Бесплатный фрагмент - Замурованная истина

— Ох, и воняет же здесь, — Капустин поставил ногу на подножку экипажа, вырвал листок из своего блокнота, скомкал его и принялся счищать грязь с лакированного ботинка. — Сколько ещё ехать, доктор?

— Ещё столько же, около часа, — ответил я и только хотел уверить его, что с запахом он постепенно свыкнется, как меня перебил возбуждённый женский голос с другой стороны экипажа:

— Жорж! Здесь действительно дьявольское место! Я кожей чувствую какую-то зловещую ауру!

Извозчик, сидящий на козлах, покачал головой и перекрестился.

— Ах, надо было взять с собой мадам Левскую, ей бы точно понравилось в этом сатанинском захолустье!

Наша бойкая спутница не стеснялась вворачивать в разговор словечки «адский», «зловещий» и им подобные. Но насчёт «дьявольского места» дамочка совершенно права. Оно и в самом деле не особенно подходит для загородных прогулок.

Её супруг Жорж битый час проедает мне плешь, жалуясь на запах болотных испарений. Добавьте сюда гнетущий унылый пейзаж, скучное однообразие которого подчёркивают бесконечно тянущиеся вдоль дороги потемневшие стволы деревьев, замершие в неподвижной трясине. В абсолютной тишине, не нарушемой даже птицами, охватывает тягостное чувство, будто подступившая к чахлой дороге болотная жижа вот-вот тебя поглотит.

Я не был в этих местах очень давно, но каждый раз, когда оказываюсь здесь, у меня возникает одно и то же ощущение, будто края эти каким-то непостижимым образом отстали от безостановочного движения времени…

Впрочем, нашу загородную прогулку пора было продолжить, и мне пришлось окликнуть Елизавету, увлёкшуюся потусторонними проявлениями:

— Госпожа Капустина, не удаляйтесь от дороги. Эти болота — чрезвычайно коварная штука, уверяю вас. Засосёт — не успеете оглянуться.

— Прям так и засосёт? — недоверчиво улыбнулся её супруг.

— Не успеет мадам ещё пару раз чёрта помянуть — одна только шляпка на грязной жиже останется.

— В самом деле, Лизон, — Жорж, наконец, управился со своими ботинками, — не увлекайся. Да ты испачкаешься, в конце концов!

Мадам Капустина, придерживая обеими руками подол платья, продолжала скакать по кочкам, словно большая белая цапля.

— Всё-таки надо было взять хотя бы астрологическую доску. Сейчас могли бы устроить здесь сеанс, — не унималась она.

— Перед сеансом хотя бы потрудитесь привязать себя вожжами к экипажу, — проворчал я, утомлённый её суетой.

— Извольте объясниться, — Елизавета замерла, непонимающе уставившись на меня и продолжая удерживать подол платья. Лицо её раскраснелось от избыточной активности.

— Ежели трясина вас вдруг прихватит — лошади вмиг наружу вытянут.

Женщина подскочила к мужу, сердито покосившись в мою сторону, и чмокнула его в щёку:

— Думаю, Жорж, у тебя всё получится!

— О, да, — Капустин пригладил напомаженные волосы. — Я уже чувствую, как вдохновение нахлынуло на меня. Это будет потрясающая книга.

«Так вот, ты какое — вдохновение», — язвительно подумал я, втягивая носом затхлый болотный воздух.

Лицо Жоржа сделалось чрезвычайно важным и самодовольным.

— Ну что, пора? — обратился он ко мне.

— Конечно, пора ехать, — мадам Капустина с присущей ей прытью полезла в экипаж. — Поторопитесь же, господа! Ах, Жорж, мне так не терпится увидеть это адское место!

Извозчик в очередной раз покачал головой, что-то проворчал, и мы наконец-то снова тронулись в путь.

А теперь придётся ненадолго вернуться к событиям, предшествующим нашему, с позволения сказать, путешествию. Намедни ко мне домой заявился курьер из уездного полицейского управления. В кои-то веки я сподобился внимания своего бывшего начальства. По прибытии меня самолично встретил Семён Ипполитович Кресс, уполномоченный по тюремному хозяйству.

— Ну, здравствуй, здравствуй, Яков Михалыч! Небось, позабыл уже сюда дорогу? — он энергично и долго тряс мне руку прежде, чем провёл в свой кабинет. — Решил, вот, организовать разминку твоим старым костям. Наверное, скучновато на пенсии-то?

— Да уж, старость подкралась незаметно, — я огляделся по сторонам. — Пока ступеньки одолел — порядком подзапыхался. Таким макаром не заскучаешь.

За пять с лишним лет здесь почти ничего не изменилось. Громкие ходики с потемневшими от времени ангелочками отсчитывали мгновения неумолимого хода времени. Покосившийся шкаф, заставленный пыльными, никогда не трогаемыми книгами. От беспорядочно наваленных сверху распухших папок, перевязанных верёвочками, он покосился еще сильнее, даже боязливо было лишний раз прикасаться. А Государь со стены всё так же безразлично вынужден взирать на суетливого хозяина кабинета, шаркающего день-деньской по закапанному чернилами и усеянному сургучной крошкой полу.

— Да ты присаживайся, — Кресс пододвинул к столу одно из кресел. — Сейчас чаёк подоспеет.

— Отчего ж царственный лик так мухами засижен? — не утерпел я с претензией, успев с непривычки утомиться от мельтешения Семёна Ипполитовича перед глазами.

— Как углядел, старый бес? — изумился он, выворачивая шею к портрету на стене.

— Молодёжь углядит, у них, чай, зрение поострее. Пущаешь молодых-то в свою каморку? А я догадался просто. Что мухам ещё засиживать? Не твою же макушку плешивую.

— Узнаю эскулапа Савичева, — улыбнулся Кресс. — От старости откажут ноги, ослепнут глаза, а язвительности останется через край.

— И тебе не хворать, крыса амбарная.

Мы рассмеялись, памятуя, как подшучивали друг над другом в былые дни.

— А ты, Семён, я погляжу, всё корпишь над бумажками? — кивнул я на груду исписанных листков на столе.

— Эх, — он вяло отмахнулся, — скорей бы тоже на пансион. У меня это хозяйство — вот где! — завхоз хлопнул себя по загривку. — Нынче вообще прыгаю, аки чёртик в табакерке — комиссию ждём. Вздохнуть некогда, а тут ещё этот писака привязался…

— Какой писака?

— Да Капустин, — Кресс прочитал непонимание в моих глазах. — Ты разве не знаешь его? Весьма популярная в Петербурге личность.

Он резво вскочил и разлил по кружкам подоспевший на примусе чай.

— Капустин энтот, да жена егошняя пишут всякие страшенные книжки. Барышни страсть как любят его писанину. И мои дочери туда же: начитаются этой галиматьи перед сном, а потом визжат от каждого шороха, как резаные.

Завхоз отхлебнул из кружки и крякнул, обжёгшись.

— Так вот, этот паршивец решил написать новую книжку, — он замялся и исподлобья глянул на меня. — Про Зелёные Камни…

Я сразу нахмурился. Дело в том, что Зелёные Камни — это значительный кусок моей уже почти прошедшей жизни. Так называли крепость, в которой в своё время размещалась тюрьма. В её стенах я имел честь служить врачом в течение почти четверти века. Вот уже несколько лет как тюрьма закрыта, но пустующая крепость так и осталась в ведении управления. Меня не могла обрадовать идея, что какой-то писатель станет ублажать непредвзятого обывателя россказнями о моём прошлом. К тому же, я начал догадываться о причине сегодняшнего визита к Крессу.

— Так и пусть себе строчит, покуда хватит фантазии. Небось, не запрещено.

— Просто так не желают-с. Хочет прежде осмотреть крепость, пощупать всё сам, побеседовать с очевидцами — метода такая, — Семен Ипполитович ехидно усмехнулся.

— Послать его ко всем псам! Невелика птица, — по взгляду Кресса я ещё сильнее убедился, куда тот клонит. — Коль новую книжку не накорябает — ты своим дочуркам нервы сбережёшь.

Он развел руками:

— Нельзя-с. Имеет связи и бумагу оттуда, — завхоз закатил глаза к потолку, — с предписанием оказывать содействие и не препятствовать, так сказать, творческому поиску.

— Прям, таки, оттуда? — я указал пальцем на портрет за его спиной. — От облюбованного мухами?

— Яков Михалыч, ну в самом-то деле! — он перешёл на шёпот. — Почти оттуда.

Семен Ипполитович тяжело вздохнул:

— Просьба у меня к тебе, Яша. Свози ты его в крепость, поводи по этажам, расскажи что-нибудь. Потратишь на них не больше дня, а мне ну ни как! Ни минуты у меня свободной, — он достал платок и утёр лоб.

— Вот так-так, — я взял кружку с чаем и откинулся в кресле, — ну и удружил, Семён Ипполитыч.

— Ты уж выручи меня, Яков Михалыч, а писатель в долгу не останется — оплатит тебе за беспокойство, сколько скажешь. Да и всё равно лучше тебя Зелёные Камни никто не знает, — тут он усмехнулся и достал из стола книгу. — Вот, подарил мне своё сочинительство, называется «Кровавое послание мертвеца», хе-хе. Даже автограф для моих дурёх чиркнул — вот будет радости-то…

В это время раздался стук в дверь, и в кабинет вошли двое: элегантный господин в модно пошитом костюме и лакированных туфлях и дама с блестящими глазами, одетая в пышное белое платье.

— А вот и наш любезный господин литератор, — Кресс проворно выбежал из-за стола им навстречу. — Позвольте вам представить доктора Савичева Якова Михайловича, о котором я вам рассказывал.

«Старый хрыч, уже и разболтать что-то успел, — подумал я. — Наплёл, поди, с три короба».

Господин приподнял шляпу, продемонстрировав напомаженные волосы:

— Очень приятно-с. Жорж Капустин. А это — моя супруга. Мадам Елизавета Гурич-Капустина.

Мадам Капустина кивнула.

— Мое почтение, — я не без усилий поднялся с кресла и поклонился в ответ.

— Покорнейше благодарю, господа, за расположение к моей славной задумке, — продолжал писатель.

— Осмелюсь заметить, что я покамест ни с чем не согласился, — возразил я.

Мои слова не произвели на Капустина никакого эффекта, а вот его супруга сразу изменилась в лице, сделавшись совершенно растерянной.

— Мы как раз с Яковом Михайловичем обсуждали перед вашим приходом-с, — виноватым тоном поспешил объясниться Кресс. — Я толком не успел ему осветить, так сказать, всех тонкостей.

Семён Ипполитович стоял между нами с писателем, переводя взгляд с одного на другого.

— В таком случае мы могли бы пока…, — Капустин кивнул в сторону двери.

— Что вы, что вы! — засуетился Кресс. — Мы сию же минуту устраним все недоразумения.

Его красноречивый взгляд в мою сторону заставил почувствовать себя неуютно.

Наступила неловкая пауза. Женщина так глядела на меня, что вынудила нарушить молчание первым. «Экая впечатлительная особа. Я в этих стенах один оказался виноватым, как ни крути. Вот же черти!», — подумал я, а вслух произнес:

— Значит, книжки сочиняете?

— Пытаемся в меру своих сил, — Капустин самодовольно ухмыльнулся. — Многие находят весьма забавным-с.

— Вот как? Про мертвецов? — я хитро прищурился.

Лицо завхоза сделалось ещё более несчастным, Елизавета вспыхнула румянцем. Писатель же искренне расхохотался и пригладил свои напомаженные волосы.

— Жорж хотел сказать, что его творчество почитают, — вступилась за мужа Елизавета. — От его историй становится просто дьявольски страшно, сердце так и стучит. Накатывает буря эмоций…

— Дорогая, не смущайте же меня перед любезными господами, — Капустин поцеловал жене ручку, но в облике его не промелькнуло и тени смущения. — Знаете, Яков Михайлович, я приятно удивлён впечатлением от нашей встречи. По словам Семёна Ипполитовича, вы представлялись этаким, извините за выражение, нелюдимым сухарём. Едким и набитым под завязку формальностями.

— Вот, значит, как? — не скрывая иронии, я посмотрел на Кресса — тот смущённо ёрзал и всем своим видом взывал к заступничеству писателя. — Будьте спокойны — Семён Ипполитович не слукавили.

— Нет, вы не подумайте! — поспешил объясниться Капустин. — Это я образно, с присущей мне тягой к преувеличению. Разрешите же засвидетельствовать вам наше с Елизаветой самое искреннее почтение.

Я взглянул на его супругу, которая как раз собиралась что-то добавить:

— А вы сами книги любите, Яков Михайлович?

— Бывает, конечно, но страстями всякими не увлекаюсь, — ответил я. — Оно ведь как выходит: пока молодой — всё времени в обрез, формальностями себя набиваешь, как вы изволили выразиться. А состаришься — и глаза устают, и разумения не хватает постичь душевное волнение от бытописания усопших и сатанинских козней.

— Полноте вам! — недоверчиво улыбнулся Капустин.

— А что читаете, если не секрет? — допытывалась Елизавета.

— Бывает, что стишки там разные…, — я смутился.

— Господа мои хорошие, вынужден вас прервать, — вмешался в нашу дискуссию Кресс, трагически воздевая руки к циферблату ходиков. — Вы уж не серчайте, но служебные обязанности неволят. Надобно мне сегодня ещё несколько поручений исполнить чрезвычайной важности.

— Что ж, Семён Ипполитович, тогда не смеем тебя отвлекать, — я оглядел всех присутствующих. — Полагаю, от меня ожидается некое решение? Раз на то воля божья, чтоб употребить старика к делу, что ж, пущай оно так и будет.

Краем глаза я заметил, как сразу посветлело лицо Елизаветы Гурич-Капустиной. И с каким облегчением вздохнул хозяин кабинета.

И вот теперь известный писатель, его супруга и ваш покорный слуга вместе трясёмся в крытом экипаже на пути в бывшую тюрьму под названием Зёленые Камни, в стенах которой я последний раз находился, если не ошибаюсь, почти десять лет назад. Внутри экипажа гораздо уютнее, поскольку болота остались там, снаружи, а деревья, проплывающие за окном, вносили столь недостающий элемент движения в этот замерший пейзаж.

— Неужели это единственная дорога туда? — спросил меня Капустин, сидя напротив и покуривая папиросу через длинный дорогой мундштук. Похоже, запах болот его уже не раздражал.

— По крайней мере, единственная известная, — ответил я. — Наверняка есть какие-то тропы, про которые ведает лишь дикое зверьё.

— Интересно, а долго его искать пришлось, путь этот?

— Насколько мне известно, никакой дороги раньше и в помине не было, — продемонстрировал я свои познания. — Её долго прокладывали, перевозили сюда несметное число подвод с камнем и землёй. Сколько в трясине сгибло рабочего люду и животины — тоже не счесть.

— Экая штука! — покачал головой Капустин. — И ради чего всё затеяли? Иного места, что ли, сыскать не могли.

— Но даже после окончания работ несчастных случаев было — хоть отбавляй, — продолжал я. — Чуть отклонится какой-нибудь экипаж от дороги — и прямиком в болото. Особенно зимой плохо дело было: едешь как будто по твёрдому, а это лёд. А подо льдом — сами понимаете, что.

— Страху нагнали, Яков Михайлович, — снова покачал головой писатель, косясь на жену. — А наш-то возница в трясину не занырнёт?

— Запросто. Надышится испарений, закемарит, и отправимся прямиком на дно вместе с лошадками несчастными.

— Шутить изволите? — брови Жоржа поползли вверх.

— Имею такой грешок. Но не беспокойтесь, — поспешил я его успокоить. — Ещё на моём веку по краям дороги столбики вкопали. Высокое начальство, правда, всё равно наведываться в крепость из города не рвалось. Только в самых непредвиденных случаях.

— А были такие? — сразу оживился Капустин.

Я молча кивнул.

— А ведь это, на самом деле, была отличная идея, — он стряхнул пепел за окно экипажа. — Тюрьма, окружённая со всех сторон болотами. Наверное, сбежать оттуда было чертовски непросто?

