Бесплатный фрагмент - Заметки Сумасшедшего

Заметки Сумасшедшего

Ключник

Внизу, под асфальтом, где город гниёт,

И стоками плачет в объятья каналов,

Сидел человек, потерявший счёт лет,

Оглохший от визга и лязга металлов.

Каморка пропахла латунной пыльцой,

Машинным расплавом и старой слюдою.

Старик был сутулым, с рубцом над губой,

С глазами, промытыми ржавой водою.

Он делал ключи. От квартир и от касс,

От пыльных шкатулок, от камер острога.

Он видел в металле связующий паз,

И в ремесле этом был вместо Бога.

Но было в профессии тайное зло.

Когда раскалялся резец до предела,

В кольцо заготовки, как будто в стекло,

Смотреть запрещалось. Но всё же хотелось.

Творец иногда подносил к глазу ключ,

Ещё не остывший, хранящий вибрации.

И сквозь этот маленький, узкий обруч

Он видел изнанку людской декорации.

Сковав ключ от спальни — он видел во тьме,

Как нечто с паучьей, кривою спиною

Сидит на груди у жены в полусне

И дышит в лицо ей сырой паутиною.

Сковав ключ от банка — он видел подвал,

Где золото жрали безглазые черви.

Он видел. Боялся. И тупо молчал,

Храня свои тайны в стальном интерьере.

Ноябрьской ночью, когда даже снег

Казался чернее обычного пепла,

Ступенями скрипнул слепой человек…

Иль просто фигура, что в сумраке слепла.

В дверях появился сухой силуэт,

В пальто необъятном, проеденном молью.

Не скрипнули петли. Не дрогнул паркет.

В каморке запахло гвоздикой и солью.

«Мне нужен дубликат», — он произнёс,

Слова обронив, как сухие опилки.

И странный предмет на столешницу снёс —

Кусочек чернеющей, странной отливки.

То был оттиск скважины. Чёрный сургуч,

А может быть, плоть неизвестных рептилий.

«Сумеешь ли выточить правильный ключ?

Я щедро плачу. И без лишних усилий».

На стол перед мастером брякнул кошель,

В котором монеты не звякали — выли.

Старик взял тот слепок. Он был слишком сложен.

Не ровный зигзаг, не простая деталь —

В нём хаос извилин был страшно заложен,

Сплетаясь в тугую, больную спираль.

В нём корни с шипами, двойная резьба,

Внутри него словно бы тихо стонали.

И мастер кивнул, ведь такая судьба…

Заказчик исчез, растворившись в печали.

Оставшись один, он встал за станок,

И выбрал металл — ледяной и блестящий.

Но сплав упирался. Он резался впрок,

Скрипел под фрезой, словно зверь настоящий.

Станок завизжал, будто резали кость.

Сверло обломилось, сверкая осколками.

Кузнец вбивал в сердце фантомную злость,

Работая надфилем, словно иголками.

Металл упирался. Он пачкал ладонь,

А стружка шипела, прожигая одежду.

Но в мастере вспыхнул рабочий огонь —

Он выточит ключ, оправдав ту надежду!

К утру, когда пальцы стёрлись до ран,

И пот застилал покрасневшие веки,

Лежал на столе идеальный титан.

Ключ был готов. И затихли помехи.

Тяжёлый, зубчатый, похожий на клык,

Изъятый из челюсти мёртвого бога.

В нём прятался чей-то задушенный крик,

В нём спала гнетущая разум тревога.

Старик, замирая, взял ключ со стола.

Привычка взяла над рассудком контроль.

Поднёс ушко к глазу. И лампа ушла.

Осталась лишь тьма и фантомная боль.

Сквозь узкое кольцо он увидел простор.

Там не было комнаты, шкафа иль сейфа.

Там был бесконечный, живой коридор

Из плоти гниющей незримого шлейфа.

Стенанья бесчисленных сорванных связок,

Сплетенье конечностей, бледных, слепых.

