жизнь, где меня звали по имени, а не «новенькая». Но я молчала.

Дома мама принесла чай и спросила, как прошел первый день.

— Нормально, — ответила я.

Удивительно, как легко это слово врет.

Ночью я плакала в подушку, чтобы никто не услышал.

Я еще не знала, что это были самые дешевые слезы в моей жизни.

Самые дорогие ждали впереди.

Глава 1. Парень с разбитыми костяшками

В новой школе я быстро поняла: чтобы тебя не добили, надо стать меньше собственной тени.

Я и стала.

Ходила вдоль стен. Садилась раньше остальных. Уходила сразу после звонка. На переменах делала вид, что пишу сообщения, лишь бы никто не заметил, что мне некому писать. Даже дышать старалась тихо, словно лишний вдох тоже может стать поводом.

Алиса не трогала меня открыто после разговора в коридоре. Она действовала умнее. То «случайно» задевала плечом. То роняла на мои тетради сок. То говорила ровно так громко, чтобы я слышала, но учитель — нет.

— Некоторые люди не понимают намеков.

— Некоторые слишком быстро забывают, где их место.

Я терпела. Не потому, что была слабой.

Потому что у одиноких девочек очень короткий список вариантов.

Лена, моя соседка по парте, оставалась тихой, как библиотека перед закрытием. Иногда я ловила на себе ее быстрый сочувствующий взгляд, но она тут же пряталась обратно в молчание. Я не осуждала. В этой школе каждый спасался тем способом, который еще не отобрали.

Единственным местом, где можно было выдохнуть, стал подоконник на третьем этаже в дальнем конце коридора. Там почти не ходили. Я садилась, подтягивала колени к груди и смотрела в окно. На серый двор. На машины. На свою новую жизнь, которая пока даже не пыталась прикинуться родной.

Именно там я впервые увидела его по-настоящему.

Он стоял внизу, прислонившись к стене школы, и курил так, будто дым был единственной вещью, которую он себе разрешал. Черная толстовка, капюшон, темные волосы, жесткая линия плеч. Даже из окна было видно: этот парень не просит у мира разрешения существовать.

Потом он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Между нами было три этажа, стекло и сырой апрельский воздух.

Этого оказалось достаточно, чтобы у меня сбилось дыхание.

Его взгляд не был наглым. Не был липким. Не был оценивающим.

Он просто будто видел.

А я к этому не привыкла.

Он бросил сигарету, раздавил ее подошвой и ушел. Но ощущение, что меня только что заметили, осталось.

— Это Корсаков, — сказала Лена на следующий день, когда я все-таки спросила. — Роман Корсаков. Лучше держись подальше.

— Почему?

Она помедлила.

— Потому что рядом с ним всегда что-то ломается.

Красиво. И тревожно.

Потом я стала замечать его в коридорах. Он действительно был не таким, как остальные. Даже школьная форма сидела на нем с каким-то внутренним вызовом. В компании своих приятелей Рома казался отдельной фигурой, словно случайно попал в общий кадр. Парни смеялись, толкались, орали друг другу в ухо. Он молчал. Иногда усмехался уголком губ. И почти никогда не расслаблял плечи.

Я несколько раз ловила его взгляд на себе.

Не длинный. Не навязчивый.

Но такой, после которого весь день чувствуешь себя человеком, у которого под кожей спрятан секрет.

Через пару дней я поняла еще кое-что. Дом напротив, который я видела из своего окна, был не просто домом. В одном из его окон по вечерам загорался свет. Иногда к стеклу подходил силуэт с тем самым разворотом плеч.

Рома жил напротив.

Мы были разделены двором, двумя подъездами и всем тем, что люди называют «не стоит даже начинать». Но иногда мне казалось, что расстояние между двумя окнами честнее, чем расстояние между людьми за одной партой.

Самые страшные вещи в жизни часто начинаются тихо.

Моя история с Ромой началась именно так.

А потом наступила пятница.

Я задержалась после шестого урока, чтобы дописать конспект по истории. Когда вышла из класса, коридор уже опустел. Лампы гудели, этаж казался заброшенным, и мне сразу стало не по себе.

Я почти дошла до лестницы, когда дорогу мне перегородили Алиса, Даша, Карина и еще одна девочка из параллели.

— Новенькая, а мы тебя ищем, — пропела Алиса.

Все, что случилось дальше, я помнила слишком хорошо и слишком телом.

— Что вам нужно? — спросила я, уже чувствуя беду.

— Поговорить, — сказала Алиса и кивнула в сторону женского туалета. — Пройдем.

— Я не хочу с вами никуда идти.

— А кто тебя спрашивает? — Даша вцепилась мне в руку.

Они затащили меня в туалет. Я пыталась вырваться, но их было больше, и они были уверены в своей безнаказанности. Это почти всегда делает людей особенно смелыми.

— Что вам от меня надо? — спросила я, когда меня толкнули к раковинам.

— Ты достала, — сказала Алиса. — Своим лицом, своим молчанием, своим видом, будто ты тут не хуже нас.

Я не успела даже понять, какое именно преступление совершила, чтобы заслужить их ярость.

Дальше все происходило быстро и мерзко.

— Мы знаем, что ты ходила жаловаться, — прошипела Даша.

— Я не жаловалась.

— Врешь.

Пощечина. Вкус крови. Чужие пальцы в волосах. Холодный пол. Приказ встать на колени.

— Нет, — сказала я.

Голос дрожал, но слово прозвучало.

Иногда у человека отнимают почти все, а он все равно цепляется именно за это. За свое «нет».

За отказ не стать грязнее, чем те, кто тебя ломает.

Они били меня за него.

Уговаривали. Унижали. Тянули за волосы. Давили руками на плечи. Алиса держала грязную тряпку и смотрела так, будто ей доставляет удовольствие не моя боль, а само ощущение власти.

— Лижи, — повторяла она.

Я зажмурилась.

— Пошла ты.

Удар в живот вышиб воздух. В голове загудело. Мир сузился до кафеля, чужих рук и унижения, которое пытались запихнуть мне в рот как что-то обязательное.

А потом дверь распахнулась.

— А ну отпустили ее.

Есть голоса, после которых в комнате становится холоднее.

Голос Ромы был именно таким.

Меня отпустили сразу. Как будто все эти смелые девочки внезапно вспомнили, что за пределами их стаи существует страх.

Сквозь боль я увидела его в дверях. Высокий. Темный. Невыносимо спокойный. В его глазах не было привычного для подростковых разборок азарта. Только опасная тишина.

— Корсаков, это не твое дело, — попыталась выговорить Алиса.

— Я сказал. Отпустили.

Он подошел ко мне, протянул руку:

— Вставай.

Я вложила пальцы в его ладонь и только тогда поняла, как сильно дрожу. Он поднял меня осторожно, будто я была не вещью после драки, а человеком, которого нельзя дожимать даже прикосновением.

— Ты в порядке? — тихо спросил он, окидывая взглядом мою разбитую губу и уже темнеющую скулу.

— Да, — соврала я.

Он повернулся к Алисе.

— Я, кажется, слишком вежливо попросил тебя исчезнуть из ее жизни.

— Мы шутили.

— Тогда смейся где-нибудь подальше отсюда.

Она побелела. Еще минуту назад королева класса. Сейчас — просто девчонка, которая внезапно поняла, что нашла себе неправильную жертву.

Они ушли быстро.

Когда дверь за ними закрылась, колени у меня предательски дрогнули.

— Сядь, — сказал Рома.

— Я сама.

— Настя.

Странно, как сильно может успокаивать человек, которого все считают опасным.

Он вывел меня через черный ход, посадил на скамейку за спортплощадкой и через минуту вернулся с аптечкой. Его движения были резкими, но не грубыми. Внешне он выглядел как парень, который умеет ломать челюсти. На деле же перекись на мою губу наносил так осторожно, будто боялся причинить лишнюю боль.

— Жжет? — спросил он.

— Терпимо.

— Врешь.

— Немного.

Он усмехнулся, и я впервые увидела на его лице не мрак, а что-то живое.

— Почему ты помог мне? — спросила я.

Рома опустил взгляд на мои пальцы, которыми я вцепилась в край скамейки.

— Потому что не люблю, когда стая рвет одного.

— Ты сказал «из ее жизни». Значит, раньше уже говорил с Алисой?

Он не сразу ответил.

— Да.

— Из-за меня?

— Да.

Сердце ударилось о ребра так, будто тоже хотело вырваться наружу.

— Зачем?

Он посмотрел на меня в упор.

— Потому что ты и так держишься из последних сил. А смотреть, как тебя добивают, я не собирался.

У некоторых девушек бабочки в животе появляются от комплиментов.

У меня — от честности, сказанной низким хриплым голосом.

— Я не слабая, — сказала я.

— Знаю, — кивнул он. — Слабые не говорят «нет» с разбитой губой.

Эта фраза попала куда глубже, чем он, возможно, хотел.

Когда он закончил с аптечкой, мы пошли к моему дому пешком. Он не спрашивал разрешения проводить. Я не спрашивала, почему рядом с ним вдруг стало легче дышать.

Иногда безопасность приходит не в белом пальто.

Иногда она приходит с разбитыми костяшками.

У подъезда Рома остановился.

— Если они подойдут еще раз, говоришь мне сразу.

— Хорошо.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем нужно для обычной вежливости. А потом развернулся и ушел в сумерки.

Я смотрела ему вслед и понимала страшную, прекрасную вещь.

В тот вечер я впервые за долгое время улыбнулась.

И впервые испугалась не школы, а того, что один опасный парень стал казаться мне самым безопасным местом в этом городе.

Глава 2. Тени прошлого

После того вечера воздух вокруг меня изменился.

Алиса больше не цепляла меня открыто. Ее подружки отворачивались. Кристина с Соней вдруг вспомнили, что умеют здороваться. Даже учителя стали смотреть чуть внимательнее, словно почувствовали, что у новенькой внезапно появился невидимый щит.

Щит звали Рома Корсаков.

И это было одновременно самой успокаивающей и самой тревожной мыслью последних недель.

Мы начали видеться почти каждый день. Сначала случайно. Потом будто бы случайно. Потом уже честно.

Он ждал меня после уроков у ворот школы, засунув руки в карманы и делая вид, что просто стоит. Мы шли по городу, по набережной, по дворам, где пахло мокрым асфальтом и дешевым кофе из автоматов. Иногда говорили. Иногда молчали.

С ним молчание не унижало.

Это редкий дар.

Я привыкла, что рядом со мной люди либо требуют, либо оценивают, либо объясняют, кем мне удобнее быть. Рома ничего не требовал. Он просто шел рядом, и от этого у меня внутри медленно таял лед, который я уже почти привыкла считать характером.

Однажды мы сидели на скамейке у реки. Вода была темной, тяжелой, ветер лез под воротник.

— Ты всегда такой молчаливый? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Иногда я еще бываю злым.

— Я заметила.

— И все равно ходишь со мной.

— А ты все равно меня зовешь.

Он посмотрел на меня боковым взглядом. Уголок его рта дрогнул.

— Ты странная.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А я решила, что комплимент.

— Тогда ладно.

Рядом с ним мне впервые за долгое время хотелось быть не удобной, а настоящей. Это, наверное, и называется началом влюбленности. Не когда у тебя кружится голова от красивого лица, а когда рядом с человеком перестает быть стыдно за собственную душу.