— Вы абсолютно правы, — согласился я. — Единственная оттуда дорога, по которой мы сейчас едем, перегораживалась несколькими кордонами. А соваться в болота, как вы понимаете, было равносильно самоубийству.

— Неужели совсем никому не удалось убежать из этой болотной кутузки? — спросила мадам Капустина, дремавшая всё это время на плече мужа.

— Бывало, что пробовали отчаянные головы, — я снисходительно улыбнулся. — Правда, беглецам удавалось покинуть лишь саму крепость, а так как вариант с дорогой исключался, то единственный их путь лежал через болота. Ну а там их судьба оказывалась полностью в руках всевышнего. По крайней мере, никто о бедолагах никогда уже не слыхивал.

— Значит, все они…, — Елизавета многозначительно не договорила.

— Кто ж ведает. Может, кому-то и свезло, но это маловероятно. Скорее всего, сгинули в трясине. Некоторых, кстати, впоследствии изредка находили — пренеприятное зрелище, доложу я вам.

— Сколько ж невинных душ покоится на дне этих мрачных болот, — задумчиво произнес Капустин и что-то чиркнул в своем блокноте.

— Вот видишь, Жорж, я не зря чувствовала какие-то демонические флюиды! — снова ожила его супруга.

— О, да, дорогая, это кости утопленников звали тебя к себе! — замогильным голосом изрёк Капустин и неожиданно схватил жену за плечо.

— Перестань! — она отмахнулась от него перчаткой. — Простите, доктор, я ненавижу, когда Жорж относится к подобному так несерьёзно.

— Да я и сам, бывает грешным делом, представлю, как человечишко барахтается в болотной грязи, как безуспешно пытается выкарабкаться, так сразу хохочу до посинения.

После этих моих слов писатель едва сдержал улыбку. Елизавета же с нескрываемым изумлением уставилась на меня, затем испуганно глянула на мужа. Мне пришлось виновато заулыбаться:

— Простите старика. Совершенно разучился подобающе шутить, пока сидел в своей конуре вдали от приличного общества.

— Чёрный юмор, порой, и нам по душе, откровенно говоря, — Жорж склонил голову к супруге, но та обиженно отвернулась к окну.

— Получается, что это была одна из самых надёжных тюрем, — Капустин заложил руки за голову. — Именно поэтому у неё была особенная клиентура, не так ли, мсье Савичев?

— А вы, я вижу, уже прекрасно осведомлены, мсье Капустин, — усмехнулся я.

— Совсем не в той мере, как хотелось бы. Прошу вас, Яков Михайлович, расскажите о Зелёных Камнях поподробнее. Да что там, я желаю узнать о них всё!

«Ишь, ты, шустрый какой», — я улыбнулся, посмотрел в окно, в котором то и дело мелькали ветви низкорослого болотного кустарника, и спросил Капустина:

— А почему вам вдруг вздумалось написать именно о Зелёных Камнях? Полно же действующих тюрем. Там даже посидеть можно пару лет ради отменного сюжета. Накатит буря эмоций, как говорится!

Писатель озадаченно нахмурил лоб и тут же от души расхохотался. Елизавета поочерёдно смерила сердитым взглядом нас обоих.

— Видите ли, писать всё время о демонах, кознях дьявола и оживших мертвецах утомляет. Да и этим сейчас не удивишь нашу огрубевшую публику, а взволновать всё это способно разве что, пардон, лишь наивную девственницу-гимназистку. Моё же мнение таково, господин доктор, что реальность — гораздо страшнее вымысла…

Елизавета притянула Жоржа за рукав и что-то шепнула ему на ухо. Тот кивнул и высунул голову в окно:

— Милейший, осади! — выкрикнул он извозчику и продолжил: — К примеру, после прочтения коротенькой заметочки в бульварной газете о каком-нибудь несчастном, удавившемся в порыве отчаяния, становится жутковато и погано на душе. Чего роману про мифических чудовищ достичь не удастся никогда, как бы живописно автор их ни изображал.

Вскоре мы снова «любовались» болотным унынием снаружи. Писатель развивал свою мысль, поставив ногу в лакированном ботинке на покосившийся столбик, вкопанный с края дороги:

— Страшная реальность — вот, что привлекает и пугает одновременно.

— В какой-то мере согласен с вами, — кивнул я.

— Ну, а касаемо Зелёных Камней, — продолжал он, — о них бродит столько всяческих слухов и небылиц, что я решил удовлетворить неподдельный интерес публики. Но не придумывая фальшивые байки, а описав несколько фактических моментов из жизни тюрьмы, лично побывав в её стенах, окунувшись в её атмосферу и поговорив с вами, живым очевидцем.

Из-за экипажа, пошатываясь, вышла Елизавета, стеснительно обтирая рот платком.

— Лизон, тебе лучше? Можем ехать? — участливо поинтересовался её муж.

— Немного погодя, Жорж, — упавшим голосом отозвалась женщина, — мне надобно подышать свежим воздухом.

Капустин тут же шумно втянул воздух носом и с выражением продекламировал:

— Сей свежести мне не сыскать и в кущах райских!

Извозчик на козлах неодобрительно покосился в его сторону и тяжело вздохнул.

— Вот скажите мне, Яков Михайлович, есть ли во всех этих историях про вашу загадочную крепость, что гуляют по Петербургу, хоть малая толика правды?

Блеск вдохновения в глазах писателя горел настолько сильно, что я решил немного подлить масла в огонь:

— Честно говоря, я толком почти не слышал ни одной из этих историй. Но могу вас заверить, что происшествия, очевидцем которых стал ваш покорный слуга, заставляют поблекнуть любые сказки, которыми тешит себя скучающая публика.

— О-о-о, — мадам Капустина прикрыла рот ладонью в перчатке.

— Всенепременно надеемся услышать хотя бы некоторые из них, доктор, — писатель сделал умоляющее лицо. — Но сначала всё-таки расскажите немного об особенностях сего мрачного места.

— Ну что ж, — я прокашлялся. — Тюрьма Зелёные Камни действительно имела особый статус. Состояла она целиком из камер-одиночек, что обусловливалось, как вы изволили заметить, уникальной её клиентурой. Узники Зелёных Камней не были простыми уголовниками. Здесь сидели настоящие гении своего дела, особо опасные для общества личности, знатные и известные люди, а также много иностранцев.

— Иностранцев? — изумился он. — А этих-то каким ветром в нашу глушь?

— Ну как же, — попытался объяснить я. — Шпионы там всякие, военные преступники, послы, замешанные в тёмных делишках.

— Понятно. Не в «Англетере» же их держать, в самом-то деле.

— Каждый из узников находился на особом попечении, — продолжал я. — Персонал тюрьмы соответствовал уровню подопечных. Высочайшие требования предъявлялись даже к рядовым охранникам. Брали только опытных солдат, не имеющих ни одного нарушения за время предыдущей службы. Мало того, каждый кандидат подвергался дополнительным испытаниям, пройти которые было очень непросто.

— Каким например? — заинтересовалась Елизавета.

— Всяческим. Помимо собственно отменного здоровья, физической выносливости и навыков меткой стрельбы: внимательность, память, сообразительность, реакция. Кроме того, солдат должным образом подготавливали с учётом специфики, а также регулярно проверяли на пригодность. Можете теперь представить, как отбирался на службу офицерский состав.

— Да уж! — понимающе закивал писатель. — А вас, Яков Михайлович, тоже проверяли по-особенному перед тем, как допустили к работе?

— Мало того, после успешного прохождения этой проверки меня направили на своеобразную практику в несколько обычных тюрем поочерёдно. Ох, и насмотрелся же я там! Был, признаюсь, повод задуматься о своей дальнейшей карьере.

— И всё же решились, — констатировала Елизавета.

— Как видите, — развел я руками. — Помимо специально обученного персонала и усиленной охраны Зелёные Камни разительно отличались от остальных тюрем условиями содержания. Не то, чтобы узникам сиделось вольготно, но отношение к ним было безупречным, чего я, опять же, не могу сказать о других местах заключения, в коих мне довелось до этого послужить.

— И всё-таки в конце концов Зелёные Камни прекратили существование, — заключила жена Капустина.

— Да, — вздохнул я. — Тюрьму закрыли, узников распределили по действующим на тот момент заведениям. Но это должно было случиться. На самом деле, хорошо, что всё повернулось именно таким образом.

— Что вы хотите этим сказать, Яков Михайлович?

— Видите ли, господин Капустин, Зелёные Камни существуют уже много десятилетий и, насколько мне известно, эту крепость всегда использовали исключительно для наказания провинившихся. За все эти годы здесь накопилось столько зла, что оно стало ощущаться почти физически.

— Не то слово, — тихо произнесла Елизавета со страданием на лице.

— Интересная мысль, — пробормотал её муж и снова открыл блокнот.

— И это мы ещё не доехали. Вы сами почувствуете, как угнетают стены, когда находишься внутри. От долгого нахождения там развивается, выражаясь медицинскими терминами, депрессивное состояние. Я ощущал это на себе, наблюдал те же проблемы у своих коллег и заключённых.

— Надеюсь, краткий визит в эту мрачную обитель не повредит нашему рассудку, — писатель подмигнул мне.

— К слову, поставили вас в известность или нет, но дело в том, что после увольнения со службы я на три года перевёлся в психиатрическую лечебницу, — я сделал многозначительную паузу. — В качестве пациента.

Супруги переглянулись.

— Продолжаете шутить? — недоверчиво поинтересовалась Елизавета.

В ответ я лишь отрицательно помотал головой. Помолчав, мы забрались в экипаж и продолжили путь. Сколько ещё проедем, прежде чем они попросят повернуть назад? Обидно будет протрястись в этом зловонии впустую. Я уже успел от него отвыкнуть.

Судя по изумлению в глазах моих попутчиков, я догадался, что сей факт моей биографии не был освещён инстанциями, порекомендовавшими семье Капустиных мою скромную персону в качестве экскурсовода. Что ж, придется сделать это самому:

— Более всего в лечебнице угнетает белый цвет: стены, потолки, халаты, наволочки, смирительные рубашки, лица соседей по палате. Да, угрюмые, бледные, не знающие солнца лица. И когда вокруг только белое, день за днём, так хочется туда, где буйствуют остальные краски. Из-за толстых и вечно холодных стен кажется, будто мир снаружи ярок до необычайности.

— Поэтому многие от безысходности создают это буйство в собственной голове. А ведь я мечтал когда-нибудь написать и о заведеньице подобного рода! — воскликнул Капустин, видимо надеясь на мои услуги консультанта и по этой части.

— Ничего интересного для читателя, поверьте, — заверил я. — С виду всё размерено, тягостно и скучно. Страшно там, внутри, но понять этого, не ощутив на себе, невозможно. Собственный недуг усугубляется безумием окружающих. От умалишённого можно ожидать всего, в любой момент. И чем больше рассудка осталось в человеке, тем труднее ему его сохранить в подобных условиях…

— Вам, как я полагаю, удалось? — прервала нить моих рассуждений Елизавета.

— Будем надеяться, — я вымученно улыбнулся.

— Это в наших с вами интересах, Лизон, — снова подмигнул писатель. — А многих получается излечить от умственной болезни, по вашему личному опыту?

— Вы имеете в виду мой опыт в качестве пациента? — уточнил я.

Капустин и его супруга одновременно кивнули.

— Только очутившись по ту сторону решёток, я осознал, насколько бессмысленна наша современная медицина с точки зрения душевных расстройств. Человек освобождается от безумия исключительно по воле божьей — таково моё мнение. А все эти глупейшие издевательские процедуры и снадобья лишь мешают, а порой и губят всё дело.

— Я почему-то именно так и полагала, — высказала свои мысли вслух Елизавета.

— Думаете, почему я смею с такой уверенностью делать выводы? В начале своей медицинской карьеры я имел опыт работы в одной из психиатрических лечебниц. Ещё во время учебы я интересовался психиатрией, готовился посвятить себя именно этому разделу медицины. Возиться с человеческими органами мне казалось неинтересным и бесперспективным занятием.

— И долго вы там работали? — поинтересовалась женщина.

— Не очень. Ознакомившись с методами, применяемыми к пациентам, а также попытавшись привнести что-то своё, я в результате разочаровался. Хотя, честнее, конечно, это назвать полнейшим непониманием предмета.

— Но, тем не менее, этот предмет вам удалось познать с обеих, так сказать, сторон, — подытожил Капустин.

— Как вам, наверное, тяжко пришлось, — посочувствовала мне его супруга.

— На самом деле мучился я, как вы изволили заметить, недолго. Ибо три года, проведённых в палате душевнобольных, я существовал лишь физиологически, моё сознание полностью отключилось от внешнего мира. Я продолжал находиться в Зелёных Камнях. Но, тем не менее, мне удалось выкарабкаться. Мой мозг всё-таки смог переварить терзающую его память.

— А вы не боитесь, что…, — Капустин замялся.

— Что по возвращении туда у меня могут снова начаться проблемы? — договорил я за него. — Не думаю. Я пережил это раз и навсегда, да и визит наш будет столь мимолётен, что для каких-либо беспокойств нет ни малейшего повода.

Некоторое время мы ехали молча. Слышно было лишь поскрипывание колёс, да топот и похрапывание лошадей…

Очнувшись от полусонного состояния, в которое погрузила меня наша размеренная езда, я протёр глаза и встряхнулся, прогоняя остатки сна. Капустин смотрел в окно. Его жена дремала, снова положив голову мужу на плечо: шляпка её немного сползла, рот был чуть приоткрыт.

«А она недурна, — подумал я, — и, похоже, не так глупа, как казалась».

Капустин как будто догадался о моих мыслях и понимающе улыбнулся.

Сидя напротив своих благополучных экскурсантов, явившихся из совершенно другой жизни, я ещё не предполагал, какая трагедия их ожидает. Это, безусловно, моя вина — я не должен был соглашаться везти их в Крепость. Не стоило ворошить прошлое. Не следовало извлекать на свет замурованную в Зелёных Камнях истину…

— Прибыли! — крикнул извозчик.

Мы выбрались из экипажа. День был в самом разгаре. Елизавета восхищённо взирала на высящуюся за воротами Крепость.

С другой стороны железных ворот раздался знакомый недовольный голос:

— Кого там ещё нелегкая принесла?

— Открывай, Наумыч! — откликнулся извозчик. — К тебе писатель из города. Про тебя книжку будут писать, как ты тут исправно болото сторожишь.

Забренчала цепь, и из приоткрывшихся ворот показалось усеянное глубокими морщинами лицо с густой рыжей бородой. Это был Наумыч — бессменный сторож уездного тюремного управления.

— Ты чего несёшь, бес горластый? — выругался он, настороженно оглядывая непрошеных гостей. — Яков Михайлович! — узнав меня, он сразу подобрел. — Уж не мерещится ли мне? Какими судьбами?

— Нет, не мерещится, Наумыч, — ответил я. — Ну, как ты тут, как здоровьишко?

— Да что мне станется.

— Одичал, поди, болотная душа? — крикнул извозчик.

— Я вот сейчас возьму оглоблю, да в болоте-то тебя искупаю, чёрт верёвочный! — огрызнулся Наумыч.

Извозчик добродушно засмеялся. Я подал сторожу бумагу:

— Кресс тут всё тебе изложил. Мы, Наумыч, с гостями немного побродим. Ты мне только ключи дай, да пару фонарей.

— Бродите, сколько влезет, — сторож, щурясь, вглядывался в документ, бросая беглые взгляды на писателя с супругой, — токмо не ломайте ничего.

Наконец, он распахнул ворота, и экипаж неспешно заехал во двор.

Пока извозчик распрягал лошадей, а Капустин, задрав голову и придерживая шляпу, разглядывал Крепость, мы с Наумычем обсуждали наш стариковский быт.

— Простите, любезный, а где у вас здесь уборная? — к нам подошла смущённая Елизавета. Похоже, её снова укачало.

— А вон там, за амбаром, — показал рукой сторож. — Пойду фонари принесу.