Там не было жизни, там не было сказок,

Там бездна смотрела из впадин пустых.

И в центре — ОНО. Как нависший карниз,

Из тысяч ртов и разверстых гортаней.

Оно поджидало, спускаясь всё вниз,

Скрываясь в густом, тошнотворном тумане.

Оно ожидало, когда упадёт

Последний затвор, отделяющий наши миры.

И вдруг… эта масса рванула вперёд,

Из каждой зияющей чёрной дыры!

Кузнец отшвырнул этот проклятый ключ!

Упал на колени, сбивая дыханье.

Он был так наивен. Он был так везуч…

До этого жуткого часа созданья!

Он понял весь ужас, пришедший к нему.

Он вспомнил изгибы. Он вспомнил спирали.

Тот оттиск не в банк, не в чужую тюрьму.

Его не в чужие двери вставляли!

Тот слепок был точной, детальною копией

Замка, что висел на его же двери!

Замка, что откован был против стихии,

От тварей, что ждали свой час изнутри!

Тяжёлого, мощного, с тайной резьбой,

Который он сам для себя разработал,

Чтоб отгородиться от мира стеной,

Чтоб липкий кошмар его душу не глодал.

Оно не могло в этот мир проскользнуть.

Замок был надёжен. Охранная руна.

Оно — заказало ему этот путь!

Его же руками порвалась струна!

Снаружи раздался скрежещущий шаг.

Ступень за ступенью. Всё ниже и ниже.

Старик отступал в леденеющий мрак,

А нечто к порогу спускалось всё ближе.

Под дверью скользнула чернильная тень,

Повеяло солью, гнилой древесиной.

Закончилась ночь, но не начался день.

В каморке запахло болотной трясиной.

Из-под двери, тонкой нитью смолы,

Протиснулось щупальце, бледно-слепое.

Нащупало стружку, стальные углы,

Нащупало лезвие в луже покоя.

Нащупало ключ, что лежал на полу.

Обвило. Втянуло под щель, за порог.

Творец закричал, забиваясь в углу,

Смотря, как сбывается гибельный рок.

Снаружи вздохнули. Утробный смешок

Раздался в подъезде, проклятьем звуча.

Раздался щелчок. И стальной язычок

Послушно вошёл в пазы от ключа.

Дверь медленно дрогнула. Жалобно скрипнула.

И бездна шагнула к нему на порог.

Латунное Сердце

Свинец небес давил на крыши зданий,

Тянулся смог из труб, как грязный шёлк.

Был город полн гнетущих ожиданий,

И в подворотнях стон бродяг умолк.

Век шестерён, цилиндров и мазута

Коптил фасады, отравляя кровь.

А для меня застыла здесь минута,

Убив надежду, веру и любовь.

В моём кармане мёртвою колодой

Лежал брегет, застыв на цифре «три».

И вместе с этой сломанной природой

Остановилось что-то изнутри.

Я брёл сквозь дождь, стирая в кровь подошвы,

Туда, где гниль въедалась в кирпичи.

Среди аллей, где прятались вельможи

И резали друг друга лихачи.

В конце слепой и узкой горловины

Качался знак — огромный циферблат.

В нём стрелки, словно ржавые лучины,

Манили в свой хронометричный ад.

Я приоткрыл дубовую калитку,

Раздался звон, как поминальный стон.

Здесь время превратили в злую пытку,

Здесь каждый угол был порабощён.

Стучали сотни маятников в такт,

Сплетаясь в монотонный, жуткий ритм.

Здесь не было ни таинств, ни преград,

Лишь сухой треск механических молитв.

Сквозь пыль веков, сквозь запах канифоли,

Машинных масел, меди и сурьмы,

Возник старик, не ведающий боли,

Владыка этой тикающей тьмы.

Глаз был сокрыт в стальном монокуляре,

А пальцы — как изящный инструмент.