Хотя лицо у него тоже было таким, от которого женская логика периодически сворачивалась в клубок и делала вид, что ее нет дома.

Я замечала в нем детали. Ссадину на костяшках. Привычку смотреть не в глаза, когда речь заходила о семье. Напряжение в плечах, которое не отпускало его даже в самые тихие минуты. Иногда мне казалось, что он весь собран из силы. Иногда — что из усталости.

Однажды я спросила у Лены:

— Почему все так боятся Корсакова?

Она вздрогнула, как от сквозняка.

— Потому что с ним лучше не связываться.

— Это я уже слышала.

— Настя, — она сняла очки и потерла переносицу. — Есть люди, про которых ходят слухи. А есть люди, вокруг которых слухи вырастают потому, что всем удобно объяснять ими собственный страх. Рома из вторых.

Это был самый длинный ее ответ за все время, и я запомнила его лучше половины школьной программы.

Но слухи все равно лезли в уши. Что он дерется. Что водится с плохой компанией. Что его отец сидит. Что мать пьет. Что рядом с ним лучше не задерживаться, если тебе дорога репутация.

Только вот репутация — очень странная валюта. Ее чаще всего требуют беречь именно те, кому плевать на твою жизнь.

Однажды после школы мы зашли в маленький музыкальный магазин. Рома долго рассматривал старые гитары, не прикасаясь. Я поймала этот взгляд.

— Ты играешь?

— Когда-то играл.

— Почему бросил?

— В какой-то момент стало не до красивых звуков.

Через день он сам позвал меня к себе.

Я шла через двор с таким сердцем, будто оно собиралось сдавать экзамен отдельно от меня. Дом напротив перестал быть просто домом. Теперь там жил парень, который смотрел на меня так, словно видел не фасад, а шрамы под ним.

Квартира встретила меня запахом крепкого чая, дешевого порошка и какой-то невыразимой усталости, которая бывает в домах, где слишком долго никто не чувствовал себя защищенным. Мать Ромы я не увидела. Он сказал только:

— Ее нет.

И я не стала уточнять.

У него в комнате было мало вещей. Кровать. Стол. Старая полка. Гитара в углу. И ощущение, что тут слишком давно никто не верил в светлое будущее, чтобы покупать для него декор.

— Садись, — сказал Рома.

Он налил мне чай в кружку с отколотой ручкой и сел напротив. Некоторое время мы молчали. Потом он взял гитару.

— Сыграешь? — спросила я.

— Не смейся.

— Я серьезно.

Он провел пальцами по струнам. Поначалу неуверенно. Потом музыка пошла ровнее. Простая мелодия, чуть грустная, без показной виртуозности. Но живая. Очень.

Я смотрела на него и думала, что иногда человеку не нужен красивый фасад. Ему достаточно одного момента, в котором он перестает защищаться.

— Ты талантливый, — тихо сказала я, когда он закончил.

Рома поморщился.

— Не надо.

— Чего?

— Делать из меня что-то хорошее.

— А если ты уже хороший?

Он усмехнулся без радости.

— Ты меня не знаешь.

— Так расскажи.

Он долго молчал. А потом, глядя куда-то в стену, заговорил.

Отец сидел. За убийство. Мать после этого сломалась и стала пить. Он сам учился скорее по инерции и упрямству, чем ради мечты. Работал где придется. Дрался. Выкручивался. Выживал. Говорил об этом спокойно, но это спокойствие было хуже крика.

Когда человек рассказывает о своей боли без пауз на жалость, ты слышишь не только слова. Ты слышишь цену.

— А ты? — спросила я, когда он замолчал. — Чего хочешь ты?

Он провел большим пальцем по краю кружки.

— Чтобы однажды проснуться и не ждать удара.

Эта фраза врезалась в меня слишком глубоко. Потому что я поняла ее без перевода.

— Это много, — тихо сказала я.

— Поэтому и не планирую.

— Неправда.

Он поднял на меня взгляд.

— Что неправда?

— Ты планируешь. Просто боишься признаться себе, что тоже хочешь нормальной жизни.

Несколько секунд он молчал, и я уже решила, что сказала лишнее. Но потом Рома вдруг взял меня за руку.

Его пальцы были холодными.

Сжатие — осторожным.

А доверие в этом жесте — почти невыносимым.

— Ты опасно на меня смотришь, Настя, — хрипло сказал он.

— Как?

— Как будто я еще не совсем потерян.

Я переплела наши пальцы.

— А ты и не потерян.

Он отвел взгляд, но руку не убрал.

— Не обещай того, чего не сможешь выдержать.

— Я ничего не обещаю, — ответила я. — Я просто остаюсь.

Иногда любовь начинается не с поцелуя.

Иногда она начинается с фразы «я остаюсь», сказанной человеку, которого всю жизнь бросали первыми.

Мы сидели рядом до темноты. Он больше не играл. Я почти не говорила. Нам хватало того, что между нашими ладонями впервые было не электричество опасности, а тепло.

Когда я уходила, Рома проводил меня до двери подъезда.

— Настя.

— Что?

Он смотрел так, будто собирался сказать что-то большое, но не умел. В итоге произнес совсем другое:

— Не приходи ко мне слишком близко, если не готова увидеть некрасивое.

Я улыбнулась.

— Поздно. Я уже увидела. И все равно пришла.

На его лице появилось то редкое, короткое выражение, от которого у меня внутри становилось светло.

В тот вечер я поняла две вещи.

Первая: я уже по-настоящему влюбляюсь.

Вторая: самые темные люди иногда не пугают. Они просто слишком рано узнали, что свет ничего не гарантирует.

Глава 3. Первая любовь или первая ложь?

После вечера у Ромы все стало одновременно проще и опаснее.

Проще — потому что теперь между нами уже не стояла та ледяная вежливость, с которой люди обходят собственный интерес. Опаснее — потому что интерес превратился в чувство, а чувства никогда не спрашивают, удобно ли им начинаться именно сейчас.

Мы виделись почти каждый день. Он встречал меня после уроков. Иногда мы уходили к реке, иногда бродили по дворам, иногда просто сидели на лавке у моего дома и разговаривали о чем угодно, кроме того, что происходило между нами на самом деле.

Хотя это «что угодно» все равно постоянно сводилось к нам.

— Ты опять смотришь, — сказал он однажды.

— Куда?

— На меня. Так, будто пытаешься разгадать инструкцию по применению.

— А она есть?

— Нет. Я бракованная версия.

— Неправда, — фыркнула я. — Ты просто плохо прошел упаковку.

Он рассмеялся. По-настоящему. Низко, коротко, неожиданно.

Я тогда подумала: если мне когда-нибудь разобьют сердце, этот звук все равно останется со мной как улика, что счастье вообще существовало.

Влюбляться в Рому было страшно. Все вокруг уговаривало меня этого не делать. Репутация. Его резкость. Его исчезновения. Эти внезапные темные провалы, когда он не отвечал на сообщения, не брал трубку, а потом появлялся с таким лицом, будто опять кого-то хоронил внутри себя.

Но рядом со мной он был другим.

Не мягким. Не послушным. Не сказочным.

Просто настоящим.

А женские сердца, к сожалению, очень плохо защищены от настоящего.

В тот день, когда он впервые меня поцеловал, мы сидели в парке на облезлой скамейке и делили одну бутылку воды. Было холодно, но уходить не хотелось.

— Ты сегодня тихая, — заметил Рома.

— Думаю о тебе.

— Это вредно.

— Уже поздно.

Он повернул голову. Несколько секунд просто смотрел. Не смеялся. Не уходил в привычную иронию. И в этом взгляде было столько напряжения, что мне захотелось либо сбежать, либо сделать шаг вперед. Желательно одновременно.

— Настя, — сказал он хрипло. — Ты не понимаешь, во что лезешь.

— Тогда объясни.

Он качнул головой, словно злился не на меня, а на то, как трудно ему говорить честно.

— Я не тот парень, с которым бывает спокойно.

— Неправда, — ответила я. — Это с тобой мне как раз спокойно. Страшно мне без тебя.

Наверное, именно после этой фразы он меня и поцеловал.

Первый поцелуй не был киношным. Никаких фейерверков, фоновой музыки и красивого ветра, вовремя подхватывающего волосы. Только холодный воздух, его ладонь на моей щеке и ощущение, что мир наконец попал в фокус.

Он поцеловал меня осторожно. Будто давал мне шанс отступить.

Я не отступила.

Когда он отстранился, в его глазах было столько неверия, будто он сам не ожидал, что я останусь на месте.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За то, что хотел это слишком давно.

Сердце у меня тогда решило вести себя как дурочка на качелях.

— Не извиняйся, — прошептала я.

Второй поцелуй был уже другим. Смелее. Глубже. Не вопрос, а признание.

С того дня мы официально не договаривались ни о чем. Но к концу недели вся школа уже знала, что я — «девочка Корсакова».

Меня это раздражало.

И почему-то делало счастливой.

Правда, счастье очень быстро показало зубы.

Однажды после уроков я увидела Рому у подъезда с высоким светловолосым парнем. Они спорили. Нет, не так. Между ними искрило такой ненавистью, что воздух звенел.

Я подошла ближе.

— Рома?

Он резко обернулся.

На секунду в его глазах мелькнул страх. Не за себя. За меня.

— Уйди, Настя.

— Что происходит?

— Я сказал, уйди.

Светловолосый парень усмехнулся.

— А это и есть твоя новая хорошая девочка? Симпатичная.

Мне не понравилось, как он на меня посмотрел. Слишком липко. Слишком уверенно.

— Закрой рот, Денис, — процедил Рома.

— А то что? Снова будешь строить из себя героя? Или расскажешь ей, кто ты такой на самом деле?

Дальше все понеслось слишком быстро. Слова. Толчок. Удар. Кровь на губе у Ромы. Мои пальцы, вцепившиеся ему в куртку. И ярость, с которой он смотрел на Дениса, как на человека, давно перешедшего ту черту, за которой вежливость уже выглядит глупостью.

Потом Денис ушел, бросив напоследок:

— Ты еще пожалеешь, Корсаков. И девочка твоя тоже.

Мне стало холодно даже в куртке.

— Кто это? — спросила я.

Рома вытер кровь тыльной стороной ладони.

— Никто, с кем тебе надо разговаривать.

— Не ври мне.

Он раздраженно провел рукой по волосам.

— Денис Лавров. Когда-то мы крутились в одной компании. Теперь — нет.

— Он опасный?

Рома посмотрел мне в глаза.

— Да.

Вот за что я любила его еще до того, как призналась себе в этом по-честному: если он решался на правду, то не выдавал мне красивую версию мира. Он давал настоящую. Даже если та была с трещиной.

После той драки что-то изменилось. Я стала острее чувствовать, что между мной и Ромой есть не только притяжение, но и чужая тьма, которой я пока не знаю цены. Он мог быть ласковым. Мог быть внимательным. Мог проводить меня до подъезда и писать ночью короткое «дома?». Но иногда уходил внутрь себя так резко, будто захлопывал дверь прямо перед моим лицом.

И все же, когда через пару дней он взял мою ладонь на пустой остановке и тихо спросил:

— Ты со мной вообще зачем?

Я ответила сразу:

— Потому что рядом с тобой мне не надо притворяться, что меня не больно.

Он долго молчал. Потом наклонился и коснулся лбом моего лба.

— Это очень плохая причина, Настя.

— А у меня других нет.