Наумыч отправился к себе в сторожку, а я подошёл к Жоржу.

— Да-а, выглядит внушительно! — восторженно высказался он, продолжая глядеть наверх.

Я тоже задрал голову. Знакомый мрачный силуэт Крепости заставил меня поёжиться от пробежавших по спине ледяных мурашек.

На самом деле, господин модный писатель, конечно же, пытался не подавать вида, будто Зелёные Камни его пугали. Не могла не внушать страх эта каменная глыба, выросшая среди болот и попирающая всегда мрачное затянутое тучами небо. Не мог не пугать завывающий в арках ветер. И уж, безусловно, внушала необъяснимое опасение эта огромная тень, отбрасываемая величественным зданием. Почему-то рядом с ним всегда оказываешься в тени, всегда зябнешь, несмотря на время года.

Когда я увидел знакомые стены, сердце моё защемило от воспоминаний. Вот я и снова здесь. Только теперь тут не наблюдается никакой суеты — мрачная Крепость слилась с тишиной, она здесь теперь полновластная постоялица.

Мы подошли ко входу в здание.

— И вправду, «зелёные камни», — Капустин принялся ощупывать стену, кладку которой покрывал зеленоватый налет, напоминающий мох. — Это из-за болотных испарений такой цвет?

Я кивнул. К нам подошли посвежевшая мадам Капустина и сторож с ключами и фонарями в руках. Он уже предусмотрительно зажёг их. Один я вручил Жоржу, второй взял себе.

— Глянь-ка, Лизон, — писатель кивнул на стену. — Зелёненькая.

Елизавета достала лорнет и долго пристально вглядывалась сквозь него в один из камней. Она даже поднесла руку в перчатке к стене. Время от времени женщина что-то тихо бормотала. Слов я не слышал, но почему-то подумал, что она снова пожалела о позабытой астрологической доске.

— Дьявольской аурой у тебя тут всё заросло, Наумыч. Отчистить бы надобно, — ляпнул я, не удержавшись.

Мадам Капустиной не понравилась моя острота, но оборачиваться в мою сторону она не сочла нужным, сосредоточившись на стене. Сторож некоторое время вопросительно глазел на нас, затем пожал плечами и распахнул железную дверь, поддавшуюся с жутким скрежетом. Елизавету испугал звук, и она резко одёрнула руку от стены.

— Давненько ты их, брат, не смазывал, — писатель панибратски хлопнул Наумыча по спине.

— А на кой? — сердито отозвался сторож. — Смазывать, чистить. Ротозеи всякие, чай, не кажный день наведываются. А припрутся — так потерпят, не облезут.

— Перетрудился ты, Наумыч, тут, я погляжу, — добродушно успокоил я разворчавшегося старика. — Ладно, дальше я сам…

— Вам привезли бумагу от начальства! — вдруг вспыхнула Елизавета, покрываясь румянцем. — Там всё ясно написано, коли вы грамотный. Суждения попрошу оставить при себе!

Наумыч тоскливо и с сочувствием поглядел на меня и вручил мне связку ключей.

— Ну, ежели чего, я у себя в сторожке, — буркнул он и побрел к домику, возле которого его дожидался ухмыляющийся извозчик.

— Чего скалишься, мухоблуд? — излил на него раздражение Наумыч.

Повезло старому отшельнику. Отправился восвояси, а в Крепость придётся наведаться мне. Я вдруг разозлился на моих спутников. Много лет я отдал этим стенам, а для них это лишь повод пощекотать нервы, сиюминутное развлечение сродни цирковому представлению.

— Ещё не передумали? — холодно спросил я супругов.

Елизавета отрицательно замотала головой, хотя на лице её читалась неуверенность. Писатель рассмеялся и подмигнул мне. Тяжело вздыхнув, я шагнул внутрь зияющей темноты.

Капустин изъявил желание в первую очередь провести небольшую экскурсию по зданию. Мне было всё равно, я ему не противоречил.

Первый этаж занимали служебные помещения. Весь представляющий какую-либо ценность инвентарь из них своевременно вывезли. Мы вошли в просторную кухню. Несколько печей выстроились в два ряда. Посудные полки, развешанные по стенам, пустовали.

— И что здесь обычно готовили? — стало интересно писателю. — Кашу какую-нибудь неудобоваримую?

— И каша бывала, и много чего другого. Не забывайте — условия здесь царили особые. Кормили осуждённых добротно. Столовались мы одним рационом, так что могу утверждать с полным знанием дела. Хотя, осетрины и расстегаев с икрой, конечно, не подавали…

— «Расстегаев с икрой, к которым привыкли господа Капустины», — забыл по своему обыкновению съязвить Яков Михайлович, — со злым сарказмом выпалила Елизавета.

Следующей на нашем пути оказалась прачечная. Перевёрнутые кадки для белья так и валялись здесь вдоль стены, уже давно рассохшиеся. В углу стояла бочка, накрытая крышкой.

Жорж сразу же поспешил поднять крышку и заглянул внутрь, освещая содержимое фонарём.

— Хлорка! — он брезгливо поморщился.

— Проверенное средство в борьбе с дьявольскими порождениями, — ухмыльнулся я.

Елизавета снова вспыхнула:

— Ну, знаете ли, доктор Савичев! С самого начала вы не устаёте отпускать едкие насмешки. Позорите нас перед посторонними! Если вам так неприятно наше общество — зачем согласились и взяли деньги?

Капустин смущённо кашлянул:

— Дорогая, вопрос оплаты мы как-то упустили из виду, — сконфуженно пробормотал он.

— Вот-вот! Надо было расписку с вас взять, — погрозил я им пальцем и тут же взял примирительный тон. — Денег мне не надобно. Человек я старый, питаться привык скромно, пью умеренно, общества сторонюсь, а книг хватит до самой смерти.

Елизавета на миг растерялась.

— Тогда я не понимаю. Зачем? — хлопала она глазами. — Вас тяготит возвращение сюда, это очевидно. Но это вовсе не означает, что вам позволено хамить и издеваться. Мы понимаем, что вы многое пережили, но тем не менее. Жорж, скажи же что-нибудь!

Её муж открыл, было, рот, но я его упредил:

— Предлагаю мировую. На меня, в самом деле, действует «дьявольская аура» Зелёных Камней. И в данном случае я говорю безо всякой издёвки. Постараюсь впредь быть сдержаннее.

Я протянул Капустиной руку и она растерянно пожала её.

— А здесь, наверное, госпиталь был? — догадалась Елизавета о назначении следующего помещения.

— Так точно-с, — улыбнулся я, — лазарет.

— Браво, сударыня! — обрадовался и писатель.

Из имущества остались только равномерно расставленные койки, да стопка грязных рваных матрасов, сложенная у стены.

— А та кабинка не для сиделки, случаем? — Капустин указал рукой в сторону комнатки с окошком, примыкающей к лазарету.

— Почти — для часового, — уточнил я. — Но пойдёмте же дальше, мне не терпится показать вам свою гордость.

Каково же было моё разочарование, когда вместо прекрасно оснащённой лаборатории нам предстала пустая комната с единственным предметом мебели — огромным столом, который, видимо, не смогли отсюда уволочь из-за его размеров.

— Прошу прощения, — поникшим голосом произнёс я, как будто ожидал чего-то иного, — отсюда тоже всё вывезли. Здесь я занимался приготовлением лекарств.

— И наверное алхимией какой-нибудь помаленьку? — пошутил Капустин, заслужив укоризненный взгляд от жены.

Далее по коридору писатель заглянул в дверь самого главного человека в Крепости. Начальник тюрьмы пропесочивал за этой дверью нерадивых подчинённых. Нередко на орехи доставалось и мне.

— Здесь тоже лишь голые стены, — с досадой посетовал Жорж.

— А раньше заседало начальство, — прокомментировал я.

Капустин закрыл дверь и взялся за ручку другой.

— А там — бытовка дежурной охраны, — пояснил я заранее.

Передумав открывать эту дверь, писатель показал на ту, что едва виднелась вдали в отблеске фонарей:

— А там?

— Ещё один выход на улицу. К солдатским и офицерским баракам, хозяйственным постройкам. Предлагаю подняться на второй этаж.

Мы шагали по длинному мрачному коридору, с одной стороны которого тянулась глухая стена, освещаемая лишь нашими фонарями, а с другой — металлические двери камер с выбитыми на них номерами.

— Мне рассказывали…, — нарушила тишину мадам Капустина, державшая своего мужа за руку. — Конечно, это глупости, но я слыхала, будто бы не всех узников выпустили, когда тюрьма закрылась. Кое-кого забыли.

— И сейчас, когда погаснет последний фонарь, они заскребутся в своих кельях! — пробасил Капустин гробовым голосом.

— Ну я же просила, Жорж! — она стиснула ему руку. — Ты, право, как ребенок.

— Насколько я помню, — ответил я, — все камеры оставили открытыми. Кстати, сейчас проверим, — я подошел к ближайшей двери и толкнул её. Она почти беззвучно отворилась.

— Вот здесь обычный узник коротал свои бесконечные дни и ночи, — пояснил я. — Остальные четыре этажа состоят из таких же камер, как эта.

— В точности таких же? — не мог поверить услышанному писатель. — И кроме камер больше ничего?

— Ещё коридоры, но и они ничем не отличаются от этого.

— Получается, здесь больше нечего смотреть? — голос Капустина звучал разочарованно.

— Уверяю вас, если вы побывали в одной из камер, можно смело утверждать, что вы побывали и во всех остальных. Видите ли, господин писатель, тюрьма — это довольно скучное место. Люди в ней по большей части не живут, но существуют. Все их развлечения здесь, — я пригласил супругов внутрь камеры и зашел после них. — Вот — окошко с толстенными решётками — единственное, что связывает несчастного с внешним миром…

— Погодите, а свидания с близкими? А письма? — остановила моё повествование Елизавета, когда мы протиснулись внутрь камеры и поставили фонари на маленький столик.

Она присела с краю нар.

— Никаких свиданий, — разъяснил я, — корреспонденция только с ближайшими родственниками и после внимательного изучения цензором.

— Эк сурово, — прокомментировал писатель.

— Вот — подобие стола, который служит для принятия пищи и написания тех самых писем, — продолжал я.

— Писать разрешалось только письма? — переспросил Жорж.

— Всё, что душе угодно. Но бумага и чернила выдавались в ограниченных количествах. Так что романы никто не сочинял, — я улыбнулся. — Вот — скамья, она же — нары, которые служат для всего остального, то бишь — для сна.

— Время подъёма и отхода ко сну как-то ограничивалось? — продолжал допытываться Капустин.

— Это не каторга, — ответил я. — На работы никого не выгоняли. Главное — засвидетельствовать наличие узника утром и вечером.

— Санаторий. Ей богу, санаторий, — покачал головой писатель и присел за столик.

— Да, едва не запамятовал. Ещё есть окошко в двери, — я вышел, прикрыл за собой дверь, открыл железное оконце и, подражая дежурному, прокричал:

— Заключённый Капустин, обед!

— Надеюсь, милейший, осетрина нынче свежая? — откликнулся писатель.

Я вернулся в камеру.

— И так жить годами! — поразился Жорж. — Да здесь поневоле сойдёшь с ума…

Елизавета красноречиво кашлянула, дотянушись и тронув мужа за локоть.

— Извините, — тот слегка сконфузился.

— Всё в порядке. Раз в неделю полагалась прогулка, — добавил я. — При отсутствии замечаний, конечно.

— Неужели больше совсем ничего? — с грустью вопросила женщина.

— Разве что книги, — произнес я.

— Книги? — оживился Капустин.

— Люди у нас сидели в основном образованные. Позволялось читать разрешённые цензурой книги. Здесь даже небольшая библиотека имелась.

Писатель принялся что-то строчить в своём блокноте. Я тоже присел на нары. Мадам Капустина озиралась со скучающим видом.

— Сто одиннадцать, — произнесла она через некоторое время.

— Простите? — не понял я.

— Камера номер сто одиннадцать, — она показала на открытую дверь, на которой был выбит этот номер.

Три единицы. Камера эта была связана с событием, которое навсегда отпечаталось в моей памяти. Хотя это и случилось очень давно.

— Вы, насколько мне помнится, жаждали услышать одну из моих историй? — спросил я.

— Надеюсь, не одну, — Жорж расплылся в улыбке, подчеркнул что-то в блокноте и замер с карандашом наготове.

Позже он назовёт этот мой рассказ так:

Свидетель

Сей случай произошёл на первом году моей службы в Зелёных Камнях. Возможно, именно поэтому он и произвёл на меня столь сильное впечатление. По первости, конечно, меня поражали условия, в которых пришлось работать в новой тюрьме. Меньше всего это походило на «места не столь отдалённые». Особенно в сравнении с моими предыдущими заведениями подобного рода. А манеры и выдержка даже рядовых солдат приводили меня в самое настоящее замешательство. Обвыкся я, правда, к новым порядкам быстро.

Однажды, около двух часов ночи меня разбудил дежурный офицер. Он путано сообщил, что один из заключённых странно себя ведёт: он вот уже почти два часа молотит в дверь и требует начальника тюрьмы, время от времени впадая в истерику и рыдая.

Дежурный офицер умолял меня что-либо предпринять. Разбудить начальника тюрьмы в столь поздний час он не решился.

— Я, было, подумал, в карцер каналью, — оправдывался он, пока мы поднимались по лестнице, — да так скумекал, что с Букиным что-то не то. Всё время тихий, смирный, а тут — на тебе.

Мы подошли к камере, возле которой переминался часовой. Из-за двери раздавались громкие металлические удары, ругательства и не менее громкие всхлипы, перемежающиеся неразборчивыми причитаниями.

— Кружкой по двери прикладывает, зараза, — прокомментировал солдат и тут же прикрикнул в сторону камеры: — Вот ты сейчас шомпола-то у меня отведаешь!

— Отставить! — дежурный офицер распахнул оконце в двери камеры и грозно рявкнул:

— Отойти от двери, Букин!

Только тут я обратил внимание на номер камеры: сто одиннадцатый, три единицы. В этой камере обычно сидели те, кого осудили на смертную казнь.

Дежурный замер в ожидании. Я сделал шаг к двери и, напрягая взгляд, вгляделся через оконце в полумрак камеры.

В отблеске свечи я увидел Букина, коренастого мужчину лет пятидесяти. На его лице смешалось выражение страха и растерянности. Он стоял у противоположной от двери стены и молча смотрел на меня, часто и тяжело дыша.

— Чего вы хотите, Букин? — спросил я его.

— Мне надобно в другую камеру. Я должен перетолковать по этому поводу с начальником тюрьмы, — ему приходилось прилагать усилия, чтобы чётко выговаривать слова.

— Откройте дверь, — обратился я к офицеру.

Тот какое-то мгновение колебался, затем приказал часовому отпереть камеру. Вблизи состояние заключённого оказалось гораздо хуже, чем можно было предполагать: беднягу била дрожь. Я попросил его сесть и успокоиться. Букин сел на нары, обхватил голову руками и какое-то время сидел так, что-то бормоча и покачиваясь из стороны в сторону. Наконец, видимо собравшись духом, он выпрямился и, насколько мог спокойно, произнёс:

— Я видел Трофима-Болотника.

Дежурный, стоявший у стены перед нами, выругался, после чего добавил:

— Тьфу ты! Вроде бы взрослый солидный господин, а до сих пор верит в сказки. Нет, ну вы поглядите только — этому долдону кошмары снятся, так он всю тюрьму готов разнести, бесов сын!

— Да не спал я сегодня! Глаз не сомкнул! — огрызнулся Букин.

— Господа, — вмешался я, — не знаю, как вы, а я бы хотел сегодня ещё хоть немного поспать после чертовски трудного дня.

— Господин доктор! — Букина снова начало трясти. — Меня необходимо перевести в другую камеру, потому что беда не в том, что я его видел, а в том, что Трофим-Болотник тоже видел меня…

— Экая невидаль! Теперь бедняга, видимо, тоже сна лишится с нами всеми за компанию.