Он жил в своём искусственном угаре,

Где вечностью становится момент.

«Мои часы… — пробормотал я хрипло,

Клеёнку мокрую сжимая на груди.

— В них сердце благородное погибло,

Ты механизм, молю, освободи».

Он взял брегет. Скривились тонко губы.

Раздался скрежет сжавшейся пружины.

Он вскрыл его, как будто резал трупы,

Разбив стекло в преддверии кончины.

«Они мертвы, — ответил голос сух,

Как скрежет шестерён в пустых часах.

— Но дело не в металле, милый друг.

Поломка в вас. В слепых, живых сердцах.

Вы сбились с такта. Ваша плоть гниёт.

Стучит в груди аритмией беда.

И этот жалкий, сбивчивый завод

Вас приведёт в могилу навсегда».

Я вспыхнул гневом, бросился к дверям,

Но воздух стал тяжёлым, как свинец.

Прилипли ноги к доскам и гвоздям,

Я осознал: вот здесь мне дан конец.

Смолистый дым из медной курильницы

Сковал гортань, парализуя нерв.

Я падал в бездну, не сомкнув ресницы,

Как брошенный на стол недвижный стерв.

«О, не дрожите. Плоть — такая мерзость.

В ней столько слизи, хаоса, воды.

Я проявлю спасительную дерзость,

Избавлю вас от этой ерунды».

Сверкнуло шило. Взрезав мне грудину,

Раздвинул он ключицы, как щипцы.

Впустил сквозняк в живую паутину,

Где бились вен кровавые концы.

Я выть не мог. Лишь судорога глаз

Кричала о чудовищных мученьях.

А часовщик, свершая свой заказ,

Копался в окровавленных сплетеньях.

«Какая грязь…» — он вырвал моё сердце.

Комок из жил, пульсирующий страх.

Оно забилось в страшном иноверце,

В его костлявых, старческих руках.

Он бросил плоть мою в большое сито,

Где плавали такие же сердца.

И кровь стекала медленно и сыто,

Питая мрак без края и конца.

А из ларца он вынул шестерни,

Латунью блестящий, новенький мотор.

«Смотри, мой друг. В них больше нет вины.

В них идеален каждый косогор».

Он вставил медь в зияющую рану.

Прибил пружину к хрящику гвоздём.

И прикрепил к невидимому крану

Клубок из проволок, горящих серебром.

Ввинтил мне в лёгкие тугие меха,

Защёлкнул на груди стальной замок.

Лишив сомнений, боли и греха,

Он преподал мне вечности урок.

«Завод на век», — пропел он, вставив ключ

Мне в грудь, под ключицу, со скрипом повернул.

И ток прошёл, как раскалённый луч,

Я в новом теле с ужасом вздохнул.

Тик-так. Тик-так. Внутри стучал металл.

Мой пульс исчез. Остался только ход.

А часовщик мне кожу залатал,

Закрыв в груди зияющий проход.

Дурман спадал. Я встал с его стола,

Не чувствуя ни холода, ни жара.

Моя душа, что раньше в теле жгла,

Исчезла в дыме этого угара.

И тут я понял, вглядываясь во тьму:

Вдоль стен стояли вовсе не часы!

Сквозь бронзу, медь и плотную тесьму

Смотрели человечьи мертвецы.

Манекены, зашитые в костюмы,

С глазами из стекла, качали головой.

Их животы скрывали те же трюмы,

Где тикал механизм, бездушный и слепой.

Они стояли, запертые в вечность,

Отдав свою органику во мрак.

Старик забрал их боль и человечность,

Взамен оставив лишь пустой тик-так.

«Вы идеальны, — прошептал творец.

— Идите в мир. Несите точный счёт.

Вы больше не сорвётесь, молодец,

И время вас отныне не убьёт».

Я вышел вон, под моросящий дождь.

Тяжёлый шаг. Металла мёртвый лязг.

Во мне теперь не закипает дрожь,

Избавлен от земных и жалких дрязг.