Мы оба знали: я уже слишком глубоко.

Потом была школьная неделя, в которой все будто специально стало притворяться нормальным. Алиса меня игнорировала. Учителя говорили о пробниках и выпускном. Кристина вдруг вспомнила о дружелюбии, Соня — об улыбке.

— В субботу будет вечеринка, — сказала Кристина на перемене, садясь ко мне на край парты. — У Дениса дома. Придешь?

Имя ударило как тревожный звонок.

— У Дениса?

— Ну да. Не бойся, там будут все. Просто музыка, еда, тусовка. Тебе пора перестать сидеть одной.

Я хотела отказаться сразу. Но во мне жила та глупая, очень женская надежда, что если люди улыбаются достаточно убедительно, то, может быть, они и правда решили перестать быть чудовищами.

К тому же Рома в тот день был странно молчалив и куда-то сорвался после уроков. Я не хотела снова выглядеть девочкой, которая висит только на одном человеке и боится остального мира.

— Ладно, — сказала я. — Ненадолго.

И уже в момент, когда слова вышли изо рта, почувствовала, как внутри что-то нехорошо сжалось.

Интуиция у женщин редко кричит.

Обычно она шепчет.

И именно поэтому ее так удобно предавать.

Вечеринка была в доме Дениса.

Когда я пришла, музыка уже била в стены, а воздух был густой от алкоголя, духов и чужого желания забыть себя погромче. Кристина встретила меня слишком радостно. Алиса улыбнулась слишком спокойно. Денис вышел из кухни с двумя стаканами в руках слишком вовремя.

Все эти «слишком» я поняла только потом.

— Держи, сок, — сказал он.

Я взяла стакан. Холодный. Сладкий. С кислинкой.

— Ну что, новенькая, как тебе наша компания? — спросил он, садясь рядом.

— Нормально.

— Жалко, что ты с Корсаковым.

— А тебе-то что?

Он улыбнулся. Красиво. Пусто.

— Просто мне жаль хороших девочек, которые выбирают не тех мужчин.

Я хотела ответить колкостью, но в эту секунду пол под ногами будто качнулся.

Потом еще раз.

Музыка отдалилась. Лица поплыли. Я попыталась встать и не смогла.

— Что… вы мне дали?

— Сок, — усмехнулся Денис. — Ты же сама видела.

Я вцепилась пальцами в край дивана. В ушах шумело. Комната распадалась на пятна света и чужие равнодушные лица.

— Помогите, — прошептала я.

Никто не двинулся.

Алиса смотрела на меня с тем холодным любопытством, с которым иногда наблюдают не за человеком, а за тем, как красиво у него отнимают почву под ногами.

— Отнесите ее в спальню, — сказал Денис.

Меня подхватили под руки. Я пыталась сопротивляться, но тело стало чужим и тяжелым. Сознание мерцало, как лампа перед отключением.

Последнее, что я запомнила, — темный проем комнаты, резкий смех в коридоре и фигуру Дениса, нависшую надо мной.

А потом мир выключили.

Глава 4. Нулевой день

Я очнулась от холода и чужого запаха — тяжелого, сладкого, липкого, как если бы по комнате пролили дешевый алкоголь и забыли открыть окно.

Сначала я не поняла, где нахожусь. В висках стучало, язык был сухим, тело казалось не моим — тяжелым, ватным, слишком далеким от головы. А потом я увидела потолок, незнакомые шторы, темный торшер в углу и Дениса, сидящего на краю кровати так спокойно, будто все происходящее было не преступлением, а заранее согласованным свиданием.

— Очнулась, — сказал он с такой будничной усмешкой, что меня передернуло. — А я уже думал, ты проспишь самое интересное.

Я попыталась сесть, но мир накренился. Комната качнулась, и меня снова вдавило в матрас.

— Что вы мне дали? — спросила я. Вернее, попыталась спросить. Голос звучал так, словно его кто-то неделю держал в морозилке.

— Да ничего страшного, — пожал он плечами. — Расслабляющее. Ты слишком нервная для вечеринок.

Он потянулся ко мне, и я резко дернулась, хотя тело слушалось плохо.

— Не трогай меня.

— Почему сразу так грубо? — Денис наклонился ближе. — Ты сама пришла. Сама выпила. Сама осталась.

— Я не оставалась, — выдохнула я. — Меня сюда притащили.

— Какая теперь разница.

Вот именно тогда, на этом дурацком «какая теперь разница», меня по-настоящему затрясло. Не потому, что я вдруг поняла опасность. Я поняла ее раньше — еще там, в гостиной, когда пол ушел у меня из-под ног. Меня затрясло, потому что я увидела его лицо без маски. Не красивого мальчика из богатой школы. Не самоуверенного придурка с вечеринок. А человека, который искренне считает, что если девочка не может толком двигаться, то у нее больше нет права на «нет».

— Уйди, — сказала я. — Пожалуйста.

Он рассмеялся.

— Вот это уже интереснее. Когда вы, хорошие девочки, наконец перестаете строить характер и начинаете просить.

Дальше все стало происходить очень быстро и в то же время чудовищно медленно. Его пальцы на пуговицах моей блузки. Моя попытка схватить его за запястье. Собственный страх, который разливался по телу не криком, а ледяной, почти медицинской ясностью.

Если сейчас никто не войдет, дальше будет хуже.

Я закричала. Вернее, попыталась. Из горла вышел только сиплый, жалкий звук.

— Тише, — процедил Денис и зажал мне рот ладонью. — Не позорься.

В этот момент дверь распахнулась.

Некрасиво, неэффектно — с таким грохотом, будто кто-то выбил не только замок, но и весь воздух из комнаты.

— Убери от нее руки.

Есть голоса, после которых в человеке срабатывает что-то древнее. Даже не разум. Инстинкт. Голос Ромы был именно таким.

Денис отшатнулся так резко, что едва не упал. Я увидела Рому в дверях — мокрые волосы, куртка, тяжелое дыхание, и в глазах у него не злость даже, а та холодная темнота, которую я раньше замечала только в секунду до драки.

— Корсаков, ты чего несешься? — пробормотал Денис, пытаясь вернуть себе наглость. — Это вообще не то, что ты…

— Я сказал, — очень тихо повторил Рома. — Убери от нее руки.

И в этой тишине было столько угрозы, что даже мне стало страшно.

Денис отступил еще на шаг. А Рома уже был рядом со мной.

— Настя, — сказал он, и голос у него изменился. Стал ниже, мягче, почти осторожным. — Ты меня слышишь?

Я кивнула. На самом деле не слышала половину слов — в ушах шумело. Но его лицо я видела ясно. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то не сломалось окончательно.

— Помоги мне, — прошептала я.

— Я здесь.

Он стянул с кровати плед, укрыл меня, а потом медленно повернулся к Денису. И вот тогда я поняла, почему Ромы боятся даже те, кто считает себя бессмертным.

Он не орал. Не размахивал руками. Не угрожал театрально.

Он просто шел.

Первый удар был коротким и таким точным, что Денис сразу потерял равновесие. Второй — в челюсть. Третий я уже почти не видела, потому что снова закружилась голова. Я только слышала глухой звук чужого тела о пол и крик из коридора. Кто-то вбежал в комнату, кто-то пытался оттащить Рому, кто-то матерился.

— Хватит, — чужой голос. Кажется, Илья. — Ты его реально убьешь.

— Отойди.

— Ром, хорош.

— Я сказал: отойди.

Я приподнялась на локтях и поняла, что еще секунда — и действительно будет кровь, которую уже нельзя отмотать обратно.

— Рома! — крикнула я, собрав остатки воздуха. — Хватит. Пожалуйста.

Он замер.

Это было почти физически ощутимо — как будто в комнате резко остановился поезд. Он смотрел на Дениса, лежащего на полу, и дышал так тяжело, словно каждое следующее решение давалось ему через боль. А потом повернулся ко мне.

— Поехали домой, — сказал он.

Не «ты как». Не «прости». Не «я его убью потом».

Поехали домой.

Это было самое правильное, что вообще можно было сказать в ту ночь.

Он помог мне сесть, застегнул блузку дрожащими пальцами, накинул мне на плечи свою куртку и поднял на руки. В гостиной действительно никого толком не осталось. Музыка была выключена. Воздух пах страхом и чужой трусостью. Алиса стояла у стены белая как мел. Кристина плакала. Кто-то отвел глаза. Никто не сказал ни слова.

Уже на улице меня начало трясти сильнее. Некрасиво, не как в кино — по-настоящему. Так сильно, что зубы стучали.

— Дыши, — сказал Рома, усаживая меня в машину. — Смотри на меня. Только на меня.

Я смотрела. На его руки на руле. На напряженную челюсть. На профиль, который в темноте казался вырезанным из черного металла.

— Откуда ты узнал? — спросила я, когда мы выехали со двора.

— Кристина позвонила. Сказала, что Денис готовит какую-то дрянь. Я не сразу понял, насколько все плохо.

Он ударил ладонью по рулю.

— Я не должен был отпускать тебя туда.

— Ты не виноват.

— Я знал, что рядом с ним опасно.

— Рома.

Он замолчал.

Иногда мужчину проще остановить не доводами, а тем, что ты все еще здесь.

Дома было пусто. Мама была на смене, отец в командировке. И в этой пустой квартире меня впервые за весь вечер отпустило ровно настолько, чтобы я смогла заплакать.

Некрасиво. Не тихо. Не в подушку.

Я плакала в прихожей, пока Рома снимал с меня ботинки, пока вел меня в комнату, пока накрывал одеялом. Плакала всем телом, как будто оно наконец сообразило, что выжило и теперь имеет право распасться.

— Всё, — шептал он, сидя рядом. — Всё. Я с тобой.

Это, конечно, было неправдой. Не в смысле его присутствия. Он действительно был рядом. Неправдой было слово «всё». Ничего не закончилось. Ни страх, ни стыд, ни ужас от мысли, что могло случиться дальше. Но иногда человеку нужна не точность формулировок, а просто чужой голос, который не дает провалиться в темноту.

Через какое-то время я спросила:

— Ты уйдешь?

Он посмотрел на меня так, будто я оскорбила его самой постановкой вопроса.

— Нет.

— Не оставляй меня одну.

— Не оставлю.

Он принес мне воды. Потом мокрое полотенце. Потом долго сидел на полу у кровати, прислонившись спиной к стене, и молчал. Я видела его сбоку. Разбитые костяшки. Небольшую ссадину на виске. Слишком прямую спину человека, который сейчас держится на одной злости и силе воли.

— Рома.

— Мм?

— Спасибо.

Он закрыл глаза.

— Не говори так, будто я сделал что-то хорошее. Я просто успел вовремя.

Иногда разница между этими двумя вещами и есть жизнь.

Я протянула руку, и он сразу взял ее, осторожно, словно боялся причинить боль даже пальцами. Так мы и сидели — я под одеялом, он на полу, ладонь в ладони. Без героизма. Без признаний. Без странной, фальшивой красоты, которую взрослые так любят приписывать спасению.

Той ночью мне не нужно было ничего, кроме этого.

Уже под утро, когда слезы закончились раньше сил, я провалилась в тяжелый сон. Последнее, что помню, — его куртка на спинке стула, серый свет за окном и Ромин силуэт рядом.

Я тогда еще не знала, что именно в такие ночи люди иногда принимают самые страшные и самые взрослые решения. Не потому, что хотят красиво поступить. А потому, что по-другому уже не умеют.