Посли этих моих слов Букин метнул на меня такой яростный взгляд, что дежурный офицер сразу весь напрягся.

— Довольно! — резко заявил я и повернулся к офицеру. — Значит так, распорядитесь отвести заключённого в лазарет. Скажете санитару, чтобы дал ему успокоительное. Утром доложите обо всём начальнику тюрьмы.

— Надо было всё ж таки в карцер его, — посетовал дежурный, когда Букина увели, а мы возвращались по гулкому коридору обратно.

— Букин закатил бы истерику и там, — возразил я. — Кстати, о каком «болотнике» он постоянно твердит?

— Так вы ещё не слыхали? В здешних местах легенда бытует. Много лет назад у одного помещика родился сын. Папаша, видимо, был наказан за какие-то грехи, так как ребёнок уродился страхолюдом, каких свет не видывал. Ну, а родители, стало быть, не долго думая, взяли и свезли мальчонку в болота. Да там и бросили на пагубу, дабы сгинул. Поговаривают, будто бы несчастный выжил и теперь мстит: зверствует и отправляет честной люд на тот свет. Вот такая слава у наших болот… А Букин просто сбрендил, — сделал он выводы, когда мы вернулись к моему бараку. — Ему же в последней апелляции отказали намедни. Больше года здесь сидел, а вот теперь виселица ему маячит уже по-настоящему. Не выдержал, да и всё тут.

«Возможно», — вяло подумалось мне.

Той ночью мне пришлось долго ворочаться, и задремать удалось лишь на рассвете.

В какой-нибудь другой тюрьме нарушитель спокойствия из лазарета отправился бы прямиком в карцер. Но это были Зелёные Камни. Поэтому на следующее утро заключенный Букин, дежурный офицер и я сидели в кабинете начальника тюрьмы.

Каждый предмет обстановки напоминал здесь о тяжёлом характере хозяина. Массивный стол покоился на толстых резных ножках. В углу стоял внушительный железный шкаф с торчащим из его дверцы ключом. Остальная мебель была подстать. Выпадала из общей картины лишь чернильница на столе. Она хотя и была достаточно объемной, но возлежащая на её крышке легкомысленная русалка с отломанным кончиком хвоста никак не соответствовала царящему в этих стенах суровому духу.

Хозяин кабинета Тимофей Кондратьевич Юрковский, привычно сутулясь, прохаживался из угла в угол, заложив руки за спину. Он занимал начальственную должность уже около семи лет. Я же на тот момент ещё не вполне освоился на новом месте и знал Юрковского недостаточно хорошо.

Тягостное молчание, царившее в кабинете, нарушил Букин. Он выглядел гораздо лучше, чем вчера, и, казалось, совершенно успокоился:

— Я прошу лишь одного, — произнёс он тихим, но уверенным голосом, — перевести меня в любую другую камеру.

— А я, в свою очередь, — голос Юрковского был хрипловатым, — прошу обосновать ваше требование. Вы думаете, что у меня больше нет других забот, кроме как выслушивать бредовые истории?

Начальник закашлялся. Мне уже было известно, что хронический кашель давно мучил его. Я, едва прибыв на место, стал готовить ему порошки, которые помогали облегчить симптомы болезни.

— Я готов всё объяснить, но прошу уделить мне какое-то время! — в глазах узника читались тревога и отчаяние. На лице его проступили красные пятна.

— Ну, хорошо, у вас есть пятнадцать минут, — Тимофей Кондратьевич уселся за стол.

— Вчера вечером, — начал рассказ Букин, — я, как обычно перед сном, смотрел в окно. Луна была почти полная, и было достаточно светло. Вдалеке различались даже отдельные деревья. Мне нравилось, как луна отражается от водной глади болот…

— Пятнадцать минут, Букин! — рявкнул дежурный офицер.

— Если можно, избавьте нас от художественных подробностей, — добавил я, чувствуя и свою вину за то, что начальник вынужден отвлекаться на подобную чепуху.

— Итак, — продолжил узник, — Я смотрел на воду, как вдруг моё внимание привлекло какое-то движение. Поначалу я подумал, что мне почудилось, но вскоре в просвете между деревьями я увидел человека, бредущего по колено в болотной жиже. Он что-то тащил за собой, но поначалу я не мог разглядеть, что это было. Через некоторое время человек, если можно его так назвать, выбрался на небольшую поляну. Едва он выволок из трясины свою ношу и выпрямился, внутри меня всё похолодело. Это был он — Трофим-Болотник!

— Но почему именно он? — не выдержал я. — Знакомый ваш? Родственник?

— Да, с чего, собственно, вы это взяли? — поддержал меня начальник тюрьмы.

— Уверяю вас, господа, если б вы тогда увидели его, то нисколько бы в том не сомневались. Дьявольское порождение, а не человек! Огромного роста, с неестественно длинными могучими руками. Но что было особенно неприятным, так это его голова. Она выглядела так, что можно подумать, будто ему на неё нахлобучили здоровенный горшок. И это притом, что шея практически полностью отсутствовала, — узник выпучил глаза, словно этот его «болотник» околачивался вместе с нами в кабинете. — Называть его физиономию лицом я не могу, это святотатство. Свирепая звериная морда! Его движения были абсолютно несогласованны, но в то же время он был чертовски ловок. Самое же ужасное началось позже. Трофим развязал мешки и вытряхнул из них, словно щенят, двоих людей!

— Ещё не лучше! — хлопнул себя по колену дежурный, но Юрковский жестом попросил его не мешать.

— Я, было, подумал, что несчастные мертвы, — не обратил внимания Букин, — но оказалось не так. Трофим наклонился над телами и начал чем-то в них тыкать. Чем-то, похожим на посох. Когда один из лежащих слабо зашевелился, Болотник переключился на другого. И тут, воспользовавшись моментом, первый вскочил и бросился наутёк. Но у самой воды он запнулся и со всего маху рухнул в болотную жижу. Трофим-Болотник стремительно, в два прыжка настиг его, схватил за ногу и, словно беспомощного ребёнка, выволок обратно. В его резких движениях было что-то от насекомого. Омерзительное зрелище!

Узник вскинул вверх руку:

— Болотник занес над головой беглеца то, что я поначалу принял за посох. Это был металлический прут, толщиной примерно в два перста…

— В два твоих или Трофимовских? — не удержался от комментария дежурный офицер, видимо, не находивший в словах заключённого ни малейшего оправдания ночной выходке.

— Вас действительно волнуют такие подробности? — на этот раз начальник взглянул на своего подчиненного так многозначительно, что сразу отбил у того всякое желание демонстрировать собственное остроумие. — Что ж, Букин, ответьте ему.

— Обычных два перста, — узник наглядно продемонстрировал, выставив руку перед собой, выжидающе поглядел на уставившегося в пол дежурного и продолжил рассказывать. — На конце прут был усеян крючками. Человек, который так неудачно пытался убежать, отчаянно защищался руками. И в этот момент Трофим начал наносить удары. Он действовал без суеты, почти механически. Вскоре всё вокруг него было залито кровью: в свете луны она казалась чёрной.

— Он методично наносил сокрушительные удары своим орудием и буквально разрывал им беднягу на куски! Было далеко, но мне кажется, я слышал звук раздираемой плоти, который уже никогда не забуду! Мне надо было тут же отпрянуть от окна, но я словно оцепенел. Меня парализовал ужас, я боялся пошевелиться! Не прошло и пяти минут, как от ещё недавно живого человека осталось лишь кровавое месиво, — узник вцепился в свой стул до побеления костяшек пальцев. — Зачерпнув огромной пятернёй болотную жижу и утолив жажду, Трофим-Болотник неспешно вернулся, подобрал прут и взялся проделывать то же самое со вторым несчастным. Тот уже даже не пытался сопротивляться: похоже, что пребывал без сознания или попросту помер от страха. Когда Трофим закончил, он некоторое время ещё стоял и безучастно созерцал то, что натворил…

Я заметил, что Букин снова дрожит. Казалось, что он закончил говорить и Юрковский собрался было высказать своё мнение, как заключенный, словно собравшись силами, продолжил:

— Внезапно он резко повернулся в мою сторону и увидел меня! Я тут же сполз вниз, начало трясти всего! Я даже дышать боялся! Через некоторое время меня охватила такая паника, что я бросился к двери, начал колошматить в неё и кричать. Мне в тот момент казалось, что Трофим-Болотник снова поднял свой железный прут и направился за мной. На этот раз — за мной!

Букина била крупная дрожь, и я дал ему понюхать нашатыря, чтобы привести в чувство.

— Ну, а дальше вы знаете, — буркнул он, отодвигая от своего лица мою руку с флакончиком.

В кабинете воцарилось молчание. Юрковский встал, кашлянул в кулак и снова заходил из угла в угол, заложив руки за спину. Наконец, он остановился и произнёс:

— Значит так, Букин… Даже если бы для беспокойства имелась хоть ничтожнейшая доля основания, я без промедления удовлетворил бы вашу просьбу о переводе в другую камеру. Но и я, и вы прекрасно осведомлены об условиях содержания, бытующих в Зелёных Камнях. Знать о той тщательности, с которой охраняется крепость, и бояться, что сюда проникнет кто-то посторонний, есть самое настоящее слабоумие. Да сюда целая армия просто так не прорвётся! Не говоря уже о каком-то лешем из детских небылиц.

Лицо узника сделалось растерянным. Он поочередно переводил взгляд на каждого из нас, словно ища поддержки, пытался что-то сказать, но вместо этого издавал непонятные мычащие звуки.

— Я вообще не понимаю, — вмешался дежурный офицер. — Ты же и так вот-вот перед Богом предстанешь. К чему весь этот концерт? Мы ведь не очень благодарные зрители, Букин, согласись.

— Да, мне уготована виселица! — зло огрызнулся Букин. — И я смирился окончить жизнь в петле, а не так, как те двое несчастных на болоте!

— Ну, довольно! — Юрковский сел на свое место за столом. — Я нахожу в данной ситуации две возможные причины: либо заключённый Букин решил над нами всеми поиздеваться, учинив эту комедию. Либо ему пришла в голову не слишком оригинальная идея разыграть из себя сумасшедшего и таким образом увильнуть от виселицы. Считаю, что вопрос исчерпан в любом из этих случаев. И не вижу дальнейшего смысла уделять ему ещё какое-либо внимание.

— Есть ещё третий вариант, — сказал я начальнику тюрьмы, когда охрана вывела причитающего Букина из кабинета.

— Какой же? — спросил Юрковский.

— Он мог действительно сойти с ума…

— Послушайте, доктор, — Юрковский пытался быть со мной снисходительным, — я прекрасно помню, как вы рассказывали о своём опыте работы в лечебнице для умалишённых. Там содержатся несчастные больные люди, им не на что уповать. Наших же клиентов отличает, прежде всего, расчётливый ум и холодный рассудок. Поэтому подобные типы, вероятно, пока ещё могут производить на вас впечатление своими байками. Я же за многие годы успел изучить этих прохвостов достаточно для того, чтобы распознавать всё их гнусное лицедейство без особого труда.

— В таком случае, Тимофей Кондратьевич, позвольте признать, что Букин — весьма хороший актер. Поверьте моему врачебному опыту, — я подошёл к двери.

— Скажу больше, Яков Михайлович. Большинство из сидящих здесь заткнёт за пояс любую примадонну с театральных подмостков. Все они настолько расчётливы, хладнокровны и циничны, что потеря рассудка — последнее, что может с кем-либо из них произойти. Вы уж поверьте мне.

— Если не секрет, за что Букина приговорили к смертной казни? — спросил я Юрковского перед тем, как покинуть его кабинет.

— Он методично, одного за другим, умертвил своих родственников, претендовавших на наследство. Не исключено, что не менее зверскими способами, о коих мы сегодня изволили услышать из его уст. Заметая следы, расправился даже с собственной дочерью и её мужем. Тело несчастной так и не нашли.

Та наша беседа с Юрковским сразу вызвала в моей памяти случай одного из пациентов сумасшедшего дома. Я наблюдал его несколько месяцев. Больного одолевали видения, в которых архангел сходит с небес и карает грешников священным огнём. Я посчитал беднягу безнадежным, им занялся мой коллега. Шло время, а описания, которыми больной делился с доктором, становились всё подробнее, пока в видениях не начали фигурировать адреса и фамилии «грешников». Доктор навёл справки, после чего пациентом заинтересовались в жандармерии. Оказалось, что описываемые им люди на самом деле пострадали когда-то от пожара. А вскоре свидетели опознали в нашем пациенте поджигателя. Зачем он всё рассказывал, в конце концов выдав себя правосудию? Быть может, пытался примириться с совестью, переложив свою вину на плечи вымышленного персонажа, но зашёл в игре своего воображения слишком далеко? И не то же самое ли происходит с Букиным? Не спросить ли у него имён тех несчастных с болота?

Следующий день оказался насыщен заботами, которые полностью вытеснили из моих мыслей недавний инцидент. Вспомнить о нём мне пришлось через пару дней, когда рано утром меня снова разбудил всё тот же дежурный офицер и сообщил, что необходимо засвидетельствовать смерть заключённого Букина из сто одиннадцатой.

Он лежал прямо на пороге камеры. По словам часового, тело узника буквально вывалилось в коридор, когда он отпер дверь. Лицо Букина исказила гримаса безумия. Глаза остекленели, уставившись в потолок.

— Вечером он был на удивление спокоен, — доложил дежурный. — И знаете, что он мне поведал? Что истина — гораздо страшнее Трофима-Болотника.

— А какая именно истина — успел поведать? — я осматривал тело и не особо вдумывался в услышанное.

— Букин услыхал голос, который напугал его сильнее, чем болотный уродец. Голос грозился извлечь на свет некую истину, которую Букин пытался скрыть.

— Мог быть кто-то из часовых? — спросил я, прекрасно понимая, сколько недоброжелателей настраивает против себя заключённый, ночами напролёт причитающий и дубасящий в железную дверь.

— Это исключено, — уверенно мотнул головой офицер.

— Голоса в его голове не оставляют сомнений, — вздохнул я, выпрямившись. — Выходит, что с ума он успел сойти раньше, чем взобраться на эшафот.

Дежурный офицер хмыкнул:

— Ускользнул, таки, от петли, лунатик лупоглазый.

Смерть предположительно наступила в результате остановки сердца. Солдаты перенесли тело Букина в мою лабораторию, где мне предстояло подготовить его к отправке в городской морг.

Я как раз собирался приступить, как услышал приближающийся кашель Юрковского. Я быстро плеснул в стакан воды из графина и вместе с порошком подал появившемуся на пороге начальнику тюрьмы.

Когда его отпустило, Юрковский ещё какое-то время молча сидел, отрешённо уставившись на бездыханное тело Букина.

— Грех на мне, — наконец вымолвил он с горечью.

— Полноте вам, Тимофей Кондратьевич, — попытался я его успокоить. — Уступи вы ему тогда, разреши перебраться в другую камеру — Букину и там бы что-нибудь этакое привиделось. Или прислышалось. Не вполне здоров он был рассудком. Мои предположения всё-таки подтвердились.

— Но мне прощенья нет. Пошёл на поводу инструкций — и как обернулось, — Юрковский как будто совсем меня не слушал.

— Да поймите, — продолжал я попытки убеждения, — приговор Букину вынесен не вами, а судом. И даже суд ни при чём — Букин сам себя наказал, когда нарушил закон и заповедь. Не вчера, так через неделю бы его повезли казнить. И удар мог хватить его в дороге. Ваше решение ничего не изменило, судьба Букина всё равно была предрешена.

— Но жене-то его было не всё равно, — неожиданно произнес Юрковский.

— Какой жене? — не понял я. — Он разве не всю свою родню извёл?

— Выходит, что не всю. Приезжала на днях, красивая такая женщина, статная. И печальная невыносимо. Большие грустные глаза. Но не позволил я им встретиться в последний раз. Не разрешил свидания с Букиным.

— Его жена здесь была? — удивился я. — Вот те на! Но вы права не имели разрешить, Тимофей Кондратьевич, ведь только накануне казни можно.