Теперь я тень. Я холод ржавых луж.

В моей груди не бьётся, а стучит.

И если в городе замрёт одна из душ,

Знать, это я пришёл за ней в ночи.

Я вырву сердце. Выпью ваш завод.

Мне для пружин нужон горячий жир.

Ведь мой латунный, дьявольский живот

Обязан тикать, пожирая мир.

А там, во мраке, в царстве канифоли,

Смеётся тот, кто выкрал мою суть.

Ищите знак… Избавитесь от боли.

Но не пытайтесь время обмануть.

Волшебный Фонарь

Я воскрешал изломанные вещи,

Чинил щиты, клинки, колокола.

В моих тисках, где сталь была зловещей,

Свистела пыль и плавилась смола.

Я в строй вводил кареты и мушкеты,

Чинил органы, трости и весы.

И даже золочёные лорнеты

Небесной, поразительной красы.

Но как-то раз из серого тумана

Ко мне зашёл простуженный старик.

Принёс фонарь, изъятый из кургана,

Где бронзой скалился ужасный лик.

«Он не горит, — шепнул он, отступая. —

В нём больше нет сияния огня».

Исчез во тьме, как тень земли слепая,

Оставив с этой мерзостью меня.

Я взял фонарь. Холодный, скользкий сплав,

Где вместо рун — сплетение костей.

Я вскрыл замок, всё с силой разорвав,

Чтоб заменить источник для теней.

Открыл затвор. И выронил пинцет.

Там не было фитильной бахромы.

Там плавал глаз, струящий бледный свет,

Живой кусок пульсирующей тьмы!

От линзы к нервам шёл тугой сургуч,

Я прикоснулся к влажному стеклу.

И глаз зажёгся! Мертвенный, злой луч

Ударил в стену, прорезая мглу.

Из линзы лился необычный свет,

А вязкий текст забытого псалма.

И каждый новый вспыхнувший куплет

Сводил мой разум медленно с ума.

Луч разбивался на кривые строки,

А не полосками, во тьму скользя.

Взлетая хаотично, столь жестоки,

Смотреть на это смертному нельзя.

Те строки вылетали чёрным дымом,

Заполнив всё вокруг сплошной стеной.

И я стоял в кошмаре нестерпимом,

Охваченный удушливой волной.

Я кашлял кровью гибельных заклятий,

Слова внутри царапали гортань.

Средь мастерской, ремней и рукоятий,

Я сам шагнул за ледяную грань.

Теперь я страж оптической темницы,

Где плачет глаз, транслируя свой яд.

И из моей оторванной глазницы

Струится тот же дымный, чёрный ад.

Костяной Алтарь

Тяжёлый смог, как саван шерстяной,

Сдавил кварталы кирпичной тесноты.

Был этот город болен тишиной,

Где задыхались чахлые мосты.

Век механизмов, пара и угля

Коптил стекло в бесчисленных домах.

Здесь даже камни пахли, как земля,

Храня в себе первопрестольный страх.

Я брёл во тьме. Меня сжирал недуг.

Мой правый нерв, пульсируя, пылал.

Сковал мне скулы агонии испуг,

Я, как скулящий пёс, слюну глотал.

Искал спасенья в сумрачных дворах,

Среди брусчатки, слякоти и луж,

Туда, где на проржавленных штырях

Качался знак — спаситель грешных душ.

Эмалевый, надколотый резец

Блестел в лучах неярких фонарей.

Я постучал. Шагнул во мрак, сулящий мне конец,

За грань тяжёлых кованых дверей.

В прихожей время замерло в пыли.

Стучали мерно ходики в углу.

Здесь запахи безумия цвели:

Карболка, йод и плесень на полу.

Анатомический гнилой плакат

Смотрел со стен пустою бездной глаз.

И черепа изломанный фасад,

И схемы нервов — словно тайный лаз.

Раздался шаг, бесшумный, словно кот.