Глава 5. Тот, кто остался

Рома уехал. Просто исчез, оставив после себя пустоту, которая заполнила всю мою квартиру, всю мою голову, все мои сны.

Три дня я не выходила из дома. Лежала на кровати, смотрела в потолок и перечитывала его записку снова и снова. «Прости. Я должен уехать. Не ищи меня». Что это значило? Куда он уехал? Надолго? Почему не взял меня с собой?

Мама волновалась. Приносила чай, суп, уговаривала поесть. Я отказывалась. Отец звонил из командировки, говорил, чтобы я брала себя в руки, что «мальчики приходят и уходят, а учеба остается». Я бросала трубку.

На четвертый день я заставила себя встать. Посмотрела в зеркало и не узнала себя — бледное лицо, синяки под глазами, потухший взгляд. Раньше я думала, что знаю, что такое боль. Теперь поняла: настоящая боль — это когда человек, без которого ты не можешь дышать, исчезает, даже не попрощавшись.

Я пошла в школу. Не потому, что хотела, а потому что не могла больше сидеть в четырех стенах.

В коридоре меня встретили шепотом. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то — с любопытством. Весть о том, что случилось на вечеринке, разлетелась по всей школе. Но правду никто не знал — только то, что Рома избил Дениса, а меня увез.

Алиса и ее подружки делали вид, что меня не существует. Денис в школу не пришел — говорили, он в больнице с переломанными ребрами и сломанной челюстью.

Кристина подошла ко мне на перемене.

— Настя, прости, — сказала она, теребя край рукава. — Я не знала, что он задумал. Правда. Когда поняла, сразу позвонила Роме.

— Ты могла предупредить меня раньше, — ответила я холодно.

— Я испугалась, — она опустила глаза. — Денис сказал, если я кому-то расскажу, он… он сделает то же самое со мной.

Я посмотрела на нее. В ее глазах стояли слезы. И хотя обида еще кипела во мне, я не могла не поверить ей.

— Ладно, — сказала я. — Проехали.

Она облегченно выдохнула и обняла меня. Я не отстранилась.

С того дня Кристина стала моей единственной подругой в этой школе. Мы сидели вместе на уроках, ходили в столовую, болтали о пустяках. Но я не рассказывала ей о Роме. О том, что он значил для меня. О том, как я скучаю.

Она и сама догадывалась.

— Он вернется, — сказала она однажды, когда мы сидели на подоконнике и смотрели на серый двор. — Рома не из тех, кто бросает своих.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Потому что он тебя любит, — ответила она. — Я видела, как он на тебя смотрит. Такими глазами не смотрят на ту, которую собираются бросить.

Я хотела в это верить. Но с каждым днем надежда таяла, как снег под весенним солнцем.

Прошла неделя. Рома не звонил, не писал. Его телефон был выключен. Я пробовала дозвониться до его друзей — Илья сказал, что Рома предупредил его, что уезжает, но куда — не сказал. «Не лезь, Настя, — посоветовал Илья. — Ему нужно разобраться с делами. Он вернется, когда сможет».

Я пыталась жить дальше. Училась, гуляла с Кристиной, помогала маме по дому. Но внутри меня было пусто. Как будто кто-то вырвал часть души и унес с собой.

Однажды, возвращаясь из школы, я увидела его.

Нет, не Рому. Другого парня. Он стоял у моего подъезда, прислонившись к стене, и смотрел в телефон. Высокий, светловолосый, в дорогом черном пальто. Когда я подошла ближе, он поднял голову.

У него были необычные глаза — серые, почти прозрачные, с длинными темными ресницами. Идеальные черты лица, словно вырезанные скульптором. Красивый. Очень красивый. Но холодный, как лед.

— Настя? — спросил он.

— Да, — я насторожилась. — А вы кто?

— Кирилл, — он убрал телефон в карман. — Мы учимся в одной школе. 11 «Б».

— Я тебя не помню.

— Естественно, — он усмехнулся. — Ты смотришь только на Корсакова.

Я вздрогнула от того, как он произнес эту фамилию — с насмешкой, почти с презрением.

— Что тебе нужно? — спросила я.

— Поговорить, — он кивнул в сторону лавочки у подъезда. — Присядем?

— У меня мало времени.

— У меня тоже, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное. — Но этот разговор стоит того.

Мы сели. Кирилл смотрел на меня в упор, и я чувствовала себя под микроскопом.

— Что ты знаешь о Роме? — спросил он.

— Достаточно.

— Неужели? — он подался вперед. — Ты знаешь, что его отец — не просто уголовник? Что он был правой рукой криминального авторитета? Что после того, как его посадили, этот авторитет решил, что Рома должен отрабатывать долг отца?

У меня похолодело внутри.

— Что ты несешь?

— Чистую правду, — он достал из кармана телефон, нашел что-то и показал мне. На экране было фото — Рома в компании взрослых мужчин в дорогих костюмах. Он стоял в стороне, ссутулившись, и смотрел в пол.

— Это было год назад, — сказал Кирилл. — Его заставили. Они шантажировали его матерью. Сказали, если он не будет работать на них, с ней что-то случится.

— Работать кем? — прошептала я.

— Курьером, — он сделал паузу. — Перевозил кое-что. Нелегальное.

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Затем, что он влез в долги, — Кирилл убрал телефон. — Большие долги. И теперь эти долги висят на нем. Он уехал не потому, что захотел. Его заставили. Сказали, что если он не выполнит одно дело, то… — он замолчал.

— То что?

— То его девушка пострадает. Ты, Настя.

Мир покачнулся. Я схватилась за край лавочки, чтобы не упасть.

— Это неправда, — прошептала я. — Ты врешь.

— Хотел бы, — он вздохнул. — Но нет. Я тебе враг? Нет, Настя. Я тот, кто хочет тебе помочь.

— Помочь? — я посмотрела на него. — Чем?

— Рома уехал, чтобы защитить тебя, — сказал Кирилл. — Он думает, что если сделает то, что от него хотят, то тебя оставят в покое. Но он ошибается. Их нельзя остановить. Они будут требовать снова и снова, пока он не сломается или не погибнет.

— Что же делать? — спросила я, чувствуя, как слезы текут по щекам.

— Есть один способ, — он посмотрел на меня долгим взглядом. — Но тебе он не понравится.

— Какой?

— Нужно, чтобы его долг выкупили, — сказал Кирилл. — Перевели на другого человека. Который сможет за себя постоять.

— Кого?

— Меня, — он усмехнулся. — Моя семья… скажем так, она не бедная и имеет вес в этом городе. Если я скажу, что Рома теперь мой должник, меня послушают.

— И что ты хочешь взамен?

— Тебя, — ответил он, не моргнув глазом. — Будешь моей девушкой. Не на самом деле, конечно. Просто для вида. Чтобы все думали, что ты со мной. Тогда Рому отпустят.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— Ты псих, — сказала я.

— Возможно, — он пожал плечами. — Но это единственный шанс его спасти. Ты подумай. Время у тебя есть — его не будет еще недели две. А потом, боюсь, будет поздно.

Он встал, достал из кармана визитку и протянул мне.

— Мой номер. Позвонишь, когда решишься.

И ушел, оставив меня сидеть на лавочке в полном оцепенении.

Глава 6. Дорога в никуда

Две недели я жила как в тумане.

Ходила в школу, делала уроки, разговаривала с мамой, смеялась вместе с Кристиной — но все это было не по-настоящему. Словно я смотрела на свою жизнь со стороны, через мутное стекло.

Мысли о Роме не отпускали ни на минуту. Где он? Что с ним? С ним все в порядке? Каждый вечер я смотрела в окно его квартиры — там было темно. Он не возвращался.

Визитка Кирилла лежала в моем столе, и я перечитывала ее каждый день. Номер, имя, название какой-то компании. Я не звонила. Но и выбросить не могла.

Кристина заметила, что со мной что-то не так.

— Ты какая-то потерянная, — сказала она однажды, когда мы сидели в кафе после школы. — Что случилось?

— Ничего, — соврала я.

— Не ври, — она накрыла мою руку своей. — Настя, я вижу, что ты мучаешься. Это из-за Ромы?

Я кивнула, не в силах говорить.

— Он вернется, — сказала она. — Обязательно.

— А если нет? — прошептала я.

— Вернется, — повторила она твердо.

Я хотела рассказать ей о Кирилле, о его предложении. Но что-то остановило меня. Может быть, стыд. А может быть, интуиция, которая шептала, что этому парню нельзя доверять.

На пятнадцатый день я не выдержала.

Набрала номер Ильи, друга Ромы.

— Алло, — ответил он после третьего гудка.

— Илья, это Настя. Ты не знаешь, где Рома?

— Насть, я же говорил, не лезь, — в его голосе послышалось раздражение. — Ему сейчас не до тебя.

— А до чего ему? — я повысила голос. — Илья, я имею право знать. Я его девушка.

— Бывшая, — ответил он жестко.

Я замерла.

— Что?

— Он сказал передать, чтобы ты его забыла, — Илья вздохнул. — Что все кончено. Не жди его.

— Он не мог так сказать, — прошептала я. — Ты врешь.

— Не вру, — ответил он устало. — Извини, Настя. Так лучше для всех.

Он повесил трубку.

Я сидела на кровати, сжимая телефон в руке, и не чувствовала ничего. Пустота. Абсолютная пустота.

А потом боль пришла. Такая сильная, что я согнулась пополам, обхватив себя руками, и завыла.

Мама прибежала на крик. Обняла, прижала к себе, зашептала что-то успокаивающее. Но ничего не помогало. Рома меня бросил. Не просто уехал — бросил. Сказал забыть его.

— Все пройдет, доченька, — шептала мама, гладя меня по голове. — Все пройдет.

— Не пройдет, — всхлипывала я. — Никогда не пройдет.

В ту ночь я решила, что позвоню Кириллу.

На следующий день после уроков я набрала номер. Трубку сняли после первого гудка.

— Настя, — голос Кирилла звучал так, будто он ждал моего звонка. — Я знал, что ты позвонишь.

— Откуда? — спросила я.

— Потому что ты любишь его, — ответил он. — А любовь толкает людей на отчаянные поступки.

— Я согласна, — сказала я, чувствуя, как внутри все сжимается. — На твое предложение. Но с условием.

— Каким?

— Ты поможешь Роме. Вытащишь его из этой истории. И тогда я буду делать все, что ты скажешь.

— Договорились, — он усмехнулся. — Встретимся завтра у торгового центра в шесть. Я расскажу, что нужно делать.

Он отключился, а я осталась стоять посреди школьного двора, чувствуя себя так, будто подписала договор с дьяволом.

На следующий день я пришла на встречу.

Кирилл ждал меня у входа в торговый центр. На нем была черная кожаная куртка, джинсы и дорогие кроссовки. Выглядел он как модель с обложки глянцевого журнала — ухоженный, стильный, самоуверенный.

— Идем, — сказал он, беря меня за руку. — Нам нужно кое-куда заехать.

— Куда?

— Увидишь.

Мы сели в его машину — черный «Мерседес» последней модели. Салон пах кожей и дорогим парфюмом. Кирилл вел уверенно, одной рукой, второй держа меня за руку. Его пальцы были длинными и холодными.

— Не бойся, — сказал он, заметив, что я напряжена. — Я не кусаюсь.

— Я не боюсь, — соврала я.