— Вот-вот! — Юрковский поднял вверх указательный палец. — А я не дозволил.

Он бросил виноватый взгляд в сторону трупа.

— Но откуда вам было знать, что помрёт он тут у нас?

— Она знала, чувствовала, а я… — начальник тюрьмы поднялся и подошел к лежащему на столе телу. — Эх, Букин, Букин. Такая красивая жена у тебя. Глаза какие. Что ж тебе, брат, по-человечески-то не жилось, а?

Юрковский задумался на какое-то время, затем вдруг испуганно попятился и, не успел я опомниться, как он налетел на шкафчик с лекарствами. Развернувшись, он с медвежьей неуклюжестью попытался удержать его от падения и, не рассчитав силы, выдавил рукой стекло в дверце, которое рухнуло к его ногам и разбилось вдребезги.

Тимофей Кондратьевич крепко выругался. Заметив кровь на его руке, я усадил Юрковского.

— Простите уж, дубину неповоротливую, — виновато потупил он взор. — Который день хожу сам не свой, углы сшибаю.

Обрабатывая рану, я обратил внимание на татуировку на его кисти — две перекрещенные шпаги. Порез от стекла почти испортил её. Выходит, слухи о подвигах молодого Юрковского во время его службы на флоте — не так уж и беспочвенны.

Сделав перевязку, я насыпал в бумажный кулёк травяной сбор и подал начальнику:

— Заварите это кипятком и выпейте на ночь, Тимофей Кондратьевич. И обязательно сегодня ложитесь пораньше. Не дело это — так утомляться.

Юрковский встал, машинально взял у меня кулёк, развернулся и побрёл прочь, осторожно обходя шкафы стороной. Я же, едва он удалился, вернулся к Букину.

Проведя необходимые приготовления, я уже собирался было накрыть тело простынёй, как вдруг заметил, что в кулаке трупа что-то есть. Не без труда мне удалось разжать пальцы, которые скрывали какой-то круглый плоский предмет, с лёгким стуком выпавший и покатившийся по полу.

Подобрав его, я узнал деревянное колесико из разряда тех, что используются в незатейливых детских игрушках наподобие деревянных лошадок. В тот момент я решил, что это некий талисман Букина. Вскоре его тело увезли. Ещё через некоторое время все забыли о неприятном инциденте.

Прошло около трёх месяцев. Я находился у себя в лаборатории, когда прибежал один из солдат и сообщил о некоей ужасной, по его словам, находке:

— Господин доктор! Вам надобно поглядеть! Кое-что страшенное сыскалось!

— Идём-то куда? — спросил я солдата, как только мы спешно покинули лабораторию.

— С той стороны крепости сарайчик такой ветхий знаете? — он семенил чуть впереди меня, показывая дорогу.

— У нас на территории много ветхих сарайчиков, насколько я помню.

— Этот к самой крепости приткнулся, — пояснил солдат. — Там соль хранится, которой обледенелые дорожки зимой посыпаем. Видали?

— Не видал. Но это не важно. Что именно случилось?

— Не открывали-то его давно, — продолжал подбираться к сути солдат. — А крыша совсем у сарая худая. Управляющий хозяйственной частью намедни заметил непорядок, сверху углядел, ну и заставил подлатать. Дожди-то вон какие льют — изведут всю соль подчистую…

— Не латать же мы эту чёртову крышу идём! — начинал я терять терпение.

— Не-е! — ухмыльнулся солдат, и я понял, что пойму всё, только увидев своими собственными глазами. — Замок там от сырости приржавел, так его прикладами сбили…

Протиснувшись сквозь толпящихся у сарая солдат, я оказался внутри. Увиденное повергло меня в шок. На мешках с солью покоилось тело человека. Хотя «человеком» его можно назвать лишь с большой оговоркой. В сравнении с любым человеком это был просто гигант. Помимо размеров в глаза бросалась непропорциональность всех частей его тела. Было в нём что-то от перевёрнутого кверху брюшком насекомого, и это вызывало особое, до судорог, отвращение. Но более всего производила впечатление его голова. Неестественно огромная даже для его роста и в форме перевёрнутого вверх дном горшка.

А там, где у всех людей должно быть лицо, находилось такое, чего уже не забудет любой, раз увидевший. Порождение геенны из самого страшного сна. К счастью, он был мёртв. Похоже, сломал себе позвоночник, проломив крышу и упав с приличной высоты. Именно соль, на мешки с которой он рухнул, по-видимому, замедлила разложение тела.

В руке мертвец сжимал железный гранёный штырь, усеянный крючками и покрытый ржавчиной и тёмно-бурыми пятнами. И ещё запомнилась одна, неуместная для всего этого деталь: к железному штырю, аккурат над тем местом, где его сжимала рука трупа, была привязана игрушка — маленькая деревянная лошадка. Краска, некогда покрывавшая игрушку, облупилась.

Рассматривая её, я обнаружил то, от чего у меня на какое-то время всё похолодело внутри — у лошадки не хватало одного из колёс, а оставшиеся выглядели в точности такими, какое сжал в руке Букин перед тем, как его сердце остановилось.

Ошеломлённый я вышел на улицу и взглянул наверх: высоко, точно над крышей сарая находилось окно камеры номер сто одиннадцать…

— Вот и Трофимкино время пришло. Поозорничал порядком, — тихо раздалось позади меня.

Я обернулся на голос и увидел Лоскутова — неприметного сухого старичка, служащего при тюремной кухне. Слыл он старожилом Зелёных Камней и работал здесь почти всю свою жизнь.

— Вы что же его знали? — от неожиданности выпалил я.

— Знавал, — кивнул старик, — токмо малой он тогда был. Не такой великан, как нынче вымахал, но всё одно — крепче любого дюжего мужичка.

— Это когда ж было? — я все ещё порядком не пришёл в себя.

— Годков двадцать тому, а может и все тридцать, — пояснил он. — Точнее покамест не могу упомнить.

С Лоскутовым мы присели на скамейке неподалеку. Он раскурил трубку и по моей просьбе стал вспоминать подробности знакомства с Трофимом-Болотником:

— Жара тогда стояла, мочи не было терпеть. А в городе учудили — отправили нам в обозе корзину с рыбой сырой. Так та ещё по дороге вся стухла. Воняла — хоть святых выноси. Куды девать-то её? Решили подальше на болото снести, где бы её птицы, да гнус всякий поели. Сгребли мы с поваром эту корзину и вместе с солдатиком одним пошли.

— И охота вам было в топь соваться? Не страшно было потонуть? — спросил я.

— Охоты в том не было, знамо дело. Но запах терпеть совершенно сил не осталось. Ругали мы дураков из города всю дорогу, пока шли. Икалось им, наверное… Служивый поперёд нас брёл со слегой, тропинку нащупывал. Он вроде бы дорогу знал, потому и взяли его. Когда идти мочи уже не осталось, решили окаянную рыбу бросить. Вместе с корзиной, чтоб её не отмывать потом. Тут-то Трофим и показался.

— Душа, поди, в пятки ушла? — предположил я, качая от удивления головой и представляя, каково столкнуться вживую с тем, что замерло сейчас на мешках с солью.

— Не без того, — кивнул Лоскутов и выпустил изо рта струйку дыма. — Только неразумным дитём он тогда был. Громадным, правда, и безобразным. Глазищи, что блюдца, ей Богу. Зыркает ими, аж мороз пробирает. И идёт к нам прямо по жиже болотной, ручищи тянет, мычит что-то. Солдатик наш не выдержал, схватил ружьё и перезаряжать бросился. Так Трофим у него враз отобрал, никто и пикнуть не успел. Солдат с испугу попятился — и в самую трясину. Мы ему слегу скорее, а сами на бесёнка краем глаза глядим.

— А тот что? — не утерпел я.

— Дитя малое, что с него взять. Крутит ружьё, вертит, а понять не может — на что оно употребляется. Солдатика мы из трясины с божьей помощью вытянули, и тут как бабахнет. Нашёл, видать, куда нажимать надобно было. Испужалось страшилище болотное пуще нашего. Бросил ружьё и убёг, только и видали. И знал же тропинки, бестия, не оступился в болото ни разу.

— А ещё когда-нибудь свидеться приходилось? — спросил я, когда Лоскутов закончил.

— Меня бог миловал. Арестанты же некоторые видали. Уже позже узнал я, что его Трофимом-Болотником кличут, и что злочинства он творит на болотах. Узреть его — плохой приметой было. А уж бегать в болота вообще только самые отчаянные головы надумывали.

Мы с Лоскутовым молча посидели ещё какое-то время. Докурив, он постучал трубкой по краю лавочки и снова заговорил:

— А ещё молвили — откуда Трофимка такой лихоимец взялся. Мануфактурщик один решился как-то на злодеяние — свёл со свету богатую супружницу, подстроил несчастный случай. Абы, значит, и мануфактуру к рукам прибрать, и денежки. Осталась у них дочь. Красавица выросла — каких свет не видывал. Глядел на неё мануфактурщик, тосковал по убиенной жёнушке, да и сподобился ещё на один грех.

Лоскутов вдруг смутился, извлёк мешочек с табаком и принялся заново набивать трубку своими заскорузлыми от бесконечного мытья посуды пальцами.

— Время шло, утаивать их греховную связь от публики стало тяжко — забрюхатилась девонька. Нашёл тады мануфактурщик жадного, как и он сам, мужичка. Промышлял тот мясником неподалёку. Заплатил мануфактурщик ему денег, да и сосватал родную дочку гнусному проходимцу. Но деньжата, выданные мануфактурщиком, у новоиспечённого зятя шибко быстро кончились. Жадность терзала его, как вошь. Только вот девица чиркать письмецо папаше наотрез отказывалась. Не позволяла ей ничего у него выпрашивать обида горькая.

Лоскутов зажёг спичку и неспешно раскурил трубку в несколько глубоких затяжек.

— Такой паскуды, как мясник, свет отродясь не видывал. За каждый отказ он нашу несчастную девицу жестоко калечил. Оттяпывал ей своим мясницким ножиком по кусочку от её тонких пальчиков, — заметив моё хмурое лицо, он развёл руками. — Смекнул вскоре мясник, что от молодой жены ничего не добьётся, и начиркал письмецо сам. Намекнул мануфактурщику, мол у того вот-вот народится внучок, и не мешало бы, значиться, подкинуть ещё деньжат. Совесть мануфактурщика, знамо дело, мучила. Отослал он и деньги, и подарок малышу. Не совсем опаскудился, стало быть.

Старик снова на время замолк, выпуская дым и разглядывая носки своих стоптанных сапог, словно собираясь с мыслями.

— А потом мануфактурщик, знамо дело, не стерпел и решил увидеть дочь с ейным ребёнком самолично. Только вот ждало его пренеприятное зрелище. От дочки и младенца осталась лишь кроватка перевёрнутая. А бессовестного зятька-мучителя уже мухи облепили. Валялся он на кухне с загнанным в шею ножичком по самую рукоятку. Вот такие страсти, — Лоскутов покачал головой. — Дочку мануфактурщик уже никогда не видывал. Арестовали его, вроде как. Наверное, и к лучшему.

— Неужто бедняжка прямиком в наши болота отправилась? Или Трофим подрос и сам сюда убёг? — задумчиво спросил я, когда старик умолк окончательно.

— Бедняжкой она в городе считалась, пока супружник ей пальцы кромсал. А в болотах изведала тропы тайные, да и сподобилась чинить злодеяния. Она Трофимку на бедовые дела и повернула.

— Она? — недоуменно спросил я.

— А кому ж ещё? — уверенно заявил Лоскутов. — Трофимка-то в детстве безобидный был, хотя и бестолковый. Даром, что голова двухпудовая. Заманивала она путников разных, а Трофим их губил. Конечно, кто бы по своей воле в болота сунулся…

— Но зачем ей это было?

— Так ведь любила отпрыска своего больше жизни, — со знанием дела пояснил Лоскутов, — и безобразным его не считала. А кто испужается вида его — тому смерть. А кто ж выдержит такое? Вот и мучили всех без разбору, залучали в трясину. И знал же народ о красивой ведьме в этих окрестностях, но не мог никто удержаться, когда она своими глазищами огромными зыркала…

И тут я вспомнил упоминание Юрковским жены Букина, красавицы с большими очами. Мне как-то сразу сделалось не по себе. Распрощавшись с Лоскутовым, я тут же принялся разузнавать о ней.

Оказалось, женщина явилась в Крепость пешком, что уже невероятно. Постучала в ворота, показала разрешительную бумагу, и её впустили. При этом никто нигде не удосужился записать факт её прихода. Дежурившие в те дни разводили руками. Юрковский также недоумевал и не смог ничего толком объяснить. Ушла странная женщина тоже незаметно для всех.

***

Когда Капустин закончил писать, он бросил карандаш, удовлетворённо крякнул и потёр руки:

— Жена Букина, она же — его дочь, она же — сестра Трофима-Болотника и его собственная мать. То бишь, болотное чудище — сын Букина от кровосмесительной связи. Как всё запутано! Наверняка пытался добраться до папаши. Что бы он с ним сотворил, кабы проник в камеру! И ведь почти получилось! Представляю, как Букин перепугался. Не удивительно, что отдал богу душу, — в возбуждении писатель вскочил, но ходить по тесной камере было негде, и он вернулся за столик. — Интересно, откуда эта роковая дамочка раздобыла официальное разрешение, чтобы в крепость прошмыгнуть?

— Всего лишь бумажка, — усмехнулся я. — Вам получить подобную, думаю, не составило особого труда.

Писатель тоже расплылся в улыбке:

— Ну, удружили, Яков Михайлович! Это потрясающе, не правда ли, Лизон?

Его супруга вяло улыбнулась и кивнула. Чувствовалось, что ей неуютно в камере, о трагической истории которой она только что узнала.

Жорж Капустин, в отличие от супруги, находился в приподнятом настроении и снова принялся за своё:

— Дорогая, не желаете ли выглянуть в окно? Здесь чудный вид на болота. Быть может, вам тоже посчастливится, и вы получите колёсико на память.

Лицо Елизаветы вспыхнуло, она бросила на мужа сердитый взгляд, но промолчала.

Мне стало жаль её, и я предложил супругам спуститься на первый этаж.

Мы уселись в кабинете, где раньше регистрировали вновь прибывающих узников. Здесь было много окон и достаточно светло, так что мы погасили фонари.

— Букину, понятное дело, ничего не привиделось, — писатель всё ещё находился под впечатлением от услышанного. — А вообще часто арестантам казались разные небылицы?

— Вы тактично спрашиваете — сходили ли они тут с ума?

— В некоторой степени, — улыбнулся Капустин.

— Бывало всякое. Вашим вопросом, господин писатель, вы напомнили мне ещё один случай.

— И хотим немедля услышать о нём! — он раскрыл свой блокнот.

Озаглавит он его впоследствии:

Демон

В тот день с самого утра узник по фамилии Можицкий затребовал врача. Как только подошла его очередь, я нанёс ему визит. Сидел он долго, но за помощью обратился впервые.

— Понимаю, что жалоба моя не совсем по вашей части, — начал он с оправданий, — но обратиться со столь деликатной проблемой мне больше совершенно не к кому.

— Вы угадали. На оказание медицинской помощи в этих стенах я обладаю исключительным правом. Итак, что вас беспокоит?

— Видите ли, — замялся Можицкий, — сегодня ночью у меня в голове послышались голоса…

«Вот те раз, — усмехнулся я про себя, — очень даже по моей части, господин хороший. Сколько же я переслушал историй о голосах? Не счесть», — но с арестантом я делиться подробностями своего профессионального прошлого не стал.

— Вернее, всего один голос, — продолжал заключенный, — и от слов его мне сделалось худо.

— Понятно, — кивнул я. — Долго он с вами беседовал?

— Не могу знать. Проснулся я от голоса, а пропал он только под утро, когда светать стало.

— Этот голос как-то назвал себя? — поинтересовался я. — Или, быть может, он показался вам знакомым?

— Голос был самым обыкновенным. А представился он Демоном Окаменения.