Из темноты шагнул нездешний муж.

Высокий рост, искривлённый чуть рот,

И в линзах луп — сиянье мёртвых стуж.

Его манишка пахла стариной,

Сюртук сидел, как на скелете фрак.

И он кивнул, маня меня рукой,

В свой кабинет, в свой бесконечный мрак.

«Бессонница? Иль флюс принёс вам ад? —

Спросил он тихо, словно без лица. —

Пожалуйте в мой скромный аппарат,

Избавим от мучений до конца».

Я сел. Скрипучий пыточный станок

Обнял меня, скрипя, как старый гроб.

Ремни змеёй скользнули возле ног,

И пот холодный оросил мой лоб.

Блестели в ряд изогнутые клещи,

Свёрла, крюки, кованый пинцет.

И мне казалось: неживые вещи

Шептали мне, что здесь спасенья нет.

Он взял иглу. Прозрачный мутный сок

Вонзил мне в вену, а не в плоть десны.

Я ощутил, как рвётся волосок,

Как тело падает в глухие сны.

Но разум жил! Проклятье, я был зряч.

Мои глаза смотрели в потолок,

Где надо мной склонялся мой палач,

Чей замысел был дьявольски жесток.

«Анестезия — это самообман, —

Пропел дантист, готовя свой металл. —

Вы в полном здравии. Вы здесь. Вы — мой капкан.

И ваш черёд служить мне, сэр, настал.

Вы думали, что зуб — лишь кость и прах?

О нет, мой друг, в корнях таится суть.

В них кроется животный древний страх,

В них памяти извилистый маршрут!»

Он вставил в рот мне расширитель свой.

Раздался хруст. Сустав покинул паз.

Крючок вонзился в нерв безмерно злой,

Из горла вырвав хриплый, сдавленный глас.

Он рвал не зуб. Он скальпелем вскрывал

Живую ткань, сдирая с кости скальп.

Я в дикой боли плакал и стонал,

Срываясь в пропасть окровавленных Альп.

Щипцы сомкнулись. Резкий, мерзкий звук —

Как ствол, обрушившийся на траву.

Он выдрал корень, вырвав сердца стук,

Он разорвал сознанье наяву.

Но в луже крови на его щипцах

Светился не эмалевый резец,

А тусклый сгусток в голубых лучах —

Кусок души, пульсирующий мертвец.

Он подошёл к огромному шкафу,

Откинул бархат, обнажив стекло.

И я узрел безумную строфу —

То, что во тьме безгласно и мертво.

Там сотни душ в растворе бились в такт,

Скулили безголосые уста.

Свершал свой алхимический он акт,

Бросая мою искру в пасть куста.

Внизу, под полом, зарождался рык.

И чавканье прожорливых клыков.

Дантист кормил Того, кто там привык

Жрать слабых духом, как слепых рабов.

«Кость к кости, — прошептал он, возвращаясь. —

Из зубов я строю трон для божества!»

И снова клещи, в плоть мою впиваясь,

Творили торжество коварства и греха.

Он вырвал всё: моляры и клыки.

Я захлебнулся собственной рудой.

Ломались дёсны. Рвались узелки.

Мой рот стал страшной, чёрной пустотой.

Все тридцать два. Все вспышки дикой боли.

Все тридцать два оторванных куска.

Он вычистил меня, лишив всей воли,

И в череп влилась чёрная тоска.

Я был опустошён. Живой мертвец.

Кровавый фарш зиял в моём лице.

Я ждал, когда придёт всему конец,

В безжалостном и проклятом кольце.

Но он вздохнул. Отёр со лба свой пот.

Достал из ящика шкатулку из свинца.

«Чтоб не пугали вы честной народ,

Я подберу вам новые с конца…»

На бархате лежали жёлтые клыки.

Гнилые, с чёрным камнем, в пятнах гноя.

«Я снял их с тех, кто сгнил на дне реки,

А этот снят с убитого изгоя.