— Врешь, — он усмехнулся. — Но это даже мило.

Мы приехали в элитный район, где дома стояли далеко друг от друга, окруженные высокими заборами. Кирилл припарковался у одного из них — белого особняка с колоннами.

— Это твой дом? — спросила я.

— Нет, — он покачал головой. — Это дом человека, который решает судьбу Ромы. Пойдем, я познакомлю тебя с ним.

У меня подкосились ноги.

— Я не хочу туда идти.

— Ты хочешь спасти Рому? — спросил Кирилл.

— Да.

— Тогда идем.

Он взял меня за руку и повел к воротам. Охранник пропустил нас без вопросов, только кивнул Кириллу.

Внутри дом оказался еще роскошнее, чем снаружи. Мраморные полы, хрустальные люстры, картины на стенах. Пахло дорогим табаком и чем-то сладким.

В гостиной за столом сидел мужчина лет пятидесяти — полный, с седыми волосами и тяжелым взглядом. На его пальце блестело массивное золотое кольцо.

— Кирилл, — он поднялся. — А это, видимо, та самая девочка?

— Да, дядя Витя, — Кирилл подтолкнул меня вперед. — Настя.

— Настя, значит, — мужчина окинул меня изучающим взглядом. — Красивая. Я понимаю, почему Корсаков за нее так переживает.

— Что вы хотите? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Хочу? — он рассмеялся. — Ничего. Я уже все получил. Долг Корсакова погашен. Кирилл позаботился. Так что парень свободен.

— А что взамен? — спросила я, глядя на Кирилла.

— А ничего, — ответил он. — Ты будешь моей девушкой. Как и договаривались.

— Для вида, — напомнила я.

— Конечно, — он улыбнулся, но в его глазах было что-то, что мне не понравилось. — Для вида.

Дядя Витя хлопнул Кирилла по плечу.

— Хорошая девочка. Смотри, не обижай ее.

— Не обижу, — ответил Кирилл. — Она для меня слишком ценна.

Мы ушли.

В машине я спросила:

— Когда вернется Рома?

— Скоро, — ответил Кирилл. — Дня через три. Ты его увидишь. Но помни о нашем уговоре. Ты теперь моя девушка. Это значит, что ты не должна с ним разговаривать. Не должна встречаться. Ты его забыла.

— А если он сам подойдет?

— Не подойдет, — усмехнулся Кирилл. — Я позабочусь.

Глава 7. Возвращение

Рома вернулся через четыре дня.

Я увидела его из окна школы — он шел по двору, один, ссутулившись, с тем же выражением усталости на лице. Сердце мое пропустило удар. Я хотела выбежать, броситься к нему, обнять, поцеловать, сказать, как я скучала.

Но рядом стоял Кирилл.

Он взял меня за руку и сжал ее так сильно, что я поморщилась.

— Не смей, — прошептал он. — Ты моя. Помнишь?

Я кивнула. Слезы подступили к глазам, но я сдержалась.

Рома вошел в школу. Я видела, как он поднимается по лестнице, как проходит мимо нашего класса. Он даже не посмотрел в мою сторону. Словно меня не существовало.

— Он знает? — спросила я у Кирилла. — О нашем уговоре?

— Знает, — ответил он. — Я ему сказал, что ты теперь со мной. Что ты сама выбрала.

— Зачем ты это сделал?

— Чтобы он не мучился, — Кирилл пожал плечами. — И чтобы не пытался тебя вернуть.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна гнева.

— Ты не имел права!

— Имел, — он посмотрел на меня холодно. — Ты согласилась. Ты сама. Никто тебя не заставлял.

Он был прав. Я согласилась. Сама. Потому что хотела спасти Рому. Но теперь, когда он стоял в нескольких метрах от меня, я поняла, что совершила ошибку.

Весь день я не находила себе места. На уроках не слушала учителей, на переменах смотрела в окно. Рома не появлялся — может, ушел, может, прятался.

После школы я вышла на улицу и увидела его.

Он стоял у крыльца, прислонившись к стене, и курил. Заметив меня, он выбросил сигарету и направился в мою сторону.

— Настя, — сказал он. — Можно поговорить?

Я оглянулась — Кирилла не было. Но он мог появиться в любую минуту.

— Не надо, — ответила я. — Нам не о чем говорить.

— Не надо? — он удивленно поднял бровь. — Настя, я уезжал, я…

— Я знаю, зачем ты уезжал, — перебила я. — Знаю про долги, про твоего отца, про этих людей. И знаю, что ты хотел меня защитить.

— Откуда ты…

— Не важно, — я сделала шаг назад. — Все кончено, Рома. Я теперь с Кириллом.

Его лицо исказилось. Сначала боль, потом гнев.

— С Кириллом? — переспросил он. — С этим…

— Не надо, — я подняла руку. — Просто прими это. Так будет лучше для всех.

— Для кого лучше? — он шагнул ко мне. — Для тебя? Для меня? Настя, посмотри на меня. Я люблю тебя. Я все это время думал только о тебе. А ты…

— А я решила, что хочу другого, — сказала я, чувствуя, как сердце разрывается на части. — Прости.

Я развернулась и почти побежала прочь, не оглядываясь. Слезы текли по щекам, но я не вытирала их.

Дома я закрылась в комнате и проплакала до вечера.

Мама стучала в дверь, но я не открывала.

Я предала его. Предала ради того, чтобы спасти. Но какая теперь разница? Он думает, что я выбрала другого. Что я его бросила.

Лучше бы он никогда не возвращался.

На следующий день в школе меня ждал сюрприз.

Кирилл подошел ко мне на перемене, обнял за талию и поцеловал — при всех. Я не сопротивлялась. Что мне оставалось?

— Теперь все знают, что ты моя, — сказал он, отстраняясь. — И Корсаков тоже.

Я посмотрела в сторону Ромы. Он стоял у окна, сжимая кулаки, и смотрел на нас с такой ненавистью, что мне стало страшно.

— Ты этого хотел? — спросила я у Кирилла.

— Да, — ответил он. — Чтобы он страдал. Чтобы понял, что такое терять.

— За что ты его ненавидишь?

— За то, что он есть, — Кирилл усмехнулся. — За то, что он живет, а его отец убил моего.

У меня перехватило дыхание.

— Что?

— Его отец, — повторил Кирилл. — Убил моего. Пять лет назад. Случайно, как они говорят. Но моя семья не простила. И я не простил.

— И поэтому ты решил отобрать у него девушку? — прошептала я.

— Это только начало, — ответил он и ушел, оставив меня стоять в полном шоке.

Я попала в ловушку. И выбраться из нее не было никакой возможности.

Глава 8. Клетка из лжи

Дни тянулись один за другим, серые и одинаковые, как стеклянные шарики в автомате.

Я играла роль девушки Кирилла. Ходила с ним за руку, улыбалась, когда он говорил что-то смешное, терпела его поцелуи при всех. Поцелуи были холодными, бездушными — он целовал меня так, будто выполнял обязанность. И я отвечала тем же.

Внутри меня было пусто. Я превратилась в марионетку, которую дергал за ниточки этот красивый, опасный парень с серыми глазами.

Рома избегал меня. Мы больше не разговаривали. Когда наши взгляды встречались в коридоре, он отводил глаза и ускорял шаг. Один раз я заметила, как он смотрит на меня с такой тоской, что у меня защемило сердце. Я хотела подойти, сказать ему правду, но рядом всегда был Кирилл.

Он следил за мной. Не отпускал ни на шаг. Провожал до дома, встречал после школы, звонил каждые полчаса, чтобы убедиться, что я на месте. Я чувствовала себя птицей в золотой клетке.

— Ты слишком много думаешь о нем, — сказал он однажды, когда мы сидели в кафе.

— О ком? — не поняла я.

— О Корсакове, — он усмехнулся. — Думаешь, я не замечаю? Как ты смотришь на него. Как вздыхаешь, когда он проходит мимо.

— Я не…

— Не ври, — перебил он. — Ты все еще его любишь. Но это пройдет. Скоро ты полюбишь меня.

— Никогда, — ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом наклонился и прошептал на ухо:

— Посмотрим.

Вечером того же дня мне позвонил Илья.

— Настя, нам нужно встретиться, — сказал он без приветствия. — Дело важное.

— Где?

— У школы. Через час.

Я пришла. Илья ждал меня на скамейке за спортплощадкой — там же, где Рома когда-то обрабатывал мою разбитую губу.

— Что случилось? — спросила я.

— Рома в плохом состоянии, — сказал он. — Пьет. Не ест. Прогуливает школу. Если так пойдет дальше, его исключат.

— А мне что делать?

— Ты должна поговорить с ним, — Илья посмотрел мне в глаза. — Объяснить, почему ты с Кириллом. Сказать правду.

— Я не могу, — прошептала я. — Кирилл…

— Плевать на Кирилла, — перебил Илья. — Настя, Рома любит тебя. Он с ума сходит. Если ты ему не скажешь, он пропадет.

— А если я скажу, что будет? Кирилл расскажет тем людям, и они…

— Они ничего не сделают, — Илья покачал головой. — Потому что долг уже погашен. Кирилл блефует. Он просто хочет тебя унизить, отобрать у Ромы. Это месть, Настя. Чистая месть.

Я молчала, переваривая его слова.

— Подумай, — сказал Илья, вставая. — Время идет. Рома с каждым днем становится все хуже. Если ты его не спасешь, никто не спасет.

Он ушел, а я осталась сидеть на скамейке, чувствуя, как мир рушится вокруг меня.

В ту ночь я не спала. Лежала на кровати, смотрела в потолок и думала. О Роме, о Кирилле, о себе. О том, как я оказалась в этой ловушке. О том, как выбраться.

К утру я приняла решение.

Я расскажу Роме правду. Пусть будет что будет. Но сначала нужно встретиться с ним наедине.

Я написала ему сообщение: «Рома, мне нужно тебе кое-что сказать. Встретимся сегодня после школы на набережной. Пожалуйста, приди».

Ответ пришел через минуту: «Хорошо».

Сердце забилось быстрее.

После уроков я сказала Кириллу, что у меня репетитор, и что он не должен меня провожать. Он посмотрел на меня подозрительно, но отпустил.

Я побежала на набережную.

Рома уже был там. Он стоял у перил, смотрел на воду, и ветер трепал его темные волосы. Когда я подошла, он обернулся.

— Настя, — сказал он. — Что случилось?

— Рома, — я подошла ближе. — Я должна тебе кое-что сказать. То, что должна была сказать давно.

— Говори.

Я глубоко вздохнула.

— Я не люблю Кирилла. Я люблю тебя. Я согласилась быть с ним, потому что он сказал, что поможет тебе. Что выкупит твой долг, чтобы тебя отпустили. Я сделала это ради тебя.

Рома смотрел на меня, и его лицо медленно менялось — от недоверия к пониманию, от понимания к боли.

— Настя… — прошептал он. — Зачем ты это сделала?

— Потому что я боялась тебя потерять, — ответила я. — Потому что я люблю тебя. Потому что без тебя моя жизнь не имеет смысла.

Он шагнул ко мне и обнял. Так крепко, что я едва могла дышать.

— Дура, — прошептал он мне в волосы. — Какая же ты дура.

— Знаю, — всхлипнула я. — Прости меня.

— Не за что просить прощения, — он отстранился и посмотрел мне в глаза. — Ты спасла меня. А я…

— Ты ничего не должен, — я приложила палец к его губам. — Мы квиты.