— Ишь, ты. Такое чудо, если не ошибаюсь, к нам ещё не наведывалось, — не особенно удивился я. — И что ему надобно от вас?

— Господин доктор, — в голосе Можицкого промелькнуло раздражение, — попрошу меня не сбивать, я всё сейчас изложу сам. А иначе я только запутаюсь от ваших язвительных вопросов.

Я утвердительно кивнул и изобразил неподдельное внимание, поудобнее устроившись за столиком.

— Демон поведал, что для него настала пора явиться. Он будет первым. Он очень долго ждал и алчет сделать это поскорее. Ничто не способно остановить его, — изложил узник и замолчал.

— И что вы ответили этому демону Окаменелости? — спросил я, когда убедился, что пересказ окончен.

— Окаменения, — поправил меня Можицкий. — Ответить я ничего не мог. Как бы громко я ни говорил, перекричать тот голос было совершенно невозможно.

— Вам удалось выяснить из его слов — что надобно лично от вас?

— Я должен ему помочь, — ответил узник и, опережая следующий мой вопрос, добавил: — Как я должен буду это делать — мне пока не сказано. Ещё рано. Всё, что мне сейчас предстоит — ждать его распоряжений.

— Серьёзный господин. Эти голоса третьего дня вы услышали впервые? Раньше ничего подобного за собой не замечали?

— Не третьего дня, а сегодня! — обозлился Можицкий. — Как вы слушаете? И не было со мной никогда такого, потому и обратился. Я не душевнобольной, поймите, но сегодняшнее происшествие меня взволновало. Мне не хочется сойти с ума. Пока не поздно, меня надобно лечить.

— Душевные болезни у нас исцеляют из рук вон плохо, — покачал я головой. — Имеется в виду не наше почтенное заведение, а русская медицина вообще. Станут лить вам холодную воду на голову, держать в одной палате со всякими чудными — так скорее свихнётесь.

— А ежели частная практика? — предположил Можицкий. — Профессор какой-нибудь? Я могу ему платить.

— Ваше изъявление совершенно здравое, но не в этих стенах, — разочаровал я арестанта. — До окончания срока заключения ваш единственный врач — вот он, сидит пред вами. Ежели, конечно, не случится какой-нибудь кризис.

Я тут же трижды сплюнул через левое плечо.

— Но тогда будет поздно! — воскликнул Можицкий. — Как же теперь быть?

— Попробуйте не читать на ночь, — кивнул я на книгу, лежащую на столе, — спите подольше, а главное — убедите себя, что такого на самом деле не бывает.

— Без книг я не могу. Да и как знать! — не успокаивался узник, бросив на книгу испуганный взгляд. — Видите ли, очень давно я читал об этом Демоне Окаменения. Да, да, не смотрите на меня так! Книга называлась, как сейчас помню, «Каменные лета»…

— Всё, что нам снится, есть отражение нашего прошлого, — высказался я. — Не моё утверждение, прошу заметить, но авторитетного в медицине человека.

— То есть, уже сделали вывод, что мне всё приснилось? — нервно заёрзал Можицкий. — Очень неуважительно ведете себя, изволю заметить.

— Напишите жалобу в вышестоящие инстанции. А хотя бы и демону вашему. Моя первейшая задача — разобраться и устранить недуг, — развёл я руками.

— В книге той писали о всяких странных случаях, которые аккурат перед явлением демона обнаруживаются, — уже спокойно продолжил арестант. — Ничего такого в тюрьме не подмечали последние дни?

— Как будто всё привычным образом, — пожал я плечами, — за неделю пара случаев мигрени, три несварения и один приступ подагры.

— Непростая эта книга была. «Каменные лета», — отстранённо пробормотал мой собеседник.

— У вас, видимо, возникло опасение за мою память, — усмехнулся я, — но название книжки я ещё не забыл. Желаете, судя по всему, чтобы и я прочёл оную?

— Она очень редкостная, вам её не сыскать, — его лицо исказила досада. — Как вас по батюшке, если не секрет?

— Яков Михайлович Савичев к вашим услугам.

— Боязно мне, Яков Михайлович, — задержал он на мне внимательный взгляд. — Чую — не к добру это.

«К добру — это точно не по нашему адресу», — подумалось мне. Я взял со стола свой саквояж и собрался уходить:

— Обещаю на днях вас проведать.

— Несказанно вам благодарен.

После обеда, прогулявшись по обыкновению во дворе, я направлялся в Крепость. У входа я столкнулся с незнакомцем. По обыкновению, того заинтересовал зелёный цвет наших стен. Я догадался, что передо мной — тот самый новый офицер, о котором упоминал на днях начальник.

— Прибыли, значит, к нам на службу? — спросил я, когда он обернулся.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Яков Савичев. Местный врач. Заведую процессами, которые, так сказать, проистекают внутри и снаружи организмов наших постояльцев, — витиевато представился я.

— Алфимов Николай. А я, выходит, уполномочен расследовать процессы, которые эти организмы замышляют.

Мы посмеялись, и офицер снова провёл рукой по зеленоватой каменной кладке:

— Дивлюсь материалу, из которого это соорудили, — пояснил он свое любопытство. — Давным-давно, судя по всему?

— Не имею ни малейшего понятия, — признался я. — Да вы не обращайте внимания — привыкните.

— Не обращать, как вы изволили выразиться, не могу-с, — улыбнулся он. — В некоторой степени во всякого рода каменьях имею толк. Куда направляетесь, если не секрет?

— В библиотеку решил в кои-то веки заглянуть.

— Позволите сопроводить вас? — спросил Алфимов. — Я в здешних коридорах ещё плутаю. Подозреваю, вскоре мне самому понадобится тратить на что-нибудь лишнее время. Хотя до книжек, признаюсь, не охоч.

— Моё почтение, Яков Михайлович, — поприветствовал меня бессменный служащий библиотеки и смерил изучающим взглядом моего спутника, приспустив очки на кончик длинного носа.

— Доброго дня. Позвольте представить нового, будем надеяться, читателя, — указал я на своего спутника.

— Алфимов, — почтительно кивнул тот.

— Весьма приятно, Щегольков, — представился в свою очередь библиотекарь. — Читателями я тут не избалован. А собрание у нас, замечу, уникальнейшее.

— А нет ли у тебя, милейший, книжонки под названием «Каменные лета»? — поинтересовался я.

— Никак нет, — без раздумий ответил Щегольков.

— Неужто на память всё знаете? — изумился Алфимов, оглядывая шкафы с книгами.

Щегольков вздохнул:

— Я, сударь, каждую книжку здешнюю не на один раз перечёл. Даже самые бестолковые.

— С бестолковыми не частите — пагубно отражается на здравомыслии, — ввернул я, на что библиотекарь сразу надулся, а Николай едва сдержал хохоток. — Ну что ж, на нет — и суда нет.

— Ничего другого не желаете? — в дежурном вопросе Щеголькова, адресованном Алфимову, послышались нотки безнадёжности.

— Надеюсь, в самое ближайшее время, — ответил я за Николая.

— А что за книга — достойная? — поинтересовался он, как только мы покинули библиотеку.

— Вряд ли такая вообще существует. Больной один, в смысле — заключённый, утверждает, будто с ним разговаривает демон из этой книжицы, — решил я поделиться сегодняшним инцидентом.

— А, понимаю, — закивал Алфимов, улыбаясь и крутя пальцем у виска.

— Я же — не вполне. Маловероятно, что Можицкий тронулся умом. По ходу нашей беседы я проверял его отвлекающими вопросами. Он был сосредоточен. Хотя внимание типичного душевнобольного наоборот — рассеянно, отвечает тот невпопад, собеседника почти не слушает.

— Ого. Непонятно, зачем меня сюда направили. Вы, я вижу, и так неплохо осведомлены в вопросах дознания, — сделал мне комплимент Алфимов.

— Как и вы — в строительном материале, — я махнул рукой в сторону крепостной стены.

Мы рассмеялись.

— Имел опыт работы в психиатрической лечебнице, — пояснил я. — Можицкий изображает больного вполне сносно. Лишь профессионалу заметна фальшь. Провоцируешь его, например, на смену эмоции, так он реагирует как самый здоровый человек. При настоящем же недуге реакция обычно бурная.

— Тогда, выходит, надо ему для чего-то, — предположил Алфимов. — Выгода есть.

— И здесь непонятно. Сидеть ему осталось недолго. Должен же он понимать, что условия содержания такие ещё поискать. Не в каждом санатории, не говоря уж о сумасшедших домах.

— Насчёт условий здешних я, кстати, обратил внимание, — ухмыльнулся Николай. — Сам бы здесь посидел с превеликим удовольствием.

В один из следующих дней я снова находился в камере Можицкого. Узник сидел с поникшей головой, выглядел он измученным. Демонический голос не оставлял его в покое все предшествующие ночи.

— Что-нибудь новое он хотя бы сообщил? — допытывался я.

Арестант вяло кивнул в ответ. Вытягивать из него невразумительные ответы представлялось затруднительным занятием — сказывалось недосыпание узника. Я собрался, было, уходить, но Можицкий заговорил:

— Он показал мне, как будут мучиться люди — это страшно.

— Какие люди? Когда? После явления вашего демона?

— Раньше, — узник обреченно посмотрел на меня. — Ему нужны человеческие жертвы, в них его сила. Ожидайте кровавые слезы.

— Мне прямо тут их подождать прикажете?

Можицкий поменялся в лице, но промолчал. Больше в этот день от него ничего добиться не удалось.

Во дворе меня окликнул Алфимов. В руках он держал книгу.

— Решились, как я погляжу? — кивнул я на неё.

— Увольте. Исключительно по вашей части, — он протянул книгу мне.

«Каменные лета», — значилось на обветшалой обложке.

— Но откуда? — изумился я.

— Из библиотеки, знамо дело, — продолжал улыбаться Николай, — стояла себе по алфавиту в ожидании своего часа. Видели бы вы глаза Щеголькова. Заверял, бумажная душа, будто книги энтой у него отродясь не было. Наверное, подумал, что над ним решили пошутить. Но карточку на меня завёл и книжку туда аккуратно вписал. Заодно я проверил — не брал ли её ваш Можицкий.

— Вы опережаете мои мысли! — мне снова пришлось удивиться.

— Не брал, — констатировал Алфимов. — Хотя, надо признать, читает он изрядно. И можно ли теперь доверять библиотекарю? Забыл Можицкого вписать — а мы голову ломай, — как-то незаметно Николай стал принимать активное участие в истории с «голосами демонов», но я совершенно не возражал.

— Не могу я в толк взять, — признался я.

— И мне не по душе, — согласился Алфимов. — Не люблю, когда что-то не складывается. Почитайте — вдруг поможет.

— А вы сами заглядывали? — я вертел книгу в руках.

— Первой страницы достаточно оказалось, — поморщился Николай. — Вздор, небылицы. Не верю я во всю эту дребедень.

…Демон Окаменения ступит на землю грешную первым из восьми. Ознаменуется его пришествие деяниями грозными. Падут камни небесные, губя зверя и птицу, неся разрушения. Из места такого бежать надобно человеку, дабы не схваченному быть Демоном. Ибо сдавит он несчастного меж дланей своих, пойдёт у человека кровь из рук его, зарыдает слезами кровавыми. Принеся жертвы человеческие, окажется Демон на земле. И обратит он в камень острый: траву, лист, мех звериный и всю иную материю мягкую. И не станет человеку покоя, не сможет он найти отдохновения, всюду твердь окружит его…

Книжонка оказалась похлеще снотворного. Не в силах более удерживать слипающиеся веки, я погасил керосиновую лампу и провалился в сон.

— Книга, о которой вы так настойчиво упоминали, оказалась в тюремной библиотеке. Но раньше там её не было. Как это понимать? — стало моим первым вопросом Можицкому на следующее утро.

— Вы же прекрасно знаете, что книги мне приносят прямо сюда, по одной, — оправдывался он. — Я, признаться, изумлён не меньше вашего — очень уж она редкостная. Но полагать, что я, узник, имею отношение к её появлению — бред собачий.

— Я передам ваши слова библиотекарю, — кивнул я.

— Не надо! — взмолился Можицкий. — Он тогда перестанет доставлять мне литературу.

— Какие у вас известия? Что нового просил передать ваш демон?

— Я не нахожу это забавным, — на лице его отобразилась обида. — Вы прочли книгу?

— Думаете, я тут с утра до ночи баклуши бью? Успел лишь бегло пробежаться, — ответил я. — Но основная мысль, как я понял, связана с концом Света. И наступит сей после появления всех восьми демонов.

— Да, Демон Окаменения — первый из них.

— Я изучал ещё одну книжку, — схитрил я, внимательно следя за узником. — О случаях умственных расстройств. Конец Света прорицает практически каждый второй из пациентов. Независимо от того — страдает он безумием по-настоящему или добивается, чтобы его сочли таковым.

— И куда же вы отнесли мой случай? — едко усмехнулся Можицкий.

— У меня сложилось ощущение, будто вы и книжку про расстройства тоже читали, — я наблюдал за его реакцией.

— Да что вы понимаете в этом! — вспыхнул узник. — Вы, тюремный коновал! Заблуждаетесь в обоих случаях! Какой прок мне прикидываться? Можно подумать, будто умалишённых вы сразу до срока освобождаете. Но я и не безумен! — он весь напрягся. — Демон объявится, и все вы убедитесь в правоте моих слов! Сегодня он сообщил мне о знаке. Ждите свидетельство его приближения…

И через несколько дней знак, о котором твердил Можицкий и упоминалось в книге, был подан. Точнее, случился ряд происшествий, всех озадачивших.

Сначала поутру на территории двора, а также на дороге и в близлежащих окрестностях начали обнаруживать мёртвых птиц. Это происходило пару дней, а несколько солдат видели своими глазами, как пернатые замертво падали прямо на лету.

Вдобавок оказались побиты несколько стёкол. А одному посудомойщику, вышедшему вечером на улицу почистить котёл, кто-то бросил в голову камень. Обошлось, к счастью, наложением повязки.

А в один из дней в каше обнаружилось невероятное количество мелких камушков. Один из узников сломал зуб, и я не без труда удалил оставшуюся часть. Поварам пришлось держать ответ перед начальником тюрьмы, и в иной ситуации их участь была бы незавидной, но в свете целого ряда вышеозначенных событий, кашевары отделались лёгким испугом.

Можицкий, прослышав о том, что строки из книги в какой-то мере оказались пророческими, равно как и его слова, не то, чтобы торжествовал, но выглядел бодрее, нежели обычно.

— Я предупреждал вас! — грозил он мне пальцем.

— А я, в свою очередь, хочу предупредить вас, Можицкий, — ответил я. — Ещё что-то в подобном роде — и вам придётся объясняться уже не со мной.

— Могу замолчать, — сразу озлобился он. — Кого будете винить тогда? А? Это лишь начало, Яков Михайлович. Скоро начнутся жертвы. Ему они нужны…

— Учтите…, — начал я, но не сумел закончить свою мысль и покинул камеру, громко хлопнув дверью.

Часовые, чья смена только окончилась, сидели во дворе и курили.

— Нынче-то околевших птиц много сыскали? — поинтересовался один из них.

— Сегодня с дюжину, даже корзины не набралось. У тебя дежурство-то когда следующее?

Внезапно вместо ответа один из солдат повалился со скамейки на землю, у него начались судороги. Подоспевшие товарищи перенесли его в лазарет. Когда я прибежал, у несчастного кровоточили глаза, чего мне, признаться, видеть ещё не доводилось. К тому же он так сжимал кулаки, что из-под ногтей тоже выступила кровь. У больного наблюдался сильный жар, он кричал. Ему сразу сделали промывание, а я в это время пытался отыскать в справочниках схожие симптомы. Безуспешно.

Понимая, что положение серьёзно, я распорядился в срочном порядке транспортировать беднягу в город. Пока запрягали лошадей, солдат скончался.

На этот раз к Можицкому вместе со мной отправился Алфимов.

— Мы вас выведем на чистую воду! — грозился он, нависая над перепуганным арестантом. — Вместе с вашим сообщником!