Вот зуб безумца, вот резец блудницы,

Что умерла от хвори в сточной яме.

Вот корень той, что прыгнула с больницы,

Разбив свой череп жёсткими камнями».

Он брал их. И вбивал в мои пустоты.

Сшивал суровой ниткою края.

Я чувствовал чужие нечистоты,

И понимал, что я теперь — не я.

Чужая ярость впитывалась в мозг.

Чужие страхи лезли по хребту.

Я слышал шёпот повешенных розг,

Я видел их, шагнувших в пустоту.

Ремни упали. Врач оттёр свой скальпель.

Я рухнул на пол, выблевав слюну.

И сотня тысяч новых, страшных капель

Вписали в мозг мой новую вину.

Я встал, шатаясь. Зеркало в стене

Явило мне чудовище из мглы.

С улыбкой жёлтой, страшной, как во сне,

С глазами цвета ледяной смолы.

Я зарычал чужим, гортанным эхом.

В моих зубах забился дух убийц.

Дантист ответил тихим, жутким смехом,

Смотря на то, как я срываюсь ниц.

«Идите, сэр. Вы голодны теперь.

Несите в мир проклятую заразу».

Он распахнул передо мною дверь,

И я шагнул, покорствуя приказу.

Тяжёлый смог. Мерцанье фонарей.

Я шёл во тьму, не помня своего.

Лишь жажда тёплой крови всё сильней

Взрывала череп. Больше — ничего.

Мои клыки, чужие и гнилые,

Скулили в жажде плоть живую рвать.

Я растворился в этой страшной были,

Я вышел в ночь, чтоб убивать и жрать.

А в том квартале сгнил вечерний свет,

Скрипит над дверью дьявольский резец.

А если боль — для вас преграды нет.

Дантист вас ждёт. И здесь вам всем конец.

Поэзия Палача

Я строю строфы из хрустящих шей,

В сыром подвале, где снуёт слепень.

Среди гнилых и выцветших камней

Творится мой жестокий, страшный день.

Мой инструмент — не лёгкое перо,

А ржавый клещ, секира и свинец.

Вскрываю я дрожащее нутро,

Сплетая рифмы из людских сердец.

Здесь нет бумаги, только бледный холст

Спины, дрожащей под тугим ремнём.

Мой слог тяжёл, пугающ, слишком толст,

Он выжжен раскалённым здесь огнём.

Вам кажется, что я простой мясник,

Чьи руки в алой плещутся вине?

Но каждый хриплый и предсмертный крик —

Симфония, что зазвучит во мне.

Я помню всех, чей взгляд поблёк и стёк,

Кого на дыбу медленно тянул.

Как с хрустом рвался каждый позвонок,

И с воплем в луже крови утонул.

Где в этой луже зацветал камыш

Людских надежд, растоптанных в труху.

Ты под ножом моим сейчас дрожишь,

А я ищу метафору в паху.

Смотри на лезвиё: оно блестит,

В нём отражён твой перекошенный оскал.

Твой страх меня сегодня вдохновит,

Я этот трепет с жадностью искал.

Снимаю кожу длинной полосой,

Как будто ленту с праздничных даров.

Твой голос, прерывистый и косой,

Становится пронзительней ветров.

Я расставляю знаки препинанья:

Вот здесь — удар, лишающий зубов.

Тут — запятая долгого страданья,

Где мышцы рвутся без пустых слогов.

Вонзаю гвозди в мягкую ладонь,

Фиксируя пергамент на доске.

В твоих глазах я вижу злой огонь,

Что бьётся мотыльком в тугом тиске.

Мой эшафот — огромный, чёрный стол,

Где я пишу трактаты о конце.

Твой стон протяжен, жалок и тяжёл,

Слеза застыла в гипсовом лице.

А вот идёт горбатая толпа,

Что смотрит, как рождается шедевр.

Их мысль убога, мертвенно слепа,