Он улыбнулся. Впервые за долгое время. И эта улыбка осветила все вокруг.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь мы будем вместе, — ответила я. — И плевать на Кирилла.

— А если он…

— Я справлюсь, — сказала я. — Мы справимся.

Он поцеловал меня. На этот раз поцелуй был другим — не осторожным, не нежным. А жадным, голодным, полным всего того, что мы не говорили друг другу все эти недели.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, как его губы исследуют мои. Внутри меня разгорался огонь — тот самый, который я так долго тушила.

— Поехали ко мне, — прошептал он. — Нам нужно поговорить.

Я кивнула.

Мы сели в его разбитую машину и поехали.

Глава 9. Ночь, которая все изменила

Квартира Ромы встретила меня полумраком и тишиной. Мать была на работе — он сказал, что у нее сегодня ночная смена.

Мы прошли в его комнату. Она была маленькой, почти пустой — кровать, стол, гитара в углу. Но мне нравилось здесь. Потому что здесь пахло им.

— Садись, — он кивнул на кровать.

Я села. Он сел рядом, взял меня за руку.

— Настя, — начал он. — Я должен тебе кое-что рассказать. О том, что случилось, когда я уезжал.

— Не надо, — покачала я головой. — Я не хочу знать.

— А я хочу, чтобы ты знала, — он сжал мою руку. — Я ездил в другой город. Делал то, что они просили. Перевозил кое-что. Это было опасно. Несколько раз меня могли поймать. Но я думал о тебе. Только о тебе.

— Рома…

— Дай закончить, — он поднял руку. — Я понял, что не хочу такой жизни. Не хочу, чтобы ты была частью этого. Поэтому, когда мне предложили последнее дело, я сказал, что это будет конец. Либо я выхожу, либо они меня убивают. Они выбрали первое.

— И поэтому ты вернулся?

— И поэтому я вернулся, — он кивнул. — Чтобы начать новую жизнь. С тобой.

На глаза навернулись слезы.

— Я так боялась, что ты не вернешься, — прошептала я. — Что я тебя потеряла.

— Не потеряла, — он убрал волосы с моего лица. — Я здесь. И никуда не уйду.

Он поцеловал меня снова — медленно, глубоко, так, что у меня закружилась голова. Его ладонь легла мне на спину, и от этого простого прикосновения по коже прошла дрожь.

— Ты уверена? — спросил он, отстраняясь.

— Да, — ответила я. — Я никогда не была так уверена.

Он отодвинул прядь волос с моего лица, и в его взгляде было столько нежности и напряжения сразу, что у меня перехватило дыхание. Мне казалось, я вижу перед собой не только его силу, но и всю его уязвимость.

— Ты боишься? — спросил он, касаясь губами моего виска.

— Нет, — выдохнула я. — С тобой я ничего не боюсь.

Он притянул меня к себе, и мир вдруг сузился до его дыхания, тепла и того тихого безумия, которое бывает только в минуту полной близости. Я обнимала его за плечи и чувствовала, как между нами исчезает все, что так долго мешало.

— Настя, — хрипло сказал он, уткнувшись лбом в мой висок. — Ты сводишь меня с ума.

— Хорошо, — прошептала я. — Своди.

А дальше ночь просто сомкнулась вокруг нас, бережно и неотвратимо. За окном жил какой-то чужой мир, а здесь оставались только наши сбившиеся вдохи, шепот и ощущение, что после всех потерь мы наконец нашли друг друга по-настоящему.

Все было ярко, слишком близко к сердцу, слишком честно для красивых описаний. Мне казалось, что я не падаю, а, наоборот, впервые за долгое время возвращаюсь к себе.

Я прятала лицо у него на плече, улыбалась сквозь слезы и слышала, как он шепчет мое имя так, будто в нем одном помещается вся его нежность.

— Ты моя, — прошептал он, когда тишина наконец вернулась. — Теперь и навсегда.

— Твоя, — согласилась я, прижимаясь к нему.

Мы лежали в темноте, тесно прижавшись друг к другу, и я слушала, как бьется его сердце. Ровно, сильно, успокаивающе.

— Рома, — позвала я.

— Мм?

— Что теперь будет с Кириллом?

Он замолчал. Я чувствовала, как напряглись его мышцы.

— Я разберусь, — сказал он наконец. — Он не тронет тебя.

— А если тронет?

— Тогда я убью его, — ответил он спокойно. — И сяду в тюрьму. Но ты будешь свободна.

— Не говори так, — я прижалась к нему крепче. — Я не хочу, чтобы ты садился в тюрьму.

— Тогда не давай ему повода, — он поцеловал меня в макушку. — Будь рядом. И все будет хорошо.

Я закрыла глаза и позволила себе поверить.

Утром, когда я проснулась, Рома уже не спал. Он сидел на краю кровати, смотрел в окно и курил.

— Ты чего не спишь? — спросила я, садясь.

— Думаю, — ответил он, не оборачиваясь.

— О чем?

— О том, как нам быть дальше, — он повернулся ко мне. — Ты должна уйти от Кирилла.

— Я уйду, — кивнула я. — Сегодня же.

— Он не отпустит тебя просто так, — Рома затушил сигарету. — Он мстительный. И богатый. У него есть связи.

— А у тебя есть я, — сказала я. — И это главное.

Он улыбнулся, но улыбка вышла грустной.

— Любовь не всегда побеждает, Настя.

— А здесь — победит, — твердо сказала я. — Я сделаю все, чтобы победила.

Я оделась, поцеловала его на прощание и вышла.

На улице меня ждал сюрприз.

У подъезда стоял Кирилл, прислонившись к своему «Мерседесу». Он улыбался, но в глазах его был лед.

— Доброе утро, Настя, — сказал он. — Хорошо провела ночь?

— Откуда ты знаешь, где я была? — спросила я, хотя ответ уже знала.

— Я все знаю, — он подошел ближе. — Ты думала, я не замечу, что ты сбежала от репетитора? Что не пришла домой? Я звонил твоей маме. Она сказала, что ты ночевала у подруги.

— Ты не имеешь права следить за мной.

— Имею, — он схватил меня за руку. — Ты моя девушка. Ты согласилась. Ты дала слово.

— Я забираю слово обратно, — я попыталась вырваться, но он держал крепко. — Отпусти меня, Кирилл.

— Не отпущу, — он притянул меня к себе. — Ты будешь со мной. Хочешь ты этого или нет.

— Ты не можешь меня заставить.

— Могу, — он усмехнулся. — У меня есть кое-что, что заставит тебя передумать.

Он достал телефон и показал мне видео. На нем была я — полураздетая, с Ромой, в его постели.

— Откуда… — прошептала я.

— В его квартире есть камеры, — ответил Кирилл. — Я установил их, когда он уезжал. Думал, пригодится. И не ошибся.

— Ты чудовище.

— Возможно, — он убрал телефон. — Но это видео увидят все, если ты не будешь делать то, что я скажу. Твои родители, одноклассники, учителя. Все увидят, какая ты на самом деле.

Я смотрела на него и понимала, что попала в еще более страшную ловушку, чем прежде.

— Что ты хочешь? — спросила я.

— Чтобы ты была моей, — ответил он. — По-настоящему. Не для вида. Я хочу, чтобы ты меня полюбила.

— Я никогда тебя не полюблю.

— Посмотрим, — он отпустил мою руку. — У тебя есть неделя, чтобы подумать. А потом — выбор. Либо ты со мной, либо видео уходит в сеть.

Он сел в машину и уехал, оставив меня стоять посреди улицы с чувством полного опустошения.

Я вернулась домой, закрылась в комнате и заплакала.

Выхода не было.

Глава 10. Стена между нами

После той ночи с Ромой я чувствовала себя так, будто меня разорвали на две половины.

Одна половина — та, что любила его, хотела быть с ним, просыпаться рядом, чувствовать его тепло, слышать его голос. Другая половина — та, что была загнана в угол шантажом Кирилла, боялась за будущее, за репутацию, за то, что Рома узнает о видео и возненавидит себя.

Я сидела на подоконнике в своей комнате, обхватив колени руками, и смотрела на дом напротив. В окне Ромы горел свет — он был дома. Я знала, что он ждет моего звонка. Ждет, что я приду. Что мы будем вместе.

А я не могла.

Прошло три дня с того утра, когда Кирилл показал мне видео. Три дня я избегала Рому в школе, не отвечала на его сообщения, не брала трубку. Он приходил к моему подъезду — я видела его из окна, но не спускалась. Он стоял внизу, поднимал голову, смотрел на мое окно, и в его глазах была такая тоска, что у меня разрывалось сердце.

— Настя, ну почему ты не хочешь со мной разговаривать? — написал он в очередной раз. — Что случилось? Я сделал что-то не так?

Я не отвечала. Что я могла ему сказать? «Меня шантажируют интимным видео, которое снял Кирилл, и если я не буду с ним, он выложит его в сеть»? Рома бросился бы к Кириллу и убил его. А потом сел бы в тюрьму. Или его убили бы люди Кирилла.

Нет. Я не могла этого допустить.

Кристина заметила, что со мной что-то не так. Мы сидели в столовой, и я ковыряла вилкой безвкусную кашу, не в силах проглотить ни кусочка.

— Настя, — она накрыла мою руку своей. — Ты можешь мне рассказать. Что бы ни случилось.

Я подняла на нее глаза. В ее взгляде было столько тепла и участия, что я едва не разрыдалась.

— Не могу, — прошептала я. — Это слишком опасно.

— Опасно для кого?

— Для всех.

Она помолчала, потом сказала:

— Это из-за Кирилла?

Я вздрогнула. Откуда она знает?

— Он ко мне подходил, — ответила она на мой немой вопрос. — Спрашивал о тебе. Говорил, что вы вместе. Но я видела, как ты смотришь на Рому. Ты не можешь быть с Кириллом. Ты любишь Рому.

— Это сложно, — выдавила я.

— Всегда есть выход, — сказала Кристина. — Нужно только найти его.

Я покачала головой. Выхода не было.

После уроков меня перехватил Рома.

Он ждал у выхода из школы, прислонившись к стене. На нем была черная толстовка, капюшон накинут на голову, но я все равно узнала его — по развороту плеч, по тому, как он стоял, по ауре напряжения, которая окружала его.

— Настя, — он шагнул ко мне, когда я попыталась пройти мимо. — Пожалуйста. Поговори со мной.

— Не сейчас, — ответила я, отводя глаза.

— А когда? — он взял меня за руку, и я почувствовала, как его пальцы дрожат. — Ты избегаешь меня уже три дня. Три дня, Настя. Я не сплю, не ем, не могу думать ни о чем, кроме тебя. Что случилось?

— Ничего, — я попыталась вырвать руку, но он держал крепко.

— Не ври мне, — его голос стал жестче. — Я знаю тебя. Ты что-то скрываешь.

— Рома, отпусти, — я посмотрела ему в глаза, и в моих стояли слезы. — Пожалуйста. Не усложняй.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела, как в его глазах гаснет надежда.

— Это из-за Кирилла? — спросил он тихо. — Он что-то сделал? Угрожал тебе?

— Нет, — слишком быстро ответила я.

— Ты врешь, — он отпустил мою руку. — Но я узнаю правду. Обязательно узнаю.

Он развернулся и ушел быстрым шагом, а я осталась стоять, чувствуя себя последней дрянью.