— Заблуждаетесь, господин офицер! — защищался Можицкий. — Почто испытываете ненависть ко мне? Я лишь посланец. Велите меня увезти отсюда, но жертвы не закончатся!

— А более ничего не желаете? Быть может, круиз на пароходе? — возмутился Николай. — Я поступлю по-другому. Для начала пресеку любую возможность вашего с ним общения.

— С Демоном? — изумился узник.

Алфимов в сердцах ударил кулаком в дверь.

— С этим беседуйте хоть с утра до вечера, — процедил он сквозь зубы, — а вот подельнику вашему придётся теперь туго. Вашу еду станут проверять с удвоенной тщательностью, а возвращаемую грязную посуду — с учетверённой!

— Скоро вы поймёте, что неправы, но будет поздно, — Можицкий тяжело вздохнул. — Боретесь с вашим же единственным союзником. Я уже объяснял Якову Михайловичу, что мог промолчать, но Демона Окаменения подобное приведёт в ярость, жертв окажется неизмеримо больше.

— То есть, предлагаете себя в качестве посредника между своими демонами и нами. Так, Можицкий? — ухмыльнулся Алфимов.

— Я им уже стал, — спокойно ответил Можицкий. — Знайте, что и мне жалко пострадавших. Обещаю, насколько смогу, всеми силами смягчить его гнев.

— Спаситель вы наш! — с сарказмом воскликнул Николай. — Уж постарайтесь, но за гибель наших людей кому-то придётся ответить.

Для начала ответ пришлось держать нам с Алфимовым. Перед начальником тюрьмы.

— Камни в еде ещё можно было бы стерпеть, — Юрковский хмуро оглядывал нас, сидя за своим столом. — Хотя, упущение серьёзнейшее. Но смерть нашего солдата, да ещё такая мучительная…

— Мессия этот откровенно лжёт, — высказался Алфимов. — Всыпать бы ему шпицрутенами — по-другому бы запел.

— Сразу на дыбу, чего уж, — невесело усмехнулся Юрковский. — Что уже предприняли?

— За Можицким основательно приглядывают. Всем людям я наказал проявлять особенную бдительность. Обо всём подозрительном сразу немедля докладывать.

— Подозреваете, кто-то завёлся среди наших? — внимательно посмотрел на Николая начальник. — Возможно ль подобное?

— Уверен лишь, что гадости творит не демон — как там этого шельмеца? — обратился Алфимов ко мне.

— Окаменения, — подсказал я.

— Надо полагать, что не он! — прокомментировал Юрковский. — Ежели демон, то нам всем место в ином заведении. Верно я рассуждаю, Яков Михайлович?

Я лишь рассеянно кивнул.

— Вас тревожит что-то? — заметил моё состояние начальник.

— Многое. В особенности — неизвестный мне недуг, поразивший человека.

— Яду ему подсыпали, — заявил Алфимов, — чего тут думать.

— В городе сделают вскрытие, — предположил я. — Надеюсь, определят. Если беднягу отравили, то совершенно неизвестным лично мне составом.

— Медицина могла далеко ушагать, Яков Михайлович, пока вы в Зелёных Камнях свой талант зарываете, — Алфимов дружелюбно похлопал меня по спине.

— Ну, извиняйте, что у нас тут не академия, — едко бросил Юрковский.

— Шучу я таким образом, — объяснился Алфимов и улыбнулся.

— Посмеялись бы, коли обстоятельства располагали…, — начальник зашёлся в приступе кашля. — Надо поскорее пресечь всякое дальнейшее развитие истории с Можицким. Ещё один несчастный случай — и нам всем несдобровать.

— И не просто пресечь, а докопаться до сути, — добавил Алфимов, — иначе мне ни в жизнь не успокоиться.

Я уже достаточно хорошо узнал натуру Николая и в последних его словах совершенно не сомневался. На самом деле, разобраться в этой тёмной истории мне хотелось не меньше.

На очередной встрече с Можицким разговор не заладился. Тот продолжал обижаться за выказанное ему недоверие. На все вопросы отвечал неопределённо, о демоне вообще предпочитал не заикаться. Мы распрощались, но покинуть камеру я не успел. Узник вдруг прижался спиной к стене, выпучил глаза и надрывно захрипел:

— Не желаешь слушать меня?

— Отчего же…, — я тут же осёкся, догадавшись, что обращается Можицкий к самому себе — судя по всему, от лица демона.

— Ты, ничтожный глупец! Услышь мой глас, узри мои деяния, узнай мою силу! Я выбрал новую жертву. Ищущего забытья предам я забвению, узды держащего на боль обреку, с трудом ковыляет пусть прямиком в Ад!

Последнюю фразу он повторил несколько раз. Я сел за стол, макнул совершенно ещё чистое перо в чернильницу и на всякий случай записал услышанное.

Объявленной жертвой демона спустя сутки стал конюх Харитонов. Курьер обнаружил его валяющимся в куче сена на конюшне, решив что тот по обыкновению своему пьян. Когда конюха перевернули на спину, его начали сотрясать судороги, а из глаз пошла кровь. Не мешкая, мы погрузили его в подводу и отправили в город. Умер Харитонов ещё в дороге.

— «Ищущего забытья» — это, стало быть, любил за воротник закладывать, — Алфимов изучал начертанные мною слова Можицкого. — «Узды держащего» — тоже понятно, а вот почему «с трудом ковыляет»?

Мы снова сидели в кабинете начальника. Юрковский метал на нас грозные взгляды и пытался сдержать кашель, приложив к губам крепко сжатый кулак.

— Харитонов хромал, — объяснил я Николаю. — По пьяной лавочке полез холостить жеребца, а тот его лягнул и повредил сухожилие.

— Тогда всё понятно, — удовлетворенно протянул Алфимов.

— Весьма счастлив за вас, — едко заметил Юрковский. — Вот бы и мне хоть чуточку понимания. Послал в город депешу и теперь сижу в ожидании порядочной взбучки.

— Действуют эти мерзавцы, конечно, весьма дерзко. Считают нас простофилями, — констатировал Алфимов.

— Считают? — криво улыбнулся начальник и показал пальцем в потолок. — Депешу, полагаю, курьер уже доставил. Простофилями нас теперь считают не только ушлые арестанты.

— Понятно, что нас пытаются всеми способами отвлечь от некоего значительного события, которое здесь назревает…, — не обращал внимания Николай.

— Так оно ещё только назревает? — хлопнул себя по лбу Юрковский.

— Тимофей Кондратьевич, — понимающе глянул на него Алфимов, — ситуация неприятная, несомненно, но дайте нам с доктором время.

— Кабы всё зависело только от меня! — начальник тяжело вздохнул, встал и подошёл к окну, заложив руки за спину. — Эти сволочи нас подгоняют, губят людей, а мы даже не ведаем — кто они такие? С меня спросят со дня на день — что отвечать? Демон Окаменелости?

— Окаменения, — поправил я.

От красноречивого взгляда обернувшегося Юрковского мне стало неловко.

— Один точно известен — Можицкий, — уверенно заявил Алфимов.

— Этот клоун сидит взаперти и волнует меня меньше всего, — начальник вернулся на место. — Отыщите второго, Алфимов, пока он не отправил всех наших людей к праотцам. Мне вас рекомендовали, как толкового офицера. Поспешите, господа!

Юрковский разразился кашлем и махнул, что больше нас не задерживает.

— Продолжайте выслушивать Можицкого, — посоветовал Алфимов, когда мы вышли из кабинета, из-за двери которого слышался приглушённый кашель. — Старайтесь всё записывать, подмечать. Вам ещё не перестало казаться, будто этот подлец прикидывается?

— Как ни печально развиваются события, но всё ещё смею утверждать, — кивнул я, — хотя безумие, надо признать, с каждым разом изображает всё достовернее.

— Опыта набирается, собака, — выругался Алфимов. — Я к нему ходить пока не буду, займусь расспросами людей, ещё кое-что выясню. Есть у меня несколько идей на сей счет. Посмотрим ещё, кто кого оболванит.

Николай заспешил исполнять задуманное, а я направился к Можицкому.

— Он пообещал, что жертв будет много, — сообщил узник, когда я сидел за его столом и постукивал пером о чистый лист бумаги. — Но я возразил, что не желаю быть провозвестником смерти. Попросил его избрать кого-нибудь другого вместо меня. Тогда демон рассердился. Заявил, что чем сильнее я буду сопротивляться, тем хуже придётся окружающим.

Можицкий сидел на краю нар, опустив голову, изъяснялся он негромко.

— Вы не спрашивали у него, почему погибли именно эти люди? — поинтересовался я.

— Что бы я ни вопрошал, ответов никогда не даётся. Сегодня он возвестил о следующей жертве.

Я макнул перо в чернильницу и приготовился записывать.

— Ангел сидит на плече его, — приступил Можицкий к пересказу. — Спас ангел и доблести знак от смерти летящей, но не избегнуть камня давящего, — он сделал паузу. — Старался запомнить слово в слово, Яков Михайлович.

Когда я отдавал бумагу с описанием Алфимову, то не верил, что Николай умудрится отыскать следующего несчастного раньше, чем у того начнутся судороги и потекут кровавые слезы. Тем не менее, солдата обнаружили. По крайней мере, Алфимов утверждал, что нашёл кого надо. У солдата на плече оказалась татуировка ангела, которую многие неоднократно видели в бане. А во время службы на Кавказе тот чудом избежал смерти от пули, попавшей ему в медаль. На груди солдата остался шрам, и сам он неоднократно хвастал об этом сослуживцам.

С утра у солдата как будто болел живот. Первым делом я промыл ему желудок. Жара ещё не было. Алфимов всё это время расспрашивал — что тот ел вчера и сегодня. Питался солдат как обычно, вместе со всеми. Никто его ничем особенным не потчивал.

— Я же не захвораю, доктор? — с надеждой вопрошал ко мне солдат. — Нельзя мне, семья у меня, никак нельзя. В бою выжил, неужто здесь погибель найду? Что за напасть такая творится?

Мы с Алфимовым угрюмо переглядывались, не зная, что ответить. Ложился спать солдат в нормальном состоянии, если не считать крайней взволнованности. Утром мне сообщили, что у него незначительно поднялась температура. Я решил наведаться в лазарет сразу после визита к начальнику, куда был вызван.

Помимо Юрковского в кабинете присутствовал священнослужитель.

— Знакомьтесь, доктор — отец Димитрий, — представил его Тимофей Кондратьевич. — Прислан для освящения камеры Можицкого, — начальник тюрьмы выглядел не очень довольным, — в ответ на мою депешу о творящихся здесь безобразиях. Яков Михайлович, проводите батюшку до места.

Я жестом пригласил отца Димитрия к выходу.

— Да, и ещё, — окликнул меня Юрковский. — Из города ваш коллега доктор Госс прибыл для содействия. Слыхали о таком?

— Виделись раньше, — припомнил я.

— Он в лазарете, солдата сейчас осматривает. Надо будет вам перетолковать с ним потом.

В присутствии меня и часового отец Димитрий окропил камеру святой водой и перечитал несколько молитв. Несколько раз батюшка бросал на нас многозначительные взгляды, и мы с часовым, спохватившись, тоже осеняли себя крестным знамением. Можицкий всё это время сидел, забившись в угол и загнанно оттуда взирая на происходящее.

— Бес сидит в тебе, сын мой, — пробасил отец Димитрий. — Креста святого чураешься, душа грехом преполнена. Изыди, нечистый, изыди из раба божьего! Очисти, отец небесный, душу неприкаянную! — последние слова он так проникновенно пропел, что проняло всех присутствующих.

— Что теперь, батюшка? — спросил я его, когда церемония окончилась, и мы вышли в коридор.

— Читать молитвы, — ответил он. — Всё в руках господних.

Засомневавшись, что Юрковскому подобный подход к разрешению ситуации придётся по нраву, я попросил часового проводить священнослужителя до его кареты, а сам быстро направился в лазарет.

Доктор Госс, суховатый мужчина чопорного вида, в присутствии нашего санитара осматривал бледного, как полотно, солдата, заглядывая тому в глаза. Мы поприветствовали друг друга.

— Уже начинается озноб и легкая дрожь, — сообщил Госс. — Я сделал кровопускание. Через глаза пока не шла. Признаться, никогда не доводилось видеть сего процесса.

«Скоро увидите», — невесело подумал я, а вслух произнес: — Не думали перевезти его в город?

— А смысл? — пожал плечами Госс. — Пока доедем, пока примут, зарегистрируют — помрёт солдатик.

Тот, о ком бесцеремонно говорилось, переводил обречённый взгляд с одного лекаря на другого, не в силах ничего поделать. Тут же его начало мутить.

— А хина у вас имеется? — поинтересовался Госс.

— Да, но…

Договорить я не успел. Солдат вскрикнул и повалился на кровать. Тело его затряслось, из уголков глаз выкатились алые струйки. Через какое-то время всё было кончено. Герой, прошедший войну и отмеченный наградами, бездыханно лежал, уставившись остекленевшими глазами в потолок. А тот, кто его убил, разгуливает где-то неподалёку.

— У вас самого какой-то нездоровый вид, Савичев, — недоумённый Госс отошёл от только что усопшего и присел на соседнюю койку. — Спали давно? Сходите-ка выпейте горячего чаю, да покрепче.

Когда спустя несколько часов я зашел к начальнику, Алфимов был там. Они что-то оживлённо обсуждали.

— Хорошо, что зашли, — бросил Юрковский, увидев меня.

— Уже трое, — вымолвил я упавшим голосом.

— Слыхали, Госс доложил, — вздохнул Юрковский. — А ваш Можицкий себе только что язык оттяпал.

— Что? — глаза мои округлились. — Каким образом?

— Откусил, шельма, — пояснил Алфимов, — и передал с нетронутым ужином. Ещё вот это вам просил доставить.

Николай подал мне сложенный вчетверо листок, подписанный «доктору Савичеву». Я бегло пробежался по строчкам.

— Пишет, что не желает больше приносить горе своими словами, — произнес я после прочтения.

— Да знаем, читали, — махнул рукой начальник.

— Что с Можицким сейчас? — поинтересовался я.

— Госс с ним занимается, — ответил Алфимов.

Я нервно заходил по кабинету.

— Это всё совершенно запутывает, — заговорил я сам с собой. Обратив внимание, что от меня ждут объяснений, продолжил: — Можицкий не мог притворяться, он и в самом деле слышал голоса. Поймите — он мог запросто умереть от болевого шока!

— Ваша версия не укладывается в наше понимание, — обеспокоено произнёс Алфимов. — Никто ведь не возьмёт в сообщники душевнобольного. Разве что другой такой же с приветом…

Он покрутил пальцем у виска.

— Я не сказал, что он душевнобольной! — возразил я. — Он слышит голоса в голове.

— Что-то я не возьму в толк, — не понял Юрковский. — В чём разница? Поясните простым смертным, господин доктор.

Алфимов тоже непонимающе воззрился на меня.

— Вдруг у Можицкого и впрямь способность предугадывать несчастья, которые происходят у нас в последние дни? — попытался пояснить я.

— Если допустить подобное, — отреагировал Алфимов, — то придётся в довесок признать, что людей убивает Демон Окаменения.

— Не упрощайте, Николай! — взвинтился я.

В этот момент в кабинет заглянул доктор Госс:

— Яков Михайлович! Арестант вас к себе требуют.

— Может, адъютанта ему ещё выделим? — вознегодовал Юрковский.

— Как он? — поинтересовался я у Госса.

— Рану я присыпал, — ответил тот. — Можицкий очень возбуждён. Всё время вашу фамилию пишет и в нас бумажки швыряет.

Юрковский недовольно покачал головой и натужно кашлянул в кулак.

Можицкий выглядел неважно. Едва я появился, он сразу бросился за стол и начал писать. Заканчивая очередную мысль, узник подавал листки мне.

«Он в ярости! — значилось на первом листе. — За то, что я совершил над собой, жертв станет неизмеримо больше».

