Бесплатный фрагмент - Юнгур. Путь к Озеру Полумесяца

От автора

Дорогой читатель,

Юнгур — не просто барс. Он — голос этих гор. Тот, кто слушает не ушами, а нутром. Он носит свою боль внутри, но находит силы помогать другим. Его путь — от одиночества к любви, от льда к теплу, от прошлого к будущему.

Эта история о дружбе, которая не боится расстояний. О любви, которая приходит тихо, как первый снег. О мудрости, что рождается из боли. И о том, что никогда не поздно начать сначала.

С благодарностью к вам, кто держит эту книгу в руках.

Приятного путешествия,

Константин Васенко

Глава 1. Тот, кто умеет слушать

Высоко в горах, где ветер пахнет вечностью и холодом, а облака цепляются за острые пики, недалеко от Вершины Ветров, жил горный барс по имени Юнгур. Шерсть его была дымчато-серебристой, а глаза — серо-зелёного цвета с жёлтым оттенком. Глубокие, как небо перед грозой.

Жил он в пещере, у широкого Каменного Карниза, под которым сходились звериные тропы.

По утрам, когда солнце только золотило верхушки гор, к нему поднимались звери. Шли хищники и копытные, пернатые и ползучие. Шли с обидами, с долгами, с невысказанной злостью. И Юнгур слушал.

Он не был судьей. И не потому, что не был в горах самым сильным — хотя когти его стоили десятка волчьих клыков. А потому, что он был самым справедливым.

И слушал он не ушами — нутром. Тем, что было под шкурой. Он улавливал то, что звери не говорили вслух: страх голодного волка, гордость старого архара, отчаяние зайчихи, у которой разорили выводок. А потом он находил слова. Не громкие, не победные — такие, что ложились на спор, как свежий снег на выжженную землю.

В то утро спор вышел несложный.

Издалека послышался приближающийся шум: возня, пыхтение и визг. Перед Юнгуром предстала следующая картина: рысь, урча от натуги, тащила в зубах здоровенный кусок вялено-копчёного мяса, за который с другой стороны цеплялся зубами лисёнок. Он пытался тормозить всеми четырьмя лапами, взрывая когтями землю, но рысь волокла и его, и добычу, как пушинку.

— Вот! — рысь с громким шлепком положила кусок прямо перед лапами Юнгура и тяжело выдохнула. — Подели его по справедливости, чтобы каждому было поровну. Только ты умеешь делить так, чтобы никто не дрался.

Юнгур перевёл спокойный взгляд с мяса на спорщиков.

— Что произошло? — спросил барс. Голос его был низким, как гул далёкого камнепада.

— Это моё! — взвизгнул лисёнок, разжимая челюсти и с трудом переводя дух. В уголках его рта блестела слюна. — Я нашёл! Я! Сам! Моё!

Барс посмотрел на рысь.

— Он тащил это через щель из сарая двуногих, — рысь небрежно повела плечами, но в её янтарных глазах горел охотничий азарт. — Кусок большой, щель узкая. Я смотрю: хвост торчит и дёргается, пищит. Застрял, как суслик в норе. Я помогла выдернуть. Рванула посильнее — и вот. Значит, половина моя за помощь. А то пропал бы там.

Юнгур молча наклонил тяжелую голову. Взял кусок зубами примерно по центру, наступил широкой лапой и резко дёрнул вверх. Сухожилия затрещали. Кусок разорвался на две неровные половины. Одна оказалась заметно больше, крупнее, мясистее.

— Это несправедливо! — закричали оба хором. Голос рыси был низким и возмущенным, голос лисёнка — тонким и обиженным.

Тогда Юнгур прищурился. В его серо-зелёных глазах промелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. Он глянул на зверей и спокойно откусил смачный шмат от большей половины. Челюсти сомкнулись с влажным хрустом. Та половина, что была больше, стала теперь меньше другой.

— Опять несправедливо! — взвыл лисёнок, видя, как убывает его доля.

Юнгур вздохнул. Этот вздох был тяжелым, словно на груди лежал камень. Он откусил от второй половины. И снова вышло неровно. Математика утоления голода всегда проигрывает жадности.

— Кусай ты. По справедливости, — барс обратился к лисёнку и показал лапой на оба куска. — Можешь откусить от любого, который больше. Но только один раз.

Лисёнок, не веря своему счастью, жадно вцепился в самый большой кусок и оторвал зубами солидный ломоть.

— Теперь ты, — Юнгур кивнул рыси. — Но только один укус. Тоже по совести.

И так они кусали по очереди, торопясь и сверкая глазами, пока от вялено-копчёного мяса, пахнущего дымом и солью, не осталось ничего. Лишь мокрое пятно на камне.