Дома меня ждал еще один сюрприз.

В прихожей стояли мужские ботинки — не отца, он был в командировке. Из гостиной доносились голоса — мамы и… Кирилла.

У меня подкосились ноги.

Я зашла в гостиную и увидела их. Мама сидела на диване, смущенная и немного растерянная, а Кирилл развалился в кресле напротив, держа в руках чашку чая. Увидев меня, он улыбнулся — той своей холодной, хищной улыбкой.

— Настя, привет, — сказал он. — А я вот зашел познакомиться с твоей мамой.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Твой молодой человек пришел познакомиться, — мама встала. — Настя, почему ты не сказала, что у тебя появился парень? Такой воспитанный, вежливый. Принес цветы, конфеты.

Я посмотрела на стол — действительно, стоял огромный букет роз и коробка дорогих конфет.

— Мам, можно тебя на минуту? — я взяла маму за руку и отвела на кухню.

— Что происходит? — спросила она, когда мы остались одни.

— Мам, этот парень — не мой парень, — сказала я. — Он… он преследует меня. Пожалуйста, попроси его уйти.

Мама посмотрела на меня с недоверием.

— Но он сказал…

— Он все врет, — перебила я. — Пожалуйста, мам. Я объясню позже.

Мама кивнула, хотя по ее лицу было видно, что она ничего не понимает.

Мы вернулись в гостиную. Мама вежливо, но твердо сказала Кириллу, что ей нужно готовить ужин, и что, возможно, ему лучше прийти в другой раз.

Кирилл встал, улыбнулся и посмотрел на меня.

— Конечно, — сказал он. — Я зайду завтра. Настя, проводи меня?

Я вышла с ним в прихожую. Он надел ботинки, потом наклонился к моему уху и прошептал:

— Твоя мама милая. Было бы жаль, если бы она увидела то видео, правда?

У меня перехватило дыхание.

— Не смей, — прошипела я.

— Тогда делай, что я говорю, — он выпрямился. — Завтра после школы жду тебя у торгового центра. Мы идем в кино. Ты будешь улыбаться и держать меня за руку. Если нет — видео увидят все.

Он ушел, а я прислонилась к стене и сползла на пол.

Мама вышла из кухни, увидела меня и испугалась.

— Настя, что случилось? — она присела рядом. — Что он тебе сказал?

— Ничего, — я помотала головой. — Просто… устала. Можно я пойду в комнату?

— Конечно, — она помогла мне встать. — Но, Настя… если у тебя проблемы, ты можешь мне рассказать. Я твоя мама.

Я посмотрела на нее — на ее встревоженные глаза, на морщинки, которые появились в последние годы, на седые волосы, которые она тщательно закрашивала. Она так много пережила. И я не хотела добавлять ей еще одну проблему.

— Все хорошо, мам, — солгала я. — Правда.

Я ушла в комнату, закрыла дверь и уткнулась лицом в подушку.

Выхода не было. Совсем.

Глава 11. Танец на вулкане

На следующий день я пошла в кино с Кириллом.

Он встретил меня у торгового центра, взял за руку, и мы пошли в зал. Фильм был какой-то глупой комедией, я не смотрела — я думала о Роме. О том, что он, наверное, сейчас стоит у моего подъезда и ждет. О том, что я предаю его снова и снова.

Кирилл весь вечер вел себя как идеальный парень — покупал попкорн, шутил, обнимал меня за плечи. Со стороны мы выглядели счастливой парой. Но я чувствовала, как его рука сжимает мое плечо слишком сильно, как его улыбка не доходит до глаз.

После кино мы гуляли по набережной. Было холодно, ветер с реки пронизывал до костей. Я зябко куталась в куртку, а Кирилл шел рядом, держа меня под руку.

— Ты сегодня хорошо играла, — сказал он. — Почти поверил.

— Я не играю, — ответила я. — Я делаю то, что ты сказал. Но это не значит, что мне это нравится.

— А должно нравиться, — он остановился и повернулся ко мне. — Знаешь, Настя, я ведь мог бы быть хорошим парнем. Если бы ты дала мне шанс.

— Ты шантажируешь меня, — я посмотрела ему в глаза. — Какие могут быть шансы?

— Я защищаю себя, — он пожал плечами. — Ты слишком много значишь для меня. Я не могу позволить тебе уйти к Корсакову.

— Почему? — спросила я. — Что он тебе сделал?

— Он ничего не делал, — в голосе Кирилла появилась горечь. — Его отец сделал. А он просто… живет. Дышит. Улыбается. Встречается с красивыми девушками. В то время как мой отец лежит в земле.

— Ты не можешь винить сына за преступление отца.

— Могу, — жестко ответил он. — И буду. Пока он не заплатит.

— И сколько он должен заплатить? — спросила я. — Своей жизнью?

— Возможно, — Кирилл посмотрел на реку. — Или тем, что дороже жизни.

Он посмотрел на меня, и я поняла, что дороже жизни для Ромы — это я.

Мне стало страшно.

— Кирилл, — сказала я тихо. — Отпусти меня. Пожалуйста. Я никому не расскажу о видео. Я просто уйду. Мы с Ромой уедем из этого города. Ты нас больше никогда не увидишь.

— Не могу, — он покачал головой. — Ты — единственное, что у меня есть. Единственное оружие против него.

— Ты больной, — прошептала я.

— Возможно, — он усмехнулся. — Но ты все равно будешь со мной.

Он притянул меня к себе и поцеловал. Я не сопротивлялась. Что мне оставалось?

Когда я вернулась домой, меня ждал Рома.

Он сидел на ступеньках подъезда, ссутулившись, и курил. Рядом с ним стоял Илья. Увидев меня, они оба поднялись.

— Настя, — Рома подошел ко мне. — Я видел вас. Ты была с ним.

— Рома…

— Ты была с Кириллом, — повторил он. — Вы держались за руки. Он тебя целовал.

— Это не то, что ты думаешь, — начала я.

— А что я должен думать? — его голос сорвался. — Ты избегаешь меня, не отвечаешь на сообщения, а с ним ходишь на свидания. Ты выбрала его?

— Нет, — я покачала головой. — Но я не могу тебе объяснить. Пожалуйста, поверь мне.

— Как я могу тебе верить, если ты ничего не говоришь? — он провел рукой по волосам. — Настя, я люблю тебя. Я готов на все ради тебя. Но я не могу читать твои мысли. Скажи мне, что происходит.

Я смотрела на него — на его темные глаза, на его разбитые губы, на его руки, которые дрожали от напряжения. Я хотела рассказать ему все. Выкричать, выплеснуть, чтобы он знал.

Но я не могла.

— Прости, — сказала я и прошла мимо него в подъезд.

— Настя! — крикнул он мне вслед.

Я не обернулась.

Дома я упала на кровать и дала волю слезам. Я плакала до тех пор, пока не заболели глаза, пока не пересохло в горле. А потом я заснула — тяжелым, беспокойным сном, полным кошмаров.

Мне снился Кирилл. Он стоял надо мной с ножом в руке и улыбался. А рядом лежал Рома — весь в крови, с закрытыми глазами.

Я проснулась с криком.

Было три часа ночи. Я села на кровати, обхватив колени руками, и долго смотрела в окно. В доме напротив горел свет. Рома не спал. Может быть, он тоже не мог уснуть. Может быть, он думал обо мне.

Я взяла телефон. Написала: «Прости меня. Пожалуйста, не ненавидь».

Ответ пришел через минуту: «Я не могу тебя ненавидеть. Я могу только любить. Даже когда больно».

Я снова заплакала.

На следующий день в школе меня ждал новый удар.

Алиса и ее подружки вернулись. Видимо, они решили, что раз Рома больше не защищает меня, а Кирилл — не настоящий парень, можно снова начинать травить.

На перемене, когда я вышла в коридор, они преградили мне путь.

— О, смотрите, — протянула Алиса. — Наша королева драмы. Как дела, Настя? Говорят, ты теперь с Кириллом? А где же твой Рома? Бросил?

— Не твое дело, — ответила я, пытаясь обойти их.

— А вот и мое, — она схватила меня за руку. — Ты испортила мне жизнь, Туманова. Из-за тебя Рома меня унизил. Из-за тебя Денис в больнице. Ты ответишь.

— Отпусти, — сказала я.

— Не отпущу, — она дернула меня к себе. — Ты такая же шлюха, как и твоя мать.

Я замерла.

— Что ты сказала?

— Твоя мать, — повторила Алиса. — Я все про нее знаю. Она работала официанткой, пока твой папашка не женился на ней. А потом родила тебя, чтобы получить деньги. Такая же шлюха, как и ты.

Во мне что-то щелкнуло.

Я ударила ее. Не сильно, но достаточно, чтобы она отпустила мою руку и отшатнулась.

— Еще раз скажешь что-то про мою маму, — я смотрела ей прямо в глаза, — и я убью тебя. Собственными руками.

Алиса испуганно заморгала. Ее подружки попятились.

— Ты псих, — прошептала она.

— Да, — ответила я. — И если ты не хочешь это проверить, держись от меня подальше.

Я развернулась и ушла. Руки дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Я никогда не была драчливой, никогда не била людей. Но сегодня я поняла, что во мне есть сила. Сила, о которой я не знала.

Вечером, когда я возвращалась домой, меня ждал сюрприз.

У подъезда стояла машина Кирилла. Он сидел на капоте и смотрел на меня.

— Настя, — сказал он. — Садись. Поговорим.

— Не хочу.

— А я хочу, — он спрыгнул с капота. — Я видел, что произошло в школе. Ты ударила Алису.

— Она оскорбила мою маму.

— И правильно сделала, что ударила, — он подошел ближе. — Ты сильная, Настя. Мне нравятся сильные девушки.

— Мне все равно, что тебе нравится.

— А должно быть, — он взял меня за руку. — Потому что ты теперь со мной. И я хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я никогда не буду счастлива с тобой.

— Будешь, — он улыбнулся. — Со временем. Я умею ждать.

Он поцеловал меня в лоб, сел в машину и уехал.

А я осталась стоять, чувствуя, как от его поцелуя на лбу остался холодный след.

Глава 12. Сломанные крылья

Прошла неделя. Неделя ада.

Я ходила в школу, встречалась с Кириллом, улыбалась ему, держала его за руку. А по ночам плакала в подушку, думая о Роме.

Он перестал подходить ко мне. Перестал писать. Он просто исчез из моей жизни, словно его и не было. Я видела его в школе — он сидел на задней парте, смотрел в окно и не поднимал головы. Он похудел, осунулся, под глазами залегли темные круги. Он напоминал мне тень — тень того парня, которого я полюбила.

Однажды я не выдержала.

На большой перемене я подошла к нему. Он сидел на подоконнике в конце коридора, один, и смотрел в телефон.

— Рома, — позвала я.

Он поднял голову. В его глазах не было ничего — ни боли, ни надежды, ни любви. Только пустота.

— Что тебе? — спросил он безразлично.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Говори.

— Не здесь, — я оглянулась. — После школы. На набережной. Пожалуйста.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.

— Хорошо.

Весь оставшийся день я не могла думать ни о чем, кроме предстоящего разговора. Я репетировала слова, которые скажу ему. «Кирилл шантажирует меня видео. Он сказал, что если я не буду с ним, он выложит его в сеть. Я не могу этого допустить. Помоги мне».