— Но зачем вы? — спросил я. — Теперь всё равно будете передавать его слова, но уже на бумаге. Ради чего было причинять себе вред?

«Я был в отчаянии, — объяснил Можицкий, — но стало хуже. За свою строптивость я отныне буду видеть его жертв заранее».

— Он будет вам их лица показывать? Называть фамилии?

Узник отрицательно помотал головой и показал пальцем на себя.

— Не понимаю.

«Я должен выйти из камеры, и Демон подведёт меня к тому, кому суждено умереть следующим».

Ближе к вечеру демон поделился с Можицким, кого собирается убить. Тот передал мне записку, что может показать несчастного. Юрковский против затеи не возражал, а точнее — ему уже было всё равно. Алфимов от участия, как он выразился — «в балагане», воздержался. Так что, сопровождать посредника демона выпало мне.

В сопровождении двух конвоиров мы с Можицким вышли из камеры. Он повернулся и пошёл по коридору. Мы двинулись за ним. На развилках арестант замирал на какое-то время, поворачивался в известную лишь ему сторону и шёл дальше. Словно он уже бывал здесь не раз. На улице мы направились к постройкам.

Уполномоченный демоном Можицкий привёл нас в офицерскую казарму, а точнее к унтер-офицеру Терёхину, который прилёг отдохнуть после дежурства. Услышав шум от конвоирских сапог, Терёхин открыл глаза и вскочил, ничего не понимая.

— Что? Что такое? — растерянно оглядывал он всех нас.

Узник показал на него рукой.

— Как ваше самочувствие, Пантелей? — спросил я его.

— На дежурстве как будто слабость почувствовалась, морозить стало, попросил пораньше подменить, — он поёжился. — А почто спрашиваете?

Какое-то время он глядел на меня, затем на Можицкого, пока до него не дошло.

— Нет!! — замотал он головой. — Почему я? За что?

Неожиданно Пантелей вскочил и бросился на узника, повалив того на дощатый пол.

— Сволочь! — кричал Терёхин, сдавливая арестанту горло. — Сам подыхай, бесово отродье!

Конвоиры насилу его оттащили. Можицкий отполз к стене, натужно кашляя, нечленораздельно мыча и бросая на Терёхина испуганные взгляды. Я попросил отвести его обратно в камеру, а унтер-офицера проводил до лазарета. Пока Госс прослушивал ему лёгкие, Пантелей пустил слезу.

Вскоре в лазарете появился Алфимов.

— Черт! — выругался он, глянув на Терёхина. — Лучшие мои люди!

— Хрипов не наблюдается, — констатировал Госс.

— Почему мы? — внезапно спросил Николай.

— То есть? — не понял я.

— Четвёртый случай заболевания. А заключённых как будто обходит стороной, — подметил Алфимов.

— И правда! — поразился я догадке. — Может ли сей факт что-то значить?

— Вне всяких сомнений, — кивнул Алфимов. — Я покумекаю, а вы вместе с Госсом постарайтесь помочь Терёхину хотя бы ещё чуток продержаться. Эх, надо было ему удавить Можицкого ко всем чертям!

Мы с Госсом рылись в медицинских справочниках, когда принесли очередное послание от Можицкого. Арестант написал, что знает, как помочь больному. Вскоре я уже находился в его камере.

«Меж демонами возник разлад. Демон Пепла пожелал выступить поперёд Демона Окаменения и стать первым. Я обещал помочь. Он спасёт жертв Демона Окаменения».

— Пока плохо понимаю, — признался я, разведя руками.

«Если не будет жертв — путь Демону Окаменения сюда закрыт. Вместо него явится Демон Пепла. Демон Окаменения поражает людей. Демон Пепла их спасает. Я могу спасти того офицера».

Юрковского я посвятить не решился — только Алфимова. По моей просьбе он тоже прибыл в лазарет, куда в сопровождении конвоиров препроводили Можицкого.

— Терёхину стало хуже, — сообщил Госс. — Температура поднялась. И ещё вот глядите, — он взял Пантелея за руку и чуть сдавил ноготь на его пальце — из-под ногтя сразу выступила капля крови.

Терёхин стонал. Можицкий подал мне лист бумаги:

— Демон требует чистую воду и спички, — произнёс я, прочитав записку.

Николай достал из кармана спички и вручил узнику. Тот забрал у меня листок бумаги, поджёг его и бросил на столик. Пепел он сгрёб в кружку воды, принесённую санитаром, и принялся туда что-то нечленораздельно нашёптывать, насколько позволял откушенный язык.

Терёхин заметался на кровати, его начало трясти. Я напрягся, глядя то на узника, то на глаза Пантелея, из которых вот-вот брызнут кровавые слёзы.

Наконец, Можицкий подошёл к унтер-офицеру, приподнял его голову и влил в рот содержимое кружки. Терёхин послушно проглотил воду с пеплом, но судороги его не утихали. Никто не проронил ни слова. Алфимов стоял у дальней стены, сложив руки на груди.

Пантелей ещё какое-то время стонал и трясся, но постепенно затих. О том, что он жив, наглядно свидетельствовало тяжёлое прерывистое дыхание. Доктор Госс наложил Терёхину смоченную повязку на лоб. Николай также молчком покинул лазарет. Лицо его было мрачным.

Через два дня Пантелей Терёхин встал с больничной койки в совершенном здравии и вернулся к службе. Можицкий же переквалифицировался в спасителя — взял за правило два или три раза в неделю призывать меня, выходить из камеры и предотвращать смерти. Демон Пепла, в отличие от своего окаменелого собрата, упростил нам задачу — излечивать людей Можицкий стал заранее, не дожидаясь признаков хвори. Среди жертв теперь попадались и заключённые, что противоречило закономерности, некогда подмеченной Алфимовым. Узникам целебное снадобье, то бишь, горелую бумагу, просто подмешивали в еду.

Прошёл почти целый месяц с тех пор, как смерти от неизвестного недуга прекратились. Благодаря Можицкому, Демону Пепла или ещё кому-то. Госс давно уехал, так ни в чём и не разобравшись.

В один из дней меня вызвал к себе Юрковский.

— Долго мы ещё будем терпеть этого целителя? — негодовал он. — Согласитесь, что всё время так продолжаться не может.

— Впору уже меня гнать в шею за ненадобностью, — невесело усмехнулся я.

— Алфимову удалось что-нибудь разузнать? От него самого подробностей не добьёшься.

— Мы с ним давно уже не обсуждали, — признался я. — В наших с Можицким походах по крепости он, по понятным причинам, не участвует.

— Щегольков доложил, что Николай к нему в библиотеку зачастил в последнее время. А Можицкий что говорит?

— Ничего, — улыбнулся я, — он всё больше пишет.

— О чём же? — Юрковский едва сдержал кашель. Лицо его при этом побагровело.

— Ожидает, что со дня на день Демон Пепла переселится в его тело.

— Тьфу! — Тимофей Кондратьевич не жаловал подобную чепуху.

— Почти ничего не ест, осунулся, — продолжал я.

— А что так?

— Переживает, что демон этот лишь прикидывается полезным. А на самом деле принесёт нам всем большое зло.

— Кто-то один из нас: либо я, либо господин Можицкий должен в результате всей этой тёмной истории переселиться в палату буйнопомешанных, — Юрковский тяжело вздохнул.

— Яков! — окликнул меня во дворе Алфимов, когда я возвращался от начальника.

— Давненько тебя не видел, Николай, — обрадовался я, пожимая ему руку. — Выглядишь, как будто пару дней не спал.

— Есть такое дело, — устало кивнул он. — Разговор у меня к тебе серьёзный. Присядем.

Мы уселись на скамейку.

— Если не ошибаюсь, вы с Можицким недавно чудесным образом исцелили господина Логрезе? — приступил он к делу.

— Ты и меня уже за компанию в шарлатаны записал! — усмехнулся я.

— Да причём здесь ты, — покачал головой Николай.

— Логрезе — это который с особыми условиями содержания? — припомнил я вчерашнего «пациента» Можицкого.

— Так точно, — подтвердил Николай. — Я сейчас приставил к нему своих проверенных людей…

— Для чего?

— Дослушай, — он был необычайно серьёзен. — Если вдруг кто-то справится у тебя о здоровье Логрезе, отвечай, что ему совсем худо.

— Но…

— Делай, как я говорю, пожалуйста! — Николай был неумолим. — И самое главное — обязательно запомни, кто у тебя о нём справлялся помимо Можицкого. К чудотворцу этому без меня больше не ходи. Если я всё верно рассчитал, он захочет свидеться с тобой завтра.

— Так и есть, — удивлённо подтвердил я, — уже прислал мне записку.

— Пойдём тогда к нему вместе. Ты всё хорошо понял?

— Я вообще ничего не понял, Николай, — признался я.

— Поверь, так надо, — устало произнёс он. — В самое ближайшее время всё узнаешь, а сейчас я вынужден упасть в койку и провалиться в беспамятство на несколько часов.

— Лучше до утра — мой тебе профессиональный совет. Как от шарлатана со стажем.

Алфимов, скорее всего, внял моему совету, а вот я после разговора с ним уснуть не мог совершенно. То, что Николай движется в правильном направлении, не вызывало никаких сомнений. Но даже малая часть услышанного наводила на мысль, что истинная подоплёка затянувшейся истории с демонами даже приблизительно не сходится с моими представлениями о ней.

Поутру, заглянув в лазарет, я наткнулся там на унтер-офицера Терёхина.

— Яков Михайлович! — радушно поприветствовал он меня, вскакивая со стула и снимая фуражку. — Решил вот заглянуть, а то всё времени не хватало. Мельком вас вижу, такой занятый вы постоянно. Подумал, что с утреца правильнее будет.

— Как ваше самочувствие, Пантелей? — поинтересовался я.

— Не жалуюсь и хочу лишний раз поблагодарить. Спасли вы меня от смерти мучительной.

— Не меня благодари, Пантелей, не меня, — улыбнулся я.

— Да, да, — закивал унтер-офицер, — а ведь я его, признаться, чуть было того, не придушил. А вышло вон как. Но и вам я по гроб жизни. Не позволь вы тогда сумасшедшему этому пойло мне в глотку влить — лежал бы я сейчас на кладбище, червя потчевал.

— Выходит, сумасшедший он, по-твоему разумению? — поинтересовался я.

— Мне неведомо, — пожал плечами Терёхин. — Главное — гибнуть народ честной перестал.

— И не только честной, — усмехнулся я. — Арестантов Можицкий тоже спасает.

— Знаю, — кивнул Терёхин, и я обратил внимание, как он мнёт в руках фуражку. — Слыхал — вы даже особого одного навещали. Как же его, нерусская такая фамилия…

— Логрезе, — подсказал я.

— Точно. Как он, кстати?

Я хотел было, не задумываясь, ответить, что всё в порядке, как вдруг вспомнил вчерашнее предупреждение Алфимова. «Пантелей Терёхин, образцовый офицер! Зачем же ты спрашиваешь?» Кровь прилила к моему лицу, я на время потерял дар речи.

— Что с вами, Яков Михайлович? — обеспокоился унтер-офицер.

— Хорошо, что ты напомнил мне Пантелей, — вымолвил я, вспоминая наказ Николая. — Господину Логрезе отчего-то Можицкий помочь не смог. Даже не знаю — в чём дело. Ему хуже и хуже с каждым часом. Побегу, проведаю…

— А чего же он не в лазарете? — не отставал от меня Терёхин.

— Особым не положено, ты же знаешь.

— И то верно, — согласился унтер-офицер. — Я бы на вашем месте Можицкого ещё разок к нему привёл — небось напутал чего, в голове-то у него ветер гуляет, демоны шастают.

— Так и сделаю, Пантелей, а сейчас извини…, — я ускорил шаг.

— Удачи, Яков Михайлович! — отставая, Пантелей помахал мне вслед измятой от волнения фуражкой.

Алфимова, к счастью, удалось отыскать быстро. Тот снова выглядел бодрым и деятельным.

— Терёхин Пантелей! — выпалил я, едва подбежав к Николаю.

— Я так и думал! — потёр он ладони.

— Неужто он? — изумился я.

— Он самый, — кивнул Алфимов, — каким бы диким это не показалось.

— Но зачем?

— Позже, Яков Михалыч, вопросы позже, — он увлёк меня к лестнице на второй этаж. — Он о чём-нибудь просил тебя? Давал советы?

— Советовал привести Можицкого к Логрезе ещё раз.

— Всё сходится! — ликовал Алфимов.

Но у меня в голове ничего не складывалось, и пока я мучился догадками, мы оказались в камере Можицкого.

— Что же вы, господин чудотворец, вашему последнему подопечному не помогли? — заявил арестанту Николай.

Можицкий непонимающе захлопал глазами.

— Господин Логрезе лежит в своей камере, — продолжал Алфимов, — вскрикивает, подушку зубами рвёт, его трясёт от озноба.

Мне отчётливо увиделось, как глаза Можицкого на миг вспыхнули. Не утаилось это и от взора Николая. Узник подсел к столу, набросал несколько строк и протянул нам:

«Демону Окаменения удалось отвлечь и обмануть Демона Пепла. Но сейчас всё прояснилось, и мы должны вылечить Логрезе. Мало времени!»

Прочитав, я ожидал реакции Николая, ибо он так и не успел посвятить меня в свои планы.

— Тогда отправляемся к нему немедля, — решительно заявил Алфимов.

В предыдущий раз Можицкий дошёл лишь до дверей заключённого Логрезе. Снадобье подмешали тому в еду. Сейчас же Алфимов дал указание пропустить нас внутрь. Камера для особых условий содержания выгодно отличалась от душной кельи, в которой держали нашего «целителя». Она была просторнее, вместо убогого столика здесь находился приличный секретер, а возле удобной кровати стояла тумбочка.

Но Можицкого повергла в смятение не разница в уровнях комфорта. Логрезе восседал на кресле целый и невредимый без малейших признаков недомогания. Можицкий замер, как вкопанный, а оба конвоира на всякий случай встали по обе стороны от обитателя камеры.

— Удивлены, господин чародей? — ухмыльнулся Алфимов и обратился к Логрезе: — Узнаёте этого человека?

— Безусловно, — ответил тот с небольшим акцентом, — этот господин — мой заклятый враг. Его единственная цель — убить меня.

Лицо Можицкого исказила ярость, он бросился к Логрезе, но конвоиры, заранее подготовленные к подобному исходу, тут же его скрутили.

— Увести и никого к нему не пускать. Исключить любые контакты, — распорядился Николай. — Это его настоящая фамилия?

— Да, — подтвердил Логрезе, пока мычащего Можицкого грубо выволакивали наружу. — Он поляк.

— Для меня осталась загадкой причина его ненависти к вашей персоне, — произнёс Алфимов. — Не проясните вкратце?

Николаю и мне не особо верилось, что пролить свет на произошедшие тёмные делишки получится быстро, поэтому мы присели на стул и кровать.

— Мы с Можицким в разное время присягнули некоему Ордену, — начал Логрезе. — Организация эта разбросана по всему миру. Вступая в неё, даёшь клятву. После этого Орден в любой момент времени может отдать приказ, который ты обязан исполнить, не взирая ни на что. Чаще всего требуется помощь попавшим в беду другим членам Ордена. Почти никогда не примешивалась политика.

Он встал с кресла и подошёл к секретеру, продолжая стоять к нам спиной и заложив руки за спину:

— Пока во мне бурлила молодая кровь, я готов был ради Ордена на всё. Но с годами, обзаведясь семьёй, друзьями, рассуждаешь уже совершенно иными категориями. Как вы поняли, настал день, когда я отказался выполнить один из приказов.

— За неподчинение ждёт неминуемая смерть? — догадался я.

— Да, — Логрезе взял с секретера фотографию в рамке. — Мне удалось спрятать свою семью, расставшись с любимыми людьми навсегда. Можицкий — один из фанатиков. Он долго шёл за мной по следу и однажды едва не настиг. О вашей крепости я был наслышан и решил, что лучшего убежища не сыскать. Но, как видите, они едва не добрались до меня и здесь.