— Ну вот, — сказал барс, медленно облизывая свои клыки, на которых ещё чувствовался вкус чужой добычи. — Теперь всё по-честному: вам обоим досталось ничего. И мне тоже — ничего. Разве это не справедливо? Всем поровну.

Юнгур всегда находил решение, где проигрыш выглядел как выгода. Никто не оставался в обиде. Звери расходились довольными. Не всегда. Но уходили без злобы в сердце.

Никто не знал, откуда в нём это. Старые барсы говорили, что мудрость приходит с болью. А Юнгур носил её в себе, как занозу под кожей: не видно глазу, но режет каждую минуту.

Когда карниз опустел и стих последний звук шагов, Юнгур долго сидел неподвижно. А потом посмотрел на северный склон. Взгляд его стал стеклянным. Там, под толщей слежавшегося снега, под этим белым саваном, три зимы назад остались его Кайра и двое несмышлёных котят. Хома и Чара. Тёплые комочки, которые ещё только учились шипеть, подражая матери.

Лавина сошла мгновенно.

Он даже не услышал их крика. Только грохот. Страшный гул, от которого заложило уши.

Огромный белый язык, сошедший с седловины, срезал старый кедр, словно гнилую травинку. Размолотил камни в пыль и лёг там, где ещё утром пахло молоком и мурчанием.

Юнгур рыл три дня. Когти ломались о ледяную корку. До крови на лапах, до хруста в суставах. Он рыл и скулил, захлёбываясь ветром. Он не нашёл ничего.

Камни и лёд обычно не отдают трофеи. Горы хранят самое дорогое. Они забирают это навсегда, оставляя лишь память и горное эхо.

С тех пор он каждую ночь смотрел на три звезды над Вершиной Ветров. Они были чуть ярче других, словно хотели, чтобы он их заметил. Он дал им имена: Кайра, Хома, Чара. И разговаривал с ними шёпотом, когда никто не слышал. Он рассказывал им, как прошёл день, кого видел, сколько было шума из-за куска мяса и какой сегодня был ветер на вкус.

В сердце его поселился холод более лютый, чем зимний ветер в горах. И только это ледяное спокойствие помогало ему слышать боль других, потому что своей боли в нём было гораздо больше, чем снега на северном склоне.

Глава 2. Три соседки

В одном-двух днях ходьбы от Каменного Карниза, где жил Юнгур, обитали три барсихи. У каждой была своя территория, своя охота, свой взгляд на жизнь.

Чейнеш — рыжеватая, с длинным хвостом. Шерсть её отливала медью в закатном солнце, и она об этом прекрасно знала. Чейнеш считала, что горы должны вращаться вокруг неё. Она несколько раз приходила к Юнгуру с просьбами «рассудить» её с соседями, но на самом деле хотела просто быть рядом. Юнгур знал, но виду не подавал. Чейнеш была красива, но её красота пахла самолюбованием — как цветок, который знает, что он прекрасен, и от этого становится невыносимым.

Забира — серая, молчаливая, с глазами цвета мокрого камня. Шерсть её сливалась со скалами так, что даже горные козлы не успевали заметить опасность. Она была охотницей от бога: брала козла одним прыжком, не шумя, не пыля. Забиру уважали даже волки. Она не искала общества Юнгура — она просто жила рядом, иногда пересекая его тропы по краю. И он уважал её. Как уважают хороший нож: без нежности, но с признанием силы.

Искра — самая молодая, с пятнами на шкуре, похожими на осколки звёзд, и с тремя тёмными кольцами на хвосте. Она была любопытной, как сорока, и болтливой, как ручей весной. Там, где Чейнеш требовала внимания, а Забира обходилась молчанием, Искра просто появлялась — внезапно, шумно и без приглашения.

Однажды вечером, когда солнце уже пряталось за западные пики, Юнгур лежал на Каменном Карнизе и смотрел в долину. Ветер трепал дымчатую шерсть на его загривке. Он думал о том, что снег на северном склоне в этом году казался особенно тяжёлым.

Тихо зашуршали камешки. Мягкие шаги. Пахнуло нагретой за день шерстью и чем-то знакомым.

— Опять один? — Чейнеш вышла из-за выступа скалы. Она двигалась плавно, почти танцуя. — Так и одичать можно, Юнгур. Даже горные духи и те парами летают.

Юнгур не повернул головы.

— Духи не едят мясо, Чейнеш. Им проще.

— А ты попробуй, — она села рядом, слишком близко, обернув хвост вокруг своих лап. — Говорят, у тебя мудрости на троих. Но мудрость без тепла — это просто снег. Красиво падает, а согреть не может.

— Снег тоже нужен, — ответил он ровно. — Он укрывает землю от мороза.

Чейнеш фыркнула.

— Ты всегда всё переворачиваешь. Я тебе про огонь, а ты мне про лёд. Неужели тебе никогда не хочется просто… побыть с кем-то? Не судить, не слушать, а просто лежать и дышать одним воздухом?

Он промолчал. Пауза затянулась.

— Приходи завтра к южному ручью, — голос Чейнеш стал мягче, почти ласковым. — Там снег подтаял, трава полезла. Зайцы глупые, как новорождённые. Поохотимся. Или просто посмотрим.

— Я подумаю, — сказал Юнгур.

Чейнеш поднялась. В её янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на обиду, но она быстро спрятала её за привычной усмешкой.

— Думай. Только не слишком долго. Весна ждать не любит. И я тоже.

Она ушла, и ветер ещё долго доносил её запах.

На следующее утро Юнгур шёл вдоль границы своих владений, проверяя метки. У старой осыпи, где камни лежали грудой, напоминающей сгорбленную спину великана, он заметил её.

Забира сидела на плоском валуне и смотрела в одну точку. Перед ней лежала свежая добыча — козлёнок с перебитой шеей.

Юнгур остановился поодаль. Таков был закон гор: не подходить к чужой охоте без приглашения.

Забира медленно повернула голову. Глаза её были спокойны, как вода в глубоком колодце.

— Будешь? — сказала она. Всего одно слово. Без пригласительных интонаций, без намёка на щедрость. Просто констатация факта: здесь есть мясо, ты барс, я барсиха — ешь.

Юнгур сделал несколько шагов и сел напротив. Они ели молча. Только работа челюстей и шум ветра нарушали тишину гор.

Закончив, Забира облизнула морду и посмотрела на Юнгура.

— Чейнеш у тебя была, — сказала она. Это был не вопрос.

— Была.

— На охоту звала? Рыжая кошка… Слов много — правды мало.

Юнгур чуть приподнял уголок рта. Почти усмешка.

— Зато ты у нас немногословна, Забира.

— Я говорю, когда есть что сказать. Остальное — ветер.

Она поднялась, потянулась всем телом, и под серой шерстью проступили тугие жгуты мышц.

— Моя территория лежит и за восточным гребнем. Там хорошие пещеры. Глубокие. Ветра нет, — она помолчала. — Одному холодно спать. Даже в глубокой пещере.

Юнгур встретил её взгляд. В глазах цвета мокрого камня он увидел не просьбу, не надежду — просто правду. Такую же честную, как эти скалы.

— Я знаю, Забира.

Она кивнула и ушла. Бесшумно, как и всегда. Только камешек сорвался из-под её лапы и покатился вниз по осыпи, долго-долго, пока звук не растворился в гуле ущелья.

Искра появилась на закате. Не пришла — влетела, как искра от костра, запыхавшаяся, с горящими глазами. В зубах она волокла что-то длинное, извивающееся, и это «что-то» отвратительно гремело по камням, цепляясь металлической бляшкой за каждую трещину.

— Юнгур! Юнгур, смотри, что я нашла! — процедила Искра сквозь зубы.

Она бросила перед ним странный трофей — длинный кожаный ремень, потрёпанный, со следами зубов, и с тяжёлой блестящей пряжкой на конце. Пряжка тускло сверкала в закатном свете, словно прищуренный глаз хищника.

Юнгур медленно опустил морду, обнюхал находку. Пахло двуногими, старой шкурой какого-то копытного и ещё чем-то кислым, незнакомым.

— Это змея, но мёртвая! — выпалила Искра, не дожидаясь вопроса. — Я сначала испугалась — думала, укусит. Хвать её зубами, а она не шипит! Холодная! Без мяса! И на конце вот это… — она лапой звякнула по пряжке. — Блестит!

Она схватила ремень за один конец и с силой дёрнула. Пряжка подпрыгнула и снова ударилась о камень, издав короткий лязг. Искра вздрогнула от неожиданности, а потом замерла в восторге.

— Слышал?! Оно разговаривает! Гремит, как гром в маленькой пещере! Юнгур, что это? От какого зверя такой хвост? Наверно, лежал давно, а не сгнил?

Юнгур вытянул лапу и прижал ремень к земле, останавливая его бесконечное ёрзанье. Он рассматривал пряжку — тусклый металл, странная форма с прорезью посередине и торчащим штырьком.

— Это не зверь, Искра. Это… — он помолчал, подбирая слова. — Двуногие снимают шкуру с копытных и делают из неё такие вот полоски. А потом обвязывают это вокруг живота.

Искра склонила голову набок, и в её глазах отразилось глубочайшее недоумение.

— Вокруг живота? Зачем? У них что, шкура сама по себе не держится?

Юнгур издал звук, похожий на короткий выдох. Почти фырканье.

— Возможно. Но, скорее всего, они так носят на себе… свою вторую шкуру.

— У них есть свои, а они носят чужие и подвязывают их хвостами из других чужих шкур? — Искра села и замотала головой, словно пытаясь вытряхнуть оттуда эту сложную мысль. — Глупые! Глупые, как бараны! Почему ты никогда не смеёшься, Юнгур? Над этим же можно очень громко смеяться!

Она снова схватила ремень и начала трепать его, как добычу, мотая головой из стороны в сторону. Пряжка звенела, ударяясь о камни, и этот звук эхом разлетался по вечерним скалам. В один из рывков ремень захлестнул её спину и повис.

— Смотри! — закричала Искра с набитой пастью. — Я как двуногий! Я подвязала свой живот! Теперь моя шкура никуда не убежит!

Юнгур смотрел на неё. Впервые за долгое время в его груди что-то шевельнулось — не боль, не память о лавине, а что-то другое. Тёплое. Как будто солнечный луч случайно пробился в пещеру, где вечно царил холод.

— Ты похожа на сумасшедшего сурка, — сказал он тихо.

— А ты похож на скалу, которая забыла, как отвечать эхом! — парировала Искра, бросая наконец ремень. — Горы иногда кричат. Камнепады, лавины, грозы. А ты всё молчишь и молчишь. Может, тебе тоже нужен такой хвост с железкой? Будешь греметь. Глядишь — и развеселишься!

Она подтолкнула ремень к нему лапой.

— Дарю. Мне не жалко. У двуногих наверняка есть ещё. У них, наверное, всё тело в таких хвостах. Ходят и гремят, как стадо с колокольчиками.

Юнгур опустил взгляд на ремень. Тот лежал неподвижно, потёртый, чужой, пахнущий чужим миром. Он тронул пряжку лапой. Металл был холодным. Как снег на северном склоне.

— Спасибо, Искра, — сказал он.

Она замерла. Это было впервые — он поблагодарил её не просто кивком головы, а словами. Голосом, в котором было что-то, кроме вежливой отстранённости.

— Пожалуйста, — ответила она непривычно тихо. А потом, словно испугавшись этой тишины, снова затараторила:

— А куда уходит река? Я сегодня шла вдоль неё долго-долго, а она всё течёт и течёт. Может, она знает что-то, чего не знаем мы?

Искра уселась напротив Юнгура и свесила голову набок, ожидая ответа.

— Река уходит в большие воды. Может в моря, может в озёра. Но я там не был.

— А что ты думаешь о звёздах? Вот эти три, над Вершиной Ветров. Они всегда самые яркие. Почему?

Юнгур замер. В груди что-то сжалось.

— Они… просто такие, — хрипло ответил он.

Искра заметила перемену в его голосе. Она перестала крутиться и посмотрела на него внимательно, без обычной суетливости.

— Ты говоришь с ними, — сказала она без вопроса.

Юнгур промолчал.

— Я иногда смотрю на звёзды и думаю: может, они тоже на меня смотрят? — Искра легла, положив голову на лапы, и стала смотреть вверх. — Если горы гудят, всегда ли это камнепад? А как долго ты можешь ждать в засаде? А если звёзды падают, им больно? А почему ты живёшь один, Юнгур?

Он повернул голову и впервые за долгое время посмотрел на неё не как на докучливого котёнка. В её глазах — серых, с золотыми крапинками — горело что-то, чего он не замечал раньше. Она смотрела на него не как на учителя. И не как на судью.

— Молодость… — прошептал он себе под нос.

— Что? — встрепенулась Искра.

— Ничего. Уже поздно. Иди домой, в свою пещеру.

Она поднялась нехотя и сделала несколько шагов. Потом обернулась.

— Завтра я снова приду. У меня ещё много вопросов. И я хочу услышать, как ты смеёшься. Хотя бы раз.

Она убежала в сумерки, и её хвост с тремя кольцами мелькнул среди камней, как прощальный знак.

Юнгур остался один. Перед ним на камне лежал ремень. Слабый запах его — чужой, кисловатый, — почему-то не вызывал отторжения.

Три барсихи. Три возможности. Три дороги, которые вели к его Каменному Карнизу.

Но Юнгур не видел их как возможность. Потому что его сердце лежало под лавиной, под толщей слежавшегося снега, который не таял даже летом.

Соседки с границ его владений по очереди приносили ему мясо и оставляли у тропы. Чейнеш — с показной щедростью, ожидая благодарности. Забира — молча, как должное. Искра — с радостным возгласом и новым вопросом.

Он благодарил их вежливым наклоном головы, но глаза его оставались стеклянными. Самки были красивы и здоровы. Они пахли жизнью — нагретой шерстью, охотой, весной.

Но никто из них не говорил так, как Кайра. Никто не умел так молчать рядом с ним — чтобы в этой тишине было больше слов, чем в самом долгом разговоре.

Никто не пах молоком и мурчанием.

Юнгур поднял морду к небу. Три звезды над Вершиной Ветров горели ярко.

— Кайра… Хома… Чара… Сегодня приходила Искра. Она подарила мне хвост двуногого. И спрашивала, почему я не смеюсь.

Он замолчал. Ветер тронул шерсть на загривке.

— Кажется, я почти вспомнил, как это делается. Но ещё не решил, хочу ли, — добавил он.

Звёзды не ответили. Горы молчали. Только где-то далеко-далеко, за восточным гребнем, прокатился гул — то ли далёкий камнепад, то ли время, сдвинувшееся с мёртвой точки.

А может, просто Искра где-то там трясёт новую гремящую находку…

Глава 3. Буран

Спокойствие гор нарушил грохот камнепада и тяжелое, похожее на вздохи земли, сопение. К Каменному Карнизу, ломая кусты и не замечая колючек, лез огромный бурый медведь. Шерсть его была припорошена дорожной пылью и утыкана репейником, а на широкой морде лежала тень глубокой, почти детской обиды.

Юнгур узнал эту поступь сразу. Так мог ходить только один зверь в округе — тот, кто однажды вытащил его из каменной могилы.

— Буран? — барс приоткрыл один глаз, не меняя величественной позы сфинкса. — Я думал, ты не выжил после той истории.

Этот вопрос стал постоянным приветствием при их редких встречах.

— Выгнали, — прогудел медведь, рухнув на брюхо так, что карниз под барсом слегка дрогнул. — Окончательно.

Юнгур поднял бровь.

— Ты весишь полгоры. Кто тебя выгнал?

Медведь сбивчиво начал объяснять.

Юнгур сел, подтянув хвост, и приготовился слушать. Он знал, что Бурану нужно выговориться, иначе его разорвёт изнутри. А ещё он знал, что обязан этому неуклюжему великану жизнью.

Тогда, две зимы назад, Юнгур был разъярённым, обезумевшим от горя барсом. Прошло уже полгода, как сошла лавина, унёсшая Кайру и котят. А он бродил по горам, не разбирая дорог, в поисках смерти или забвения. И смерть почти нашла его.

Он прыгнул на узкий карниз. Камень ушёл из-под лап, и Юнгур рухнул, проскользив по склону, а сверху его придавило грудой осколков. Он лежал, не в силах пошевелиться, и смотрел, кто же к нему придёт первым — хищник или травоядное.

«Вот и хорошо, — подумал он тогда. — Наконец-то встречусь с семьёй».

Но первым пришёл подросток-медведь. Мохнатая морда с глупыми, испуганными глазами.

Это был Буран. Сбежал из берлоги в горы — доказывать, что он взрослый и сам всё умеет.

— Иди, — прохрипел Юнгур. — Твоя тропа ведёт вверх. Моя… заканчивается здесь.

— Я не уйду, — сказал Буран. — Потому что если я уйду — я уже никогда не поднимусь.

— О чём ты? — спросил барс. — Ты бредишь…

— А если я помогу?

— Ты — медведь. Я — барс. Мы — не друзья.

— А если я скажу, что не хочу быть твоим врагом? — спросил Буран.

— Тогда ты — глупый, — выдохнул Юнгур. — Или смелый. Я ещё не решил.

— Может, и то, и другое, — улыбнулся медвежонок.

Он работал лапами до крови, рыча и причитая, пока не вытащил барса.

Потом они поговорили, познакомились и расстались, но ненадолго. Уже к вечеру Юнгур обнаружил Бурана в окружении стаи волков — горящих голодных глаз во главе с матёрым вожаком, Серым Зубом.

Драка была страшной. Волки брали числом, медведь — силой и упрямством.

Барсу пригодилась его нерастраченная ярость.

В какой-то момент из-за гребня холма раздался яростный, сотрясающий землю рёв.

Семья Бурана — Гранит, Лада, Тихон, Айя.

Они не бросили своего глупого, сбежавшего сына. Семья шла по его следу. Они искали его двое суток. И, увидев волков, они обрушились на стаю, как снежная лавина. Серый Зуб, потеряв несколько бойцов, бежал и больше никогда не поднимался в эти горы.

С тех пор Юнгур и Буран стали не просто знакомыми. Они стали братьями по крови.

— Понимаешь, Юнгур, — голос Бурана вернул барса из воспоминаний, — мы же хорошо жили. Впятером. Я, Тихон, Айя… и родители. В берлоге тепло, пахнет хвоей и мамой. Ловили рыбу. Коренья сладкие собирали, грибы. Зачем нас гнать?

Медведь ковырял когтем трещину в камне, в его глазах стояла растерянность.

— Родители сказали: «Ты, Буран, уже взрослый медведь, а всё спишь и думаешь. Тихон нашёл себе заимку у кедров. Айя — и та уже приглядывает берлогу. А ты? Кто после тебя останется? Иди в мир, найди пару. И без внучат не возвращайся». Будто внуки — это грибы: пошёл в лес и набрал. Это же отговорка, да? Может, я им просто надоел? Я же неуклюжий… вечно берлогу ломаю, когда во сне переворачиваюсь. Или храплю громко?

Он помолчал, а потом добавил почти шёпотом:

— Но ведь тогда, в тот раз… они же пошли за мной. Искали. Спасли. Зачем спасать того, кого потом выгонишь?

Юнгур долго молчал. Он смотрел не на Бурана, а вдаль, на ледник, где снег лежал даже летом. Ветер трепал серебристую шерсть. Когда он заговорил, голос его был тихим, лишённым привычной иронии.

— Именно поэтому, Буран, — начал он. — Именно потому, что они пошли за тобой тогда, они гонят тебя сейчас.

Медведь нахмурился, пытаясь уловить мысль.

— Твоя мать Лада, — продолжил барс, — не выгоняет тебя из своей жизни. Она выгоняет тебя в твою собственную жизнь. Помнишь, когда ты спас меня? Ты тогда стал взрослым в глазах родителей. Но одно дело — совершить поступок, и совсем другое — жить как взрослый каждый день.

Юнгур подошёл ближе и, что было совсем не в его характере, легонько боднул медведя лбом в плечо, чтобы тот поднял голову.

— Посмотри на свои лапы. Они огромные, с когтями, которыми можно вспороть дёрн до самой глины. Посмотри на плечи. Ты мог бы уронить дерево, если бы понадобилось.

— Мог бы, — кивнул Буран. — Но зачем?

— Чтобы защитить свою медведицу. Своих медвежат, — Юнгур сделал паузу. — Когда ты родился, Гранит и Лада закрывали тебя собой от любой тени. Они шли за тобой через перевал, потому что ты был их детёнышем. Но сейчас, пришло время. Это не жестокость, Буран. Это — закон тайги. И твои родители знают его лучше тебя.

Барс помолчал, глядя на облака, плывущие над горами.

— Твои родители не такие уж и старые, они хотят ещё потомство. И детей и внуков. Они хотят успеть увидеть продолжение своей крови. Успеть понять, что их род не исчезнет в этой тайге. Успеть передать подрастающим деткам то, чему учили тебя: как отличить ядовитый корень от сладкого, как услышать приближение камнепада. Если ты не уйдешь сейчас, ты можешь не успеть найти свою пару до того, как первый снег застанет тебя врасплох.

Юнгур перевёл взгляд на Бурана, и в его глазах мелькнула та редкая теплота, которую он позволял себе только с теми, кого действительно считал родными.

— А зимы длинные, Буран. Очень длинные, чтобы быть одному. Это ты спишь зимой, а я знаю, о чём говорю.

Буран тяжело вздохнул. Грудь его ходила ходуном, переваривая услышанное. Обида на родителей, острая и колючая, вдруг стала мягкой, превращаясь в другую, светлую грусть — благодарность за то, что они верят в него настолько, что отпускают.

— Значит, они не злятся? — тихо спросил медведь. — Это не потому, что я храплю или берлогу ломаю?

— Они любят тебя так сильно, — ответил Юнгур, — что готовы терпеть пустоту в берлоге, лишь бы ты нашёл свою собственную семью. И перестань думать, что ты неуклюжий. Ты не неуклюжий. Ты — основательный.

Буран впервые за вечер улыбнулся.

— Основательный… Это мне нравится. Хорошо сказал. Повтори ещё. «Основательный». Как скала.

— Именно, — кивнул барс. — А скалы не падают от ветра. Они стоят.

Медведь помолчал, глядя на свои огромные лапы.

— Ладно, — выдохнул он. — Но я боюсь… И я подумал: кто в этих горах самый умный? Юнгур. Кто самый справедливый? Юнгур. Кто скажет мне правду, даже если она кусается? Тоже Юнгур. И вот я здесь.

Буран подполз ближе — так, что камни заворчали, сдвигаясь с места и стукаясь друг о друга.

— Я всё-таки немного неуклюжий. Местные медведицы шарахаются от меня, потому что я или улей переверну, или наступлю кому-нибудь на лапу. Подскажи как искать медведицу? Где? Вдруг я им не понравлюсь? Вдруг они увидят, что я не такой умный, как Тихон, и не такой красивый, как Айя, и…

— Тяжелый случай, — согласился Юнгур и посмотрел на вершины гор.

— Юнгур, — Буран попытался вызвать жалость. — Ну, Юнгур. Пойдём со мной?

Барс долго молчал. Глаза его устремились, туда, где ночью горели три звезды.

— Буран, — сказал он наконец, — я не хожу далеко. Три года я не покидал этих скал.

— Потому что боишься забыть? — спросил медведь тихо.

— Потому что если я уйду — их след простынет. А я ещё помню запах Кайры. И то, как Хома щипал меня за хвост. И как Чара смеялась, когда я чихал. Если я уйду — ветер развеет эту память.

Медведь поднялся, подошёл к барсу и сел рядом. Так близко, что боком чувствовал дрожь Юнгура — мелкую, как рябь на воде.

— Слушай, кремень, — сказал он. — Ты для всех — судья. А для себя? Ты когда-нибудь был справедлив к себе?

Вопрос повис в воздухе, как снежинка над пропастью.

— Я подумаю, — сказал Юнгур, снова ложась на свой валун и принимая обычный, слегка надменный вид.

— Юнгур, ветер не сможет развеять память, — вздохнул Буран. — Пока она в тебе… и в друзьях.

Барс молчал.

— Ладно друг, спасибо, что выслушал. — Буран поднялся и, переминаясь с лапы на лапу, стал пятиться назад. — Не буду больше тебе мешать. Поэтому…

Большой валун, задетый спиной медведя, упал и с грохотом полетел с карниза, создавая много шума.

Когда шум затих, барс посмотрел на извиняющегося медведя.

— Поэтому, — вздохнул Юнгур, — ты и пришёл ко мне. Один ты точно напортачишь. Пойдём к Озеру Полумесяца.

— Куда?! — встрепенулся Буран, и его глаза заблестели. — К Озеру Полумесяца? Откуда… ты узнал? Мне во сне был знак.

Медведь присел, еле скрывая чувства.

— Неважно. Идём вместе! — Буран мотнул головой. — Юнгур, ты лучший! Я так и знал, что ты не бросишь!

— Идём, — фыркнул барс, и в голосе не было холода. — Мне просто скучно смотреть, как ты страдаешь. И да, Буран…

Он замолчал, подбирая слова. Ветер свистел в скалах, наполняя паузу смыслом.

— Когда у тебя появятся медвежата, и ты однажды увидишь, как они уходят в свой первый большой поход… Ты поймёшь, почему у Гранита так дрожал голос, когда он говорил вам «уходите». Ты поймёшь, почему Лада отвернулась, чтобы вы не видели её слёз. Это самое трудное прощание в мире. Но именно оно делает детёнышей взрослыми. А родителей — мудрыми.

Буран поднялся, отряхнулся и посмотрел на север, где, как ему казалось, за грядой перевалов пряталось то самое бескрайнее Озеро Полумесяца.

— Тогда идём, — сказал он уже другим, более глубоким и спокойным голосом. — Покажу миру, какой я… основательный. И найду свою медведицу. А потом вернусь к родителям и скажу: «Спасибо, что прогнали». Нет, не так. Скажу: «Спасибо, что отпустили».

— Вот это уже речь взрослого зверя, — одобрительно кивнул Юнгур, вставая и потягиваясь всем своим гибким телом. — Чую, без приключений не обойдётся. А пока — переночуй. Утром решим.

Издалека, с перевала, за ними наблюдала серая тень с тёмными кольцами на хвосте. Искра с трудом, но услышала суть разговора. И впервые за долгое время ей показалось, что лёд в глазах Юнгура дал тонкую, едва заметную трещину.

Глава 4. В путь

Ночью Юнгур не спал. Он лежал на выступе Каменного Карниза, смотрел на три звезды и вспоминал. Лавина снилась ему каждую ночь — один и тот же грохот, один и тот же белый саван, накрывающий всё живое. Но сегодня сон не шёл. Вместо него в голове звучал голос Бурана: «Ты когда-нибудь был справедлив к себе?»

К себе.

Он никогда не думал о себе как об отдельном существе. Он был функцией. Он решал чужие споры, потому что свои решить не мог. Как можно решить спор между жизнью и смертью? Жизнь говорит: «Иди дальше». Смерть отвечает: «Нет, останься здесь, с нами».

Он перевернулся на другой бок, но вопрос Бурана ворочался вместе с ним, не давая покоя.

Под утро, когда тёмные вершины только начали сереть, к нему пришли двое. Горностай — кирпично-коричневого цвета с белым брюхом, поджарый и нервный. И хорёк — приземистый, с хитрыми глазками-бусинками. Они волокли вдвоём небольшой, но туго набитый мешок.

Увидев мохнатую храпящую гору за спиной Юнгура, они встали как вкопанные. Барс проследил за их взглядом и покачал головой — ничего страшного, продолжайте.

Зверьки переглянулись — оказывается, вот с какими великанами барс имеет дело. Они прониклись ещё большим уважением к Юнгуру.

Горностай выступил вперёд, деловито погладил усы и объявил:

— Юнгур, рассуди! Я говорю: через три дня будет солнце. Ясно, тепло, без единого облачка. Моя бабка почувствовала — у неё суставы никогда не врут.

— А я говорю: будет дождь! — перебил хорёк, брызгая слюной. — У меня шерсть вьётся к непогоде, а сегодня с утра — как пружина. Ливень будет, вот увидишь!

— Солнце!

— Дождь!

— Солнце, говорю тебе, ты, нора подземная!

— Сам ты мышь недощипанная!

— Тихо, — сказал Юнгур. Всего одно слово, но ветер, казалось, на мгновение стих.

Спорщики замерли.

— Мы сбросились, — пояснил горностай, кивая на мешок. — Каждый по половине. Сушёные суслики. Отборные. Кто угадает — тому всё.

Барс внимательно посмотрел на мешок. Потом на небо. Потом на горностая. Потом на хорька. Пауза затягивалась, и оба зверька начали нервно перебирать лапами.

— Я забираю мешок себе, — произнёс Юнгур спокойно.

— Что?! Почему?! — возмутились оба хором.

— Потому что вы спорите о том, чего ещё нет, — барс говорил медленно, словно объяснял котятам. — Через три дня может быть солнце. А может быть дождь. А может быть — и солнце, и дождь одновременно, и тогда над Вершиной Ветров встанет радуга. Вы не знаете. Я не знаю. Вершина Ветров только знает, но она в споре не участвует. Значит, единственный, кто точно получит сусликов, — это тот, кто не спорит. То есть я.

Горностай открыл рот, чтобы возразить, но Юнгур поднял лапу, и тот осёкся.

— Если будет солнце, — продолжил барс, — я отсыплю тебе половину мешка, потому что ты угадал. Если будет дождь — половину получит хорёк.

— А если радуга? — хитро прищурился хорёк.

Юнгур чуть склонил голову набок, и в его серо-зелёных глазах блеснуло что-то очень древнее, дикое.

— Если радуга — я точно оставлю всё себе. Потому что радуга — это знак, что спорить вообще не надо. Радуга мирит всех. И того, кто это понимает, она награждает.

Зверьки переглянулись. Возразить было нечего.

— Приходите через три дня, — сказал барс, подтягивая мешок лапой. — Узнаете погоду и свою судьбу.

Когда ходоки ушли, ворча под нос, но без злобы, Юнгур долго смотрел им вслед. А потом понял: он устал. Не от этого спора — от всех. Не потому, что они глупые. Хотя бывало всякое. А потому что за эти годы сердце его начало черстветь, как старый мох на солнце.

«Нужно отвлечься, — подумал он. — Нужно идти».

— Буран, — позвал он, когда солнце уже поднялось над вершинами и залило карниз золотом. — Мы идём?

Медведь дрых, развалившись на брюхе. Огромная туша мерно вздымалась и опускалась, а лапы подёргивались — видимо, во сне он за кем-то гнался.

— Куда? Кто? Когда? Почему без меня? — забормотал Буран, резко вскидывая голову и хлопая глазами. — Я не сплю! Я просто… моргнул.

— Вставай, лежебока. Пора. — Юнгур толкнул его лапой в бок. Толкнул легонько, но медведь всё равно покачнулся. — К Озеру Полумесяца.

Буран протёр глаза, зевнул во всю пасть и с хрустом потянулся.

— К Озеру…

— Говорят, оно лежит за тремя хребтами, и вода в нём такая чистая, что видно дно глубоко-глубоко. И ещё говорят, — барс сделал паузу, — что там медведицы — самые красивые и умные в тайге.

Буран мгновенно проснулся. Глаза его заблестели.

— Откуда знаешь?

— Ко мне приходят разные звери, — ответил Юнгур, отводя взгляд. — Они рассказывают. Я слушаю.

— А ты сам зачем всё-таки идёшь? — Буран склонил голову набок, и в его голосе прорезалась непривычная серьёзность. — Не только же ради меня?

Юнгур молчал. Он смотрел на заснеженные вершины, потом на тропу, уходящую на восток. Ветер трепал его серебристую шерсть.

— Вчера ты спросил: справедлив ли я к себе, — заговорил он наконец. — Я не знаю ответа. Я иду, чтобы понять: справедлив ли я к себе, когда остаюсь на месте. Или справедливость — это иногда уходить, чтобы вернуться.

Медведь задумчиво поднял глаза к небу. Потом закивал — медленно, весомо, как мудрец мудрецу. Хотя, судя по его взгляду, он не совсем понял сказанное, но почувствовал: это важно.

— Тогда идём, — прогудел он. — В путь. И… — он огляделся, — хотелось бы чем-нибудь перекусить. Что-то я голодный.

Юнгур пододвинул к нему мешок.

— Вот. Сушёные суслики. Половина наша. Угощайся.

Буран запустил лапу в мешок, выудил горсть и с чавканьем захрустел.

— М-м-м… Вкусно! — прожевав, он уставился на барса. — Ты что — сусликов сушишь?