Но когда мы встретились на набережной, когда я посмотрела в его глаза, я поняла, что не могу. Не могу втягивать его в это. Он и так настрадался.

— Настя, — он стоял у перил, ветер трепал его волосы. — Зачем ты позвала меня?

— Я… — я запнулась. — Я хотела сказать, что… что скучаю.

— Скучаешь? — он усмехнулся. — Ты с Кириллом. Ты сама выбрала его.

— Я не выбирала его, — вырвалось у меня. — Меня заставили.

— Кто? — он подался вперед.

Я закрыла рот рукой. Слишком поздно.

— Кто заставил тебя, Настя? — повторил он, и в его голосе появились стальные нотки.

— Никто, — я покачала головой. — Я сказала глупость. Забудь.

— Не забуду, — он схватил меня за плечи. — Ты что-то скрываешь. Я знаю это уже две недели. Скажи мне правду.

— Не могу, — прошептала я, чувствуя, как слезы текут по щекам.

— Можешь, — он сжал мои плечи сильнее. — Настя, я люблю тебя. Я не дам тебя в обиду. Кто бы это ни был — я справлюсь. Просто скажи.

Я смотрела в его глаза и видела в них решимость. Он не отступит. Он будет добиваться правды, пока не узнает.

— Кирилл, — выдохнула я. — Он шантажирует меня. У него есть видео… с той ночи, когда я была у тебя. Он установил камеры в твоей квартире, когда ты уезжал.

Рома побелел.

— Какое видео? — спросил он глухо.

— Наше, — я опустила глаза. — Он сказал, что если я не буду с ним, он выложит его в интернет.

— И поэтому ты с ним? — Рома отпустил мои плечи. — Поэтому ты избегала меня, не отвечала, ходила с ним за руку?

— Да, — я всхлипнула. — Прости. Я не хотела тебя втягивать. Я думала, что смогу сама.

— Дура, — он притянул меня к себе и обнял. — Какая же ты дура, Настя. Мы должны быть вместе. Вместе мы справимся.

— Но видео…

— Пусть публикует, — сказал он твердо. — Мне плевать. Пусть весь мир видит, что ты моя. Что я люблю тебя. Что мы счастливы.

— А твоя репутация? — прошептала я. — А твоя мама?

— Репутация? — он усмехнулся. — У меня и так репутация хуже некуда. А мама… она поймет. Она знает, что такое настоящая любовь.

Я подняла голову и посмотрела на него. В его глазах горел огонь — тот самый, который я полюбила.

— Ты уверен? — спросила я.

— Уверен, — он поцеловал меня в лоб. — Мы справимся. Вместе.

Я прижалась к нему, чувствуя, как тяжесть спадает с плеч. Я больше не одна. У меня есть он.

Мы стояли на набережной, обнявшись, и смотрели на реку. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Вдалеке пролетел самолет — символ перемен.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь мы идем к Кириллу, — сказал Рома. — И говорим ему, что все кончено.

— Он не отступит.

— Заставим, — Рома взял меня за руку. — Я знаю, как.

Мы поехали к дому Кирилла. Рома вел молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Я сидела рядом и смотрела на его профиль — острые скулы, прямой нос, напряженная линия губ. Он был прекрасен. И он был моим.

У дома Кирилла Рома заглушил двигатель и повернулся ко мне.

— Настя, — сказал он. — Что бы ни случилось, не бойся. Я рядом.

— Я не боюсь, — ответила я. — С тобой я ничего не боюсь.

Мы вышли из машины и подошли к дому. Рома нажал кнопку звонка.

Дверь открыл сам Кирилл. Увидев нас, он усмехнулся.

— Корсаков, — сказал он. — Не ожидал. Ты пришел за своей девушкой?

— Я пришел поговорить, — ответил Рома. — Как мужчина с мужчиной.

— О чем?

— О том, чтобы ты оставил Настю в покое.

Кирилл рассмеялся.

— И что ты мне за это предложишь? — спросил он. — Свою жизнь? Она мне не нужна.

— А что тебе нужно? — спросил Рома.

— Правосудие, — Кирилл посмотрел на него в упор. — Твой отец убил моего. Он сидит в тюрьме, но этого мало. Я хочу, чтобы ты страдал. Так же, как страдал я.

— Я уже страдаю, — сказал Рома тихо. — Каждый день. Каждую ночь. Я потерял отца, когда его посадили. Я потерял мать, когда она начала пить. Я потерял детство, юность, веру в людей. Чего ты еще хочешь?

Кирилл молчал.

— Ты хочешь, чтобы я умер? — продолжал Рома. — Умру. Но Настю ты отпустишь.

— Нет, — я схватила его за руку. — Рома, нет.

— Тише, — он сжал мои пальцы. — Я знаю, что делаю.

Он снова посмотрел на Кирилла.

— Я уйду из города, — сказал он. — Уеду туда, где меня никто не знает. Начну новую жизнь. Ты меня больше никогда не увидишь. Но Настя останется здесь. С мамой. С отцом. С друзьями. И ты не будешь к ней прикасаться.

— А если я не соглашусь? — спросил Кирилл.

— Тогда я убью тебя, — ответил Рома спокойно. — И сяду в тюрьму. Но ты будешь мертв. И Настя будет свободна.

Кирилл смотрел на него долгим взглядом. Потом перевел взгляд на меня.

— Ты действительно его любишь? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Больше жизни.

Он кивнул, словно что-то решив.

— Хорошо, — сказал он. — Я отпускаю тебя, Настя. Но при одном условии.

— Каком? — спросила я.

— Ты поцелуешь меня. На прощание. Искренне. Как будто я тебе небезразличен.

Я посмотрела на Рому. Он сжал челюсти, но кивнул.

Я подошла к Кириллу. Он был выше меня, и мне пришлось встать на цыпочки. Я коснулась его губ своими.

Поцелуй был холодным. Я не чувствовала ничего. Но я старалась — ради Ромы. Ради нашей свободы.

Когда я отстранилась, Кирилл смотрел на меня странным взглядом.

— Ты не умеешь врать, Настя, — сказал он. — Но я все равно отпущу тебя. Потому что… потому что я, кажется, действительно тебя полюбил. А любовь — это не про власть.

Он развернулся и ушел в дом, закрыв за собой дверь.

Мы остались стоять на пороге.

— Рома, — я повернулась к нему. — Ты не уедешь?

— Нет, — он обнял меня. — Я никуда не уеду. Я останусь с тобой.

Мы ушли, держась за руки.

Глава 13. Искры на ветру

После разговора у дома Кирилла нам дали ровно то, чего обычно не бывает после долгой войны, — несколько почти нормальных недель.

Они были не идеальными. Слишком тихими, чтобы я полностью доверяла тишине, и слишком счастливыми, чтобы не подозревать подвох. Но именно в них я впервые увидела, какими мы с Ромой могли бы быть, если бы жизнь не пыталась постоянно проверить нас на прочность.

Он действительно изменился. Не превратился в другого человека — сказки про полное внутреннее перерождение всегда вызывают у меня подозрение. Просто стал меньше жить как в режиме боевой готовности. Реже лез в драки. Бросил курить при мне, хотя иногда я все равно ловила запах дыма на его куртке и не делала вид, что верю оправданиям про друзей. Начал приходить на уроки не только телом, но и вниманием. Даже завуч однажды остановила его в коридоре и сказала тоном человека, которого искренне обескураживает чужая положительная динамика:

— Корсаков, я вас не узнаю.

— Это взаимно, — ответил он и прошел мимо.

Я смеялась потом минут десять.

Мы учились быть обычной парой и обнаружили, что это тоже отдельное искусство. Обычные пары, оказывается, спорят не только о жизни и смерти, но и о том, кто забыл тетрадь у кого дома, почему я хожу без шапки, и обязательно ли провожать меня от кабинета до кабинета, если мы вообще-то в одной школе, а не на линии фронта.

— Ты не понимаешь, — бурчал Рома, когда я в очередной раз пыталась уйти одна в столовую. — Я не могу просто взять и расслабиться.

— А я не могу жить так, будто меня нужно конвоировать, — отвечала я.

Потом мы мирились на лестнице, у автомата с кофе, на остановке, у моего подъезда. Почти всегда без красивых речей. Одним-двумя честными предложениями.

С Кристиной мы тоже начали общаться иначе. Не как лучшие подруги из подросткового сериала, которые в любую секунду готовы умереть друг за друга. А как две девочки, которых слишком многое научило осторожности, но не убило желание быть рядом. Она перестала делать вид, что ничего не замечала раньше. Я перестала требовать от нее невозможной смелости задним числом.

— Я тогда правда испугалась, — сказала она мне однажды в туалете, пока мы красили губы перед фотосессией к выпускному альбому. — Не за тебя меньше. За себя больше. И мне стыдно, что порядок был именно такой.

— Мне тоже часто страшно сначала за себя, — ответила я. — Просто теперь я хотя бы знаю это про себя.

Она кивнула так, будто я выдала ей не фразу, а разрешение быть живым человеком, а не моральным плакатом.

Алиса после нашей последней сцены вела себя странно. Она не извинялась. Не пыталась снова укусить. Просто обходила меня так, как люди обходят место собственного позора. Иногда я ловила ее взгляд — не злой, а скорее растерянный. Мне не было ее жаль. Но и тратить на нее силы уже не хотелось.

Зато с Леной, моей первой соседкой по парте, случилось самое тихое и трогательное сближение из всех возможных. Мы однажды вместе задержались после алгебры, и она вдруг сказала:

— Я думала, ты не выдержишь.

— Я тоже, — призналась я.

— А теперь думаю, что, может, и я когда-нибудь не буду молчать.

Это была крошечная фраза. Но именно такие фразы иногда чинят в мире чуть больше, чем громкие обещания взрослых мужчин.

Мы с Ромой строили планы будто осторожно, по сантиметру. Не потому, что боялись сглазить. А потому, что у обоих было слишком мало опыта с будущим. Люди, которых много раз выбивали из жизни, не умеют сразу мечтать широко. Сначала они учатся мечтать в пределах недели. Потом месяца. Потом полугода. И только потом рискуют сказать вслух слово «дальше».

— Я не хочу все время быть человеком, который выживает, — сказал он однажды, когда мы сидели у реки и ели горячие пирожки из киоска.

— А кем хочешь?

Он долго молчал. Потом пожал плечами.

— Нормальным. Чтобы работа была настоящая. Чтобы дом. Чтобы ты. Чтобы не ждать, когда меня снова позовут расплачиваться за чужую фамилию.

Я тогда впервые поняла, что в нем сильнее злости сидит даже не боль. Усталость.

С отцом дома становилось все хуже. Он не кричал и не устраивал скандалов. Он выбрал другой жанр — ледяной контроль. Смотрел на меня так, будто я становилась плохой инвестицией. Разговаривал с мамой нарочито деловым тоном, если речь заходила обо мне. Пару раз прямо говорил, что Корсаков меня «утянет вниз».

— Вниз — это куда? — спросила я в очередной раз.

— В жизнь, в которой ты будешь жалеть, — ответил он.

— Знаете, что самое смешное? — я смотрела на него спокойно, и это злило его сильнее любого крика. — Я рядом с вами жалею уже сейчас.

Мама тогда заплакала, а я ушла в комнату и впервые не почувствовала вины за то, что выбрала себя раньше ее хрупкого мира.

Но настоящая трещина открылась не дома и не в